Таинственный остров

В35 Таинственный остров. Школа робинзонов: Романы. Пер. с франц.— СПб.: Издательство „Logos”, 1999.— 720 с: ил. (Б-ка П. П. Сойкина). ISBN 5-87288-172-Х

„Таинственный остров” — один из самых известных романов Жюля Верна, которым зачитывалось не одно поколение подростков.

История о пятерых смельчаках, которые на воздушном шаре вырвались из плена, попали в бурю, оказались на необитаемом острове и сумели прожить на нем несколько лет, создав своим трудом необходимые для жизни условия, до сих пор находит отклик в сердцах читателей.

„Школа робинзонов” — занимательная история о молодом богаче Годфрее Моргане, пожелавшем перед свадьбой предпринять морское путешествие и „оказавшемся” на необитаемом острове.

Книга представляет интерес для широкого круга читателей, особенно для детей среднего и старшего школьного возраста.

ЗЛОПОЛУЧНЫЕ АЭРОНАВТЫ

ГЛАВА I

— Хуже, мистер Кир,— мы падаем. — Бога ради, выкидывайте балласт!

Вдруг громко и отчетливо послышалось следующее приказание:

Такие слова оглашали воздух над необозримой пустыней вод Тихого океана, около четырех часов пополудни, 23 марта 1865 года.

Навряд ли мог кто-либо позабыть страшный северо-восточный ураган, разразившийся в этом году во время равноденствия, когда барометр опустился на семьсот десять миллиметров. Этот ураган длился с 17 по 25 марта.

Он произвел страшные опустошения в Америке, в Европе, в Азии, в направлении, близком к экватору, {7} начиная от тридцать пятой параллели северной широты к сороковой южной широты, на пространстве шириною в тысячу восемьсот миль. Разрушенные города, вырванные с корнем деревья, земли, залитые потоками, сотни кораблей, выброшенных на берег, тысячи людей, погибших на суше и на воде — были последствием этого урагана. Он превосходил разрушительность двух ураганов, столь ужасно опустошивших Гаванну и Гваделупу, первый — 25 октября 1810 г., второй — 26 июня 1825 г.

И вот, когда это ужасное явление происходило на земле и на море, страшная драма разыгралась и в взволнованных воздушных пространствах.

Аэростат, уносимый вихрем со скоростью девяносто миль в час, летел и вращался, как волчок, в вихревой воронке.

В корзине, привязанной к шару, сидело пять пассажиров, едва видимых среди густого тумана, спускавшегося до самой поверхности океана.

Откуда несся этот аэростат, отданный в забаву свирепствующему урагану? С какого пункта земного шара он поднялся в заоблачные высоты? Очевидно, он не мог вылететь во время урагана, который беспрерывно длился уже пять дней и первые признаки которого обнаружились 18 марта. С достаточным основанием можно было утверждать, что шар несся очень издалека, так как ежедневно пролетал не менее двух тысяч миль.

Пассажиры не имели верного представления о скорости их движения и не имели даже средств определить пройденное ими расстояние от места подъема шара. Двигаясь и вращаясь с невероятной быстротой, они не чувствовали, не сознавали этого движения, находясь, как бы в покое. Их взоры не могли проникнуть сквозь густой окружавший их туман. Вокруг было так темно, что они не могли даже определить, день или ночь в настоящий момент. Ни малейший проблеск света, равно как и шум населенной земли, и яростный рев океана не могли дойти до них сквозь густую мглу тумана, пока они быстро неслись в верхних слоях воздуха. Но, когда они стали быстро опускаться, рев и вой океана возвестили им об опасности.

Вслед за раздавшимся приказом „все дол ой”, оружие, {8} боевые и съестные припасы были быстро выброшены за борт, и шар снова взвился на высоту четырех тысяч пятисот футов. Теперь, убедившись, что под ними море, и сознавая, что опасность гораздо меньше вверху, нежели внизу, пассажиры не задумывались бросить за борт даже самые необходимые им предметы, самого ничтожного веса, стараясь воспользоваться подъемной силой аэростата, поддерживающего их над бездной.

Ночь прошла среди такого нервного напряжения, которое могут только выдержать самые отважные души.

Но вот рассвело. С наступлением дня ураган стих, словно утомленный. Весь день 24 марта барометр указывал на перемену погоды к лучшему. На заре более плотные облака поднялись выше. Через несколько часов смерч расширился и порвался. Ураган перешел в свежий ветер, и быстрота передвижения атмосферных слоев уменьшилась наполовину.

К одиннадцати часам утра нижний слой воздуха значительно очистился. В атмосфере почувствовалась та прозрачная влажность, которая наблюдается после сильных воздушных пертурбаций. Казалось, ураган прекратился. Весьма возможно, что после разрыва смерча, буря разрешилась электрическими разрядами; так случается с тайфунами Индийского океана.

Примерно в это же время шар снова стал опускаться, но медленно, и опустился до нижнего слоя воздуха, где продолжал держаться. Он значительно уменьшился в объеме и продолжал мало-помалу уменьшаться; его оболочка удлинялась и вытягивалась, переходя из сферической в овальную форму.

К полудню шар находился уже не более чем в двух тысячах футов над поверхностью воды. Теперь он вмещал в себя всего пятьдесят тысяч кубических футов; впрочем, его подъемная сила давала еще возможность довольно продолжительное время плыть в горизонтальном направлении на определенной высоте от поверхности моря.

Пассажиры выбросили не только последние предметы, обременявшие корзину, но и все до малейших вещей, находившихся у них в карманах. Один из них, взобравшись на обруч, соединявший веревки сетки, старался, с целью не допустить выхода газа, закрепить надежнее клапан. {9}

Выяснилось, что оболочка шара повреждена и он не может долго держаться в воздухе: не хватало газа.

Да, под ними не было ни материка, ни даже острова, нигде не виднелось ни одного местечка, точки, за что бы мог зацепиться якорь.

Внизу расстилалось необъятное море, волны которого бились и кипели. Это был океан без видимых пределов, даже для них, смотревших с высоты, с которой взор охватывал пространство на сорок миль по прямой линии. Повсюду виднелась лишь безбрежная водяная равнина, изрытая ураганом и покрытая белой пеной кипящих волн. И нигде не видно ни клочка земли, ни признака корабля.

Необходимо было остановить падение аэростата во что бы то ни стало, чтобы не упасть в волны,— вот о чем и хлопотали все пять пассажиров. Однако, несмотря на все их старания, шар продолжал опускаться и в то же время нестись с чрезвычайной быстротой по направлению ветра — с северо-востока на юго-запад.

Положение несчастных было ужасно! Усилия их были напрасны, шар им не повиновался. Его оболочка опадала все более и более, морщилась и трепетала. Газ выходил со свистом, и не было никакой возможности его удержать. Падение ускорялось заметно; в час пополудни корзина висела уже не выше чем в шестидесяти футах над волнами.

Выбросив все до последней мелочи, можно было еще продержаться некоторое время в воздухе, но это только отсрочило бы неизбежную развязку. Если до вечера не появился бы какой-нибудь берег, то аэростат с пассажирами неминуемо погиб бы в волнах.

Единственно оставшееся им средство было употреблено в последнюю минуту. Пассажиры были люди отважные и умели смотреть смерти прямо в глаза. Ни малейшего признака малодушия не было выражено ни одним.

Они решились бороться до последней секунды и напрягать все усилия, лишь бы отдалить неизбежную катастрофу. Лодка, в которой они помещались, была обыкновенной корзиной из ивовых прутьев и, следовательно, не представляла ни малейшей надежды удержаться на воде. {10}

В два часа аэростат находился не более чем в четырехстах футах над волнами.

В эту минуту раздался энергичный голос человека, полного самообладания и не знающего страха.

Ему отвечали голоса столь же мужественных товарищей.

— Хватайтесь за сетку!.. Корзину в море! Действительно, это было единственное, но уже и последнее средство уменьшить вес шара. Веревки, держащие корзину, были обрезаны. Шар взлетел на две тысячи футов.

Пять пассажиров вскарабкались на обруч и, держась за сетку под обручем, смотрели в пропасть.

Известно, что аэростаты обладают крайней чувствительностью по отношению к тому грузу, который поднимают; достаточно выбросить самую легкую вещь, чтобы вызвать в шаре подъем по вертикальной линии.

Аэростат, плавающий в воздухе, проявляет эту чувствительность, как химические весы математической точности; если его освободить от значительной тяжести, он взлетит вверх, как ракета.

Но, продержавшись некоторое время на страшной высоте, шар снова стал опускаться. Газ вылетал через разорванную оболочку.

Пассажиры исполнили все, что было в их силах. С этих пор никакие человеческие усилия не могли уже их спасти; оставалась единственная надежда на Бога.

В четыре часа шар был не более чем в пятидесяти футах над поверхностью моря.

Неожиданно громко залаяла собака, сопровождавшая воздухоплавателей. Она держалась возле хозяина, также уцепившись за сетку. {11}

— Топ видит что-то! — воскликнул один из пассажиров. Вскоре раздался голос одного из воздухоплавателей.

Шар, неизменно увлекаемый к юго-западу, начиная с рассвета, пролетел значительное расстояние, которое можно считать в сотни миль, и вот на юго-западе действительно показалось очертание земли.

Однако земля находилась еще далеко, милях в тридцати, следовательно, необходим был почти час, чтобы достигнуть ее, при условии, что шар будет нестись на нее прямо.

Час! Хватит ли столько газа, чтобы раньше не упасть в море?

Вот страшный вопрос. Пассажиры уже явственно видели твердую почву, до которой надо было добраться, чтобы спастись. Они не знали, материк ли это или остров, так как не знали даже, в какую страну света унес их ураган. Но достигнуть этой земли было необходимо — все равно, обитаема она или нет, гостеприимна или враждебна.

В четыре часа стало понятно, что шар не может держаться более. Гребни высоких волн не раз уже достигали до его сетки, смачивая ее и тем самым увеличивая ее вес. Шар волочился уже едва-едва, словно птица, раненная в крыло.

До земли оставалось уже не более мили. Истощенный, весь в складках, шар сохранял в своей верхней части весьма незначительное количество газа.

Держащиеся за сетку были слишком тяжелы для него, и все вскоре погрузились до пояса в бушующие волны. Оболочка шара обратилась как бы в парус, и пловцы, гонимые ветром, понеслись словно на корабле. Снова вспыхнула надежда Может быть, несчастным удастся достигнуть земли!

Всего каких-нибудь двести сажен отделяло их от берега, как внезапно раздались страшные крики, вырвавшиеся из четырех грудей разом... Шар, который, по-видимому, уже не мог подняться, вдруг неожиданно рванулся вверх, так как сильный удар волны сбросил одного из пассажиров. Облегченный шар взлетел на полторы тысячи футов, где попал в воздушное {12} течение, которое понесло его не прямо к берегу, а параллельно ему. Но минуты через две он стал опускаться, приближаясь к берегу, и наконец опустился на прибрежный песок, куда не достигали волны.

В корзине было пять человек и собака, а шар выбросил на берег только четверых людей.

Недостающего пассажира, очевидно, смыла волна, ударившая в шар.

Едва четыре воздухоплавателя спустились на землю, как все, подумав об исчезнувшем, в один голос воскликнули:

— Он может еще доплыть! Спасем, спасем его! — и бросились бежать к морю.

ГЛАВА II

Эпизод из войны за освобождение.— Инженер Кир Смитт.— Гедеон Спилетт.— Негр Наб.— Моряк Пенкрофф.— Юноша Герберт.— Неожиданное предложение.— Свидание в 10 часов вечера.— Бегство во время урагана.

Эти люди, которых буря выбросила на берег, не были ни воздухоплавателями по профессии, ни любителями воздушных путешествий. Это были военнопленные, которые, благодаря своей решимости и отваге, воспользовались хотя и не совсем подходящим случаем возвратить себе свободу. Сто раз они были обречены на гибель, сто раз аэростат мог их отдать в жертву океану. Однако судьба предназначила им другую участь.

20 марта, покинув Ричмонд, осажденный войсками генерала Уллиса Гранта, они очутились в семи тысячах миль от этого главного города штата Виргинии и главной крепости сепаратистов. Их воздушное путешествие продолжалось пять суток.

Вот при каких необычайных обстоятельствах удалось пленникам бежать — бегство, которое окончилось катастрофой и исчезновением одного из потерпевших крушение аэронавтов. {13}

В феврале 1865 года, во время упорных, но тщетных попыток генерала Гранта овладеть Ричмондом многие из офицеров его армии были взяты в плен и отведены в крепость. Одним из таких пленных оказался некий Кир Смитт, служивший в главном штабе федеральных войск, или северян.

Кир Смитт, уроженец Массачусетса, получил основательное инженерное образование и считался в Америке выдающимся инженером. Последнее сказывалось и в том, что ему федеративное правительство вручило важный пост управляющего железными дорогами, которые играли большую роль в текущей войне.

Кир Смитт был истый североамериканец, сухопарый, лет около сорока пяти, с коротко остриженной головой, по-военному обритый, кроме усов, и уже значительно поседевший. Его голова обращала на себя внимание: ее можно было бы назвать нумизматической или медальерной, ибо такие лица встречаются только на медалях или монетах. Действительно, черты его лица были весьма характерны: живые, горящие, проницательные глаза, серьезный, редко улыбающийся рот — вот черты, которые обличали ум и отвагу. Он принадлежал к числу тех инженеров, которые начинали свою карьеру, несмотря на специальное высшее образование, с мотыги и лопаты, и оканчивали, подобно генералам, выслужившимся из нижних чинов. Он обладал солидными научными познаниями, был физически сильным и выносливым. Будучи одинаково как человеком мысли, так и труда, благодаря своим способностям, он всегда легко справлялся с любым делом и не знал неудачи в силу своей изумительной настойчивости в достижении поставленной цели. Суровая школа, которую он прошел, выработала в нем твердый характер и приучила не терять самообладания даже в самые критические минуты. Все данные, совокупность которых составляет человеческую энергию, получили в нем самое благоприятное сочетание: умственная и физическая энергия, целеустремленность и из них ярче всего обнаруживались живая деятельность и сила воли. К нему вполне подходил девиз Вильгельма Оранского: „Мне не нужно надеяться для того, чтобы предпринимать, не нужно успеха, чтобы действовать настойчиво”.

Ко всем этим качествам Кира Смитта надо {14} присоединить его изумительную смелость: он был олицетворением отваги, участвовал почти во всех сражениях во время междоусобной войны, которую федералисты вели за освобождение негров.

Поступив на службу под начальством Уллиса Гранта в ряды иллинойских волонтеров, отважный инженер сражался при Падеках, при Бельмонте, при Питсбурге-Лэндинге, при осаде Коринфа, при Порт-Гибсоне, на Черной реке, на Чатонге, при Уильдернессе, на Потамаке — везде одинаково храбро, смело, пренебрегая смертью. Это был солдат, достойный своего генерала, который с гордостью говорил: „Я никогда не считаю убитых — для меня важно лишь достижение цели”. Сто раз следовало Киру Смитту быть в числе тех, численностью которых не интересовался ужасный Грант, но, несмотря на это, судьба его щадила до большого сражения под Ричмондом, в котором он был ранен и взят беспомощным в плен на поле сражения.

В том же сражении, почти одновременно с Киром Смиггом, попал в плен к южанам корреспондент „New-York Herold”, Гедеон Спилетт, на которого возложено было редакцией газеты следить за действиями армии федералистов.

Гедеон Спилетт принадлежал к числу тех знаменитых английских и американских корреспондентов, с которыми мы до известной степени знакомы в лице Стенли и других, изумлявших весь мир своим настойчивым преодолеванием всевозможных препятствий, лишь бы получить точные сведения и передать в газету в возможно скорейшем времени. Большие американские газеты, вроде „New-York Herold”, по своему значению приравнивают к державным, и их главные корреспонденты не только пользуются представительством, но и считаются важными персонами. Гедеон Спилетт находился в числе этих специальных корреспондентов.

Человек энергичный, умный, решительный, ловивший чужую мысль на лету, способный на все, посетивший все части земного шара, солдат и художник в одно и то же время, разумный в совете, решительный на деле, не останавливающийся перед какими-либо трудностями, не знавший ни усталости, ни опасности, когда надо было добыть нужные сведения, {15} чтобы послать обстоятельную корреспонденцию в газету; исполненный неустрашимости в собирании сведений, одаренный наблюдательностью; постоянно прекрасно осведомленный обо всем, входящем в круг его деятельности, не признающий существования чего-либо неведомого и невозможного. Вот вам Гедеон Спилетт. Он обладал к тому же способностью всегда быть там, где совершалось что-либо, приковывающее общественный интерес, составлять заметки под свист и жужжание пуль, писать хронику под рев ядер и шипение гранат, причем не только относился с презрением к опасностям, но даже видел в них приятное приключение.

Он также участвовал во всех сражениях, находясь впереди боевой линии с револьвером в одной руке, с записной книжкой в другой. Карандаш его никогда не дрожал, хотя бы кругом визжала картечь.

Спилетт никогда не обременял телеграфную проволоку беспрестанными телеграммами, по примеру тех, которые говорят, когда нечего говорить; каждая из его кратких, ясных, отчетливых заметок сообщала всегда какое-нибудь важное обстоятельство.

Он не был лишен юмора, пожалуй, с примесью чудачества. Ради того, чтобы удержать за собой место для подачи телеграмм, он однажды в продолжение двух часов передавал по телеграфу текст первой главы Библии; правда, эта оригинальная фантазия обошлась редакции в две тысячи долларов, но зато „Нью-Йорк Герольд” первый сообщил самые точные сведения.

Гедеону Спилетту уже шел сороковой год: он отличался высоким ростом, его лицо украшали типичные английские бакенбарды светло-русого цвета, взор поражал быстрой подвижностью, как у человека, привыкшего мгновенно схватывать все подробности самого сложного дела. При необыкновенно крепком сложении, он закалился во всех климатах, подобно полосе стали в холодной воде.

Уже десять лет, как Гедеон Спилетт состоял ревностным сотрудником „Нью-Йорк Герольда”, обогащая газету своими хрониками и рисунками, так как он одинаково искусно владел и пером, и карандашом.

Его захватили в плен в то время, когда он писал заметки и набрасывал рисунок битвы. Последние его {16} слова в записной книжке были следующие: „В меня целится южанин и...” Южанин промахнулся, это так и должно было случиться, так как Спилетт „имел привычку выходить из сражения без малейшей царапины”.

Кир Смитт и Гедеон Спилетт, знавшие друг друга только по имени, оба были отведены в Ричмонд. Инженер быстро оправился от раны и во время лечения познакомился с корреспондентом. Они вскоре стали добрыми приятелями, вполне оценив друг друга, их обоих охватило страстное стремление бежать во что бы то ни стало из плена с целью присоединиться к войскам генерала Гранта и продолжать сражаться за освобождение негров, и это бегство стало их idee fix.

Итак, два северянина решили воспользоваться первым подходящим случаем. Хотя они оставались в городе на свободе, рассчитывать на удачное бегство было невозможно, так как Ричмонд строго охранялся цепью аванпостов.

Вскоре по выздоровлении Кира Смитта к нему явился его слуга, преданный своему господину всей душой. Это был негр, родившийся в имении инженера. Хотя родители его были рабы, но он сам с молодых лет, благодаря Киру Смитту, стал вольноотпущенником. Раб, выйдя на волю, еще сильнее привязался к своему господину, решил на веки оставаться его слугой и охотно готов был пожертвовать за него своей жизнью. Ему шел тридцатый год; звали его Навуходоносор, но он откликался только на сокращенное и фамильярное Наб; он был умен, силен, проверен, расторопен, кроток, веселого нрава, неизменно услужлив и добр.

Когда Наб узнал, что его господин попал в плен, он, не колеблясь, в тот же час выехал из Массачусетса в Ричмонд и, благодаря своей хитрости и ловкости, двадцать раз рискуя поплатиться жизнью, очутился в осажденном городе. Трудно выразить большую радость Кира Смитта, встретившего своего верного слугу, и радость Наба, увидевшего своего обожаемого господина.

Но если Набу удалось пробраться в Ричмонд с риском для жизни, то только потому, что южане далеко не так строго следили за входившими в {17} осажденный город, по сравнению с тем надзором, какой применялся по отношению к военнопленным. Нужен был необыкновенный случай, который давал хотя бы ничтожный шанс на освобождение с надеждой на успех, и такой случай не только не представлялся, но и не создавался даже в воображении инженера и корреспондента.

Генерал Грант продолжал вести так же энергично свои военные операции. Победа под Питсбургом обошлась ему очень дорого. К нему присоединились силы Ботлера, тем не менее никакого ощутимого результата под Ричмондом достигнуто не было и ничто не предвещало, чтобы осажденный город сдался.

Деятельный корреспондент знаменитой газеты, которому плен не доставлял никаких интересных заметок, скучал невыразимо; единственная мысль об освобождении из плена сверлила его мозг. Он не раз пытался бежать, и всякий раз его останавливали непреодолимые препятствия.

Осада продолжалась. Если пленные сгорали нетерпением поскорее освободиться, с целью снова вступить в ряды армии Гранта, то с не меньшим нетерпением ожидали осажденные наступления того дня или ночи, когда можно будет выйти из города и присоединиться к сепаратистской армии; в числе последних находился некий южанин Джонатан Фарстер, человек самого решительного, почти отчаянного характера.

Весьма понятно что, если пленные северяне не могли выйти из города, то тем более являлось это немыслимым для осажденных войск армии южан; северяне зорко за ними следили. Губернатор Ричмонда уже давно не имел возможности сноситься с генералом Ли, а было чрезвычайно важно дать знать о положении города, чтобы ускорить присылку вспомогательного корпуса.

Тогда Джонатана Фарстера осенила мысль подняться на воздушном шаре, перелететь через полосу, занятую неприятельскими войсками, и добраться в лагерь сепаратистов. Губернатор одобрил эту смелую мысль.

Шар был сделан и отдан в распоряжение Фарстера, вместе с которым отправлялись в воздушное путешествие пять его товарищей. Все они запаслись оружием {18} на случай обороны при преждевременном спуске и съестными припасами, если бы их путешествие оказалось продолжительным.

Пуск шара назначен был на 18 марта; он должен был совершиться ночью. По расчету аэронавты предполагали в несколько часов достигнуть главной квартиры генерала Ли.

Однако, вопреки ожиданию, хотя ветер на 18-е число и сохранил северо-западное направление, но дул сильно, порывисто, и можно было ожидать, что начнется буря и даже в ураган. Так и случилось; вскоре разразилась такая буря, что Фарстеру пришлось отложить свой вылет, дабы не рисковать аэростатом и теми, кто должен был улететь на нем среди яростных порывов стихии.

Однако шар наполнили газом на большой Рич-мондской площади; он был вполне подготовлен для подъема и ожидал лишь уменьшения ветра.

18-го и 19-го буря продолжала свирепствовать. Шар с большим трудом удавалось удерживать; сильные порывы ветра заставляли его метаться и ложиться на землю. В ночь с 19-го на 20-е буря продолжалась, а к утру она перешла в ураган. Запуск шара был невозможен.

В этот день в одной из улиц Ричмонда к Киру Смитту подошел какой-то незнакомец. Это был моряк по имени Пенкрофф, человек в возрасте сорока пяти лет, мощного сложения, с обожженным солнцем и обветренным лицом весьма добродушного выражения и с умными, мигающими глазами. Уроженец Северной Америки, он плавал по всем морям земного шара и испытал все приключения, какие только выпадают на долю обыкновенного смертного. В начале нынешнего года Пенкрофф прибыл по делам в Ричмонд из Нью-Джерси вместе с пятнадцатилетним юношей Гербертом Брауном, сыном его капитана, сиротою, которого он любил как родное дитя. Не имея возможности выбраться из города при начале осады, он должен был, к великому своему огорчению, до сих пор оставаться в нем; все его помыслы также сосредоточивались на измышлении какого-либо способа освободиться из плена. Он знал инженера Кира Смитта только по имени, но инстинктивно понимал, с каким нетерпением тот сдерживал свою досаду; вот почему, не {19} колеблясь, он подошел к нему и смело обратился с таким вопросом:

— Мистер Смитт, вам достаточно наскучил Ричмонд?

— Мистер Смитт, желаете убежать? — добавил вполголоса Пенкрофф.

— Как и когда? — спросил с живостью инженер; можно утверждать, что этот вопрос у него вырвался невольно, так как он не успел еще рассмотреть незнакомца. Однако, продолжая вглядываться проницательным взглядом в честное лицо моряка, он не мог усомниться в порядочности своего собеседника.

— Кто вы? — спросил он. Пенкрофф назвал себя.

— Хорошо! — воскликнул Кир Смитт.— Какой же способ вы мне укажете для побега?

— А вот этот лентяй, который, как видите, все валяется на боку. Мне кажется, что он ждет, чтобы мы ему дали свободу...

Моряк не окончил фразы; в этом и не было надобности: инженер уловил мысль с первого слова. Он взял Пенкроффа под руку и повел его к себе.

Моряк детально изложил свой план, весьма, впрочем, простой. Предприятие, правда, было сопряжено с риском, но игра стоила свеч — риском добывалась свобода. Более того, и сам риск значительно уменьшался тем, что аэростатом будет управлять такой искусный и смелый инженер, как Кир Смитт. Если бы он, Пенкрофф, умел управлять шаром, то не задумываясь ни минуты, улетел бы, разумеется, вместе с Гербертом. Что ему ураган: он их много видел на своем веку!

Кир Смитт слушал моряка молча и внимательно, и взор его блистал надеждой. Представлялся действительно удобный случай, а инженер был не из тех, чтобы его упустить. Предложенный план сопряжен только с опасностью — стало быть исполним. Ночью, несмотря на бдительность часовых, можно подойти к шару, вскочить в корзину и быстро обрезать удерживающие шар веревки. Ураган не препятствие, а напротив, он благоприятствовал — не будь этого разгула стихий, шар давно плыл бы спокойно в воздушном океане, унося своих пассажиров куда им {20} надо. Бесспорно, представляется весьма благоприятный случай!

— Еще двое: мой друг Спилетт и мой слуга Наб.

— Стало быть, три,— сказал Пенкрофф,— а с Гербертом и со мной будет всего пять... А так как шар должен был поднять шестерых, то...

— Довольно. Мы летим! — ответил решительно Смитт.

Это „мы” относилось и к Спилетту, так как инженер был твердо убежден, что мистер Спилетт не откажется от столь заманчивого предложения. Действительно, корреспондент согласился с первого слова и вполне одобрил план; он только удивился, почему такая простая мысль не пришла ему первому в голову. Что касается Наба, то о нем и не приходится говорить: чернокожий готов был всегда следовать за своим господином.

— Итак, до вечера! — воскликнул Пенкрофф.— Мы все пятеро будем бродить по площади в качестве праздношатающихся.

— В десять часов вечера,— решил Кир Смитт.— Дай Бог, чтобы буря не стихала до нашего вылета.

Пенкрофф направился к себе, где его ожидал молодой Герберт Браун. Этот отважный юноша знал о замысле своего покровителя и с величайшим нетерпением ожидал результата его переговоров с инженером.

Итак, пятеро отважных людей решили отдать свою судьбу на волю стихии. Ураган продолжал реветь, как дикий разъяренный зверь; ни Джонатан Фарстер, ни его товарищи не смели и думать о воздушном путешествии. Погода была ужасная. Кир Смитт сильно тревожился; он опасался только одного — чтобы шар, наклоненный ветром на бок и терзаемый в сетке, не разорвался в клочья. Инженер все время бродил вокруг пустынной площади, наблюдая за аэростатом. Пенкрофф, в свою очередь, также фланировал по площади с заложенными в карманы руками, зевая временами, с видом человека, не знающего, как убить время. Он также сильно опасался, чтобы привязанный шар не стал жертвой урагана и не был бы унесен в пространство.

Наступил вечер; стало совсем темно. Густой туман {21} стлался облаками по земле. Шел дождь со снегом. Ричмонд укутывала холодная мгла. Казалось, что свирепствующий ураган хотел установить перемирие между осаждающими и осажденными, во всяком случае он заставил смолкнуть гул орудий.

Улицы были пустынны. В такую ужасную ночь не представлялось и надобности оберегать площадь, где остался шар. Очевидно, все благоприятствовало побегу пленников. Но эта буря, эта ужасная буря, она коварна!

— Скверная погода! — воскликнул Пенкрофф, нахлобучивая ладонью шляпу, которую срывал ветер,— но рано или поздно мы с тобой справимся, голубушка!

В девять с половиной часов Кир Смитт и его товарищи разными путями пришли на площадь, которая оставалась во мраке, так как газовые фонари затушило сильным ветром. Не был даже виден огромный аэростат, почти лежавший на земле. Независимо от мешков балласта, удерживавших веревки, толстый надежный канат привязывал корзину к большому железному кольцу, прикрепленному к свае, крепко вбитой в мостовую.

Пять пленников сошлись у корзины. Их никто не заметил; впрочем, темнота была такая, что они едва могли видеть друг друга.

Не проронив ни одного слова, Кир Смитт, Гедеон Спилетт, Наб и Герберт уселись в корзину, а Пенкрофф, по приказанию инженера, стал отвязывать мешки с балластом. Ловкий моряк, исполнив эту работу в несколько минут, присоединился к товарищам.

Шар держался только на канате, и Киру Смитту оставалось лишь отдать приказание к подъему.

В эту секунду в корзину одним прыжком вскочила собака. Это был Топ, славный пес, принадлежавший инженеру; сорвавшись с привязи, пес прибежал по следам своего хозяина.

Кир Смитт, опасаясь перегруза шара, решил выбросить бедное животное за борт.

— Э! — воскликнул матрос,— одним пассажиром больше, не беда, выбросим лучше два мешка балласта.

Пенкрофф отрезал канат, и шар бешено рванулся в пространство, приняв сперва косвенное направление, задев корзиной две трубы, которые свалил, и быстро исчез в стремительном полете. {22}

Ураган по-прежнему продолжал буйствовать с ужасающей силой. Всю ночь инженер не мог и подумать о спуске. Когда же рассвело, то земли не было видно: шар несся в густом облаке тумана. Пять дней аэростат находился в пространстве среди облаков. На шестой день воздух достаточно прояснился; воздушные путешественники увидали под собой безбрежное море и могли наблюдать, с какой ужасающей быстротой летит аэростат по ветру.

24 марта из пяти этих воздушных путешественников четверо были выброшены на пустынный берег в семи тысячах милях от города Ричмонда.

Пятый аэронавт, который исчез так неожиданно и на помощь которому спешили четверо спасшихся его товарищей, был не кто иной, как знаменитый инженер Кир Смитт.

ГЛАВА III

Пять часов вечера.— Кого не достает.— Отчаяние Наба.— Поиски на севере.— Островок.— Томительная ночь.— Утренний туман.— Плавание Наба.— Переправа вброд через канал.

Инженер Смитт провалился сквозь порвавшуюся сетку и упал в море. Собака исчезла вместе с ним: верное животное добровольно бросилось ему на помощь.

И все четверо, несмотря на усталость, отправились на поиски.

Бедный Наб неутешно проливал слезы горя и отчаяния, потеряв самого дорогого для него человека. Прошло не более двух минут с тех пор, как исчез Кир Смитт, до момента, когда его товарищи очутились на суше. Следовательно, была еще надежда поспеть вовремя к нему на помощь.

— Да, Наб, конечно! — ответил Гедеон Спилетт.— И мы его найдем! {23}

Слыша рев океана, моряк покачал головой. Инженер исчез в северном направлении, в полумиле от того места, где вышли его товарищи. Он упал в море, и во всяком случае ближайшее место на берегу, до которого он мог бы доплыть, должно находиться не далее полумили.

Шестой час вечера был на исходе. Подымался густой туман. Путники направились к северу по восточному берегу неизвестной земли, о географическом положении которой они не имели ни малейшего представления. Они брели по песчаной почве, усеянной камнями и, по-видимому, лишенной всякой растительности. Неровности почвы сильно затрудняли движение. Из рытвин почти на каждом шагу подымались большие птицы: одни тяжело разлетались в разных направлениях, другие — более проворные, взлетали стаями и проносились подобно облаку. Куда они улетали — за темнотой нельзя было определить. Моряку они показались чайками и рыболовами, которые резкими криками силились словно заглушить шум моря.

Путники временами останавливались, подавали голосом сигнал и потом напряженно прислушивались, не донесется ли голос инженера со стороны океана. И действительно, они правильно руководствовались тем соображением, что раз они находились поблизости от того места, где мог быть инженер, то до них донесся бы лай Топа, если бы Кир Смитт был в обморочном состоянии. Но в шуме моря и плеске волн ничего нельзя было различить, и путники продолжали идти вперед, осматривая каждое углубление на берегу.

Минут через двадцать они внезапно остановились на краю обрывавшегося берега, где сильно пенились волны. Они очутились на оконечности мыса, о который с яростью разбивались волны.

— Это мыс,— определил моряк.— Надо возвратиться; держась правой стороны, мы доберемся до твердой земли.

— Но если он там! — воскликнул Наб, указывая {24} по направлению моря, волны которого белели в темноте.

И все четверо одновременно разразились громким криком, но ответа не последовало. Выждав с минуту, они повторили оклик, и так же бесполезно. Тогда они решили идти назад по противоположной окраине мыса, где встретили такую же песчано-каменистую местность. Но моряк заметил, что почва становилась тверже, подымалась, и предположил, что берег, постепенно возвышаясь, соединяется с высоким побережьем, неясно обрисовывавшимся в тени.

На этой части берега птицы встречались реже. Море также казалось менее бурным, оно не столь сильно шумело, да и сами волны не так быстро и высоко вздымались, плеск прибоя едва слышался. Все указывало, что эта сторона мыса образовала полукруглую бухту, которую защищала от вторжения морских волн длинная оконечность мыса.

Идти далее в этом направлении, значило следовать к югу, то есть в противоположную сторону от места, где мог выйти Кир Смитт. На протяжении полутора миль берег продолжал сохранять свое направление, и не было видно, чтобы он делал крутой поворот на север. А между тем этот мыс, который они обогнули, обязательно должен был соединяться с берегом. Путники, несмотря на усталость, быстро продвигались вперед, в полной надежде встретить крутой поворот, который повел бы их в прежнем направлении.

Каково же было их отчаяние, когда, пройдя еще около двух миль, они снова увидели перед собой море! Здесь, на довольно возвышенном месте, нагроможденном скользкими камнями, они остановились.

— Мы на острове! — сказал моряк.— И прошли его с одного конца до другого.

Замечание моряка было верно. Воздухоплаватели были выброшены не на материк, даже не на остров, но на островок длиною не более двух миль и незначительной ширины.

Был ли этот бесплодный островок, усеянный камнями, лишенный растительности, жалкое убежище каких-нибудь морских птиц, частью значительного архипелага — утверждать никто не мог. Если воздухоплаватели и видели с аэростата сквозь туман землю, {25} то достаточно рассмотреть ее очертание они не могли. Только одному Пенкроффу, глаза которого привыкли к мраку, удалось уловить на западе какую-то неопределенную массу, которую он счел за возвышенный берег.

Но этого было не достаточно для заключения, к какому архипелагу принадлежит островок, нельзя было также и сойти с него, потому что кругом бушевало море, поэтому решено было отложить до завтра поиски инженера, который ни криком и вообще ничем не обнаруживал своего пребывания в этой неизвестной местности.

— Молчание Кира ничего не доказывает,— сказал Гедеон Спилетт,— он может находиться в обмороке или быть раненым, и в настоящую минуту не в состоянии отвечать. Отчаиваться не следует.

Спилетт предложил зажечь на мысе огонь, что могло служить сигналом инженеру. Но напрасно искали какое-нибудь дерево или кустарник; повсюду только песок, камни и ничего больше.

Легко представить горе Наба и его товарищей, искренне полюбивших неустрашимого и умного инженера. Горячее желание и всяческие жертвы, которые они готовы были принести, чтобы спасти, очевидно свидетельствовали об их привязанности к нему. Но что могло случиться с ним? На этот вопрос можно было двояко ответить: или он спасся и уже нашел где-нибудь убежище на берегу, или он погиб.

Наступили длинные и тяжелые часы. Стоял резкий холод, и путники живо чувствовали -его, но не обращали внимания.

Они не думали даже о минутном отдыхе. Продолжая надеяться на спасение инженера, они бродили по пустынному островку, беспрестанно возвращаясь к его северной оконечности, где они ближе всего находились к месту катастрофы. Они прислушивались, кричали, старались уловить какой-нибудь призыв или отклик; их голоса должны. быть слышны далеко, так как шум моря значительно стих и царила полная тишина.

Один из криков Наба слабо повторился. Герберт заметил это Пенкроффу и прибавил:

— Это указывает, что на западе довольно близко берег. {26}

Моряк утвердительно кивнул головой. Как же он мог не верить своим глазам? Если он заметил там хотя и не ясно землю, значит, там земля.

Но это отдаленное эхо было единственным ответом на крики Наба; все пространство островка продолжало оставаться в безмолвии.

Небо прояснялось мало-помалу. К полуночи заблистало несколько звезд, и если бы инженер находился среди своих товарищей, он бы определил, что это звезды южного полушария.

Действительно, полярная звезда не показывалась на этом новом горизонте, да и зодиакальные созвездия были не те, какие привык наблюдать глаз в северном полушарии. Прекрасный Южный Крест ярко сверкал близ зенита.

Прошла ночь. К пяти часам утра 25 марта небо стало проясняться. Горизонт оставался темным. Под первыми лучами солнца с моря поднялся туман; он был довольно густым, так что в тридцати шагах ничего не было видно. Туман свивался в большие клубы, которые медленно передвигались.

Путники не могли ничего рассмотреть вокруг. В то время, как Наб и Спилетт всматривались в море, моряк и юноша отыскивали глазами на западе берег. Но земли не было видно.

— Это ничего не значит,— заметил Пенкрофф,— если я не вижу там берега, но я чувствую его, он там, и это так же верно, как то, что мы не в Ричмонде.

Туман продержался не долго. Жаркие лучи солнца согрели атмосферу. Около половины восьмого, то есть через три четверти часа после восхода солнца, туман стал рассеиваться; он сгущался вверху и редел снизу. Островок казался упавшим с облака; затем показалось вокруг море, беспредельное на востоке, но ограниченное на западе возвышенным и крутым берегом.

Да, там была земля, там было спасение, хотя бы и на время.

Островок отделял от высокого берега пролив, шириною в полмили; было заметно, что течение в проливе быстрое, вода шумела.

Один из спутников, посоветовавшись исключительно со своим сердцем, бросился немедленно в поток, не сказав ни слова товарищам. Это был Наб. Он {27} торопился попасть на тот берег, чтобы пройти оттуда на север.

Моряк окликнул его, но напрасно. Спилетт хотел последовать примеру негра.

— Вы, мистер, хотите переправиться через этот поток? — спросил он.

— Советую подождать,— сказал моряк.— Наб и один сумеет оказать помощь своему хозяину. Если мы пустимся вплавь через этот пролив, то легко можем быть унесены сильным течением в открытое море. И если я не ошибаюсь, это отлив. Видите, песок обнажается, подождем, пока окончится отлив, и тогда, очень вероятно, что найдется брод.

— Вы правы,— согласился Спилетт.— Нам не надо разлучаться.

Наб мужественно боролся с течением; он переплывал поток наискось, плыл сильно, порывисто; его черные плечи высовывались из воды с каждым взмахом рук; хотя быстрое течение его сильно относило, но он все-таки приближался к берегу. Он переплыл пролив за полчаса и выплыл несколькими сотнями шагов выше того места, с которого бросился в воду.

Он вышел на берег у подошвы высокой гранитной стены, отряхнулся и, пустившись бежать, вскоре исчез за скалами, подымавшимися как раз против северной оконечности островка.

Товарищей Наба охватило томительное чувство опасения за него. Когда же он скрылся из виду, взоры их обратились на ту землю, где они рассчитывали найти приют и пищу. На берегу рассеяны были раковины — скудная трапеза, но все же трапеза.

Противоположный берег образовывал обширную губу, оканчивавшуюся на юге очень острым мысом, весьма пустынного вида, лишенным всякой растительности. Мыс связывался с берегом прихотливыми очертаниями, окаймленными гранитными скалами. К северу губа расширялась, образуя более вогнутый берег, в направлении с юга-запада на северо-восток и также оканчивающийся мысом. Между этими крайними точками расстояние могло быть в восемь миль. В полумиле от берега островок занимал узкую полосу, {28} шириной не более четверти мили, и своим видом походил на гиперболического кита.

Перед островком берег вырисовывался на первом плане песчаным пространством, устланным черноватыми камнями; на втором плане выступала гранитная стена высотой не менее трехсот футов. Она тянулась на расстоянии трех миль и заканчивалась резко обрывистым крылом, словно высеченным человеческой рукой. Напротив, налево, над мдоом, эта стена осыпалась призматическими обломками, понижаясь постепенно, и мало-помалу сливалась со скалами нижнего мыса.

Верхняя площадка берега была пустынна, ни одного деревца не виднелось. Это был род „столовой горы”, какие встречаются на мысе Доброй Надежды, но в меньшем масштабе; по крайней мере, такой площадка казалась с островка.

Направо, за китообразной полосой, в зелени недостатка не было. Здесь виднелся лес из больших деревьев, с вершинами, уходившими под облака, и эта зелень ласкала взор после созерцания суровых линий гранитной скалы.

Наконец, совсем на заднем плане, над площадкой, по направлению к северо-западу и на расстоянии по меньшей мере семи миль, сверкал в солнечных лучах белый купол. Это была снеговая шапка, надетая на отдаленную гору. Нельзя было решить, составляла ли эта земля остров или принадлежала материку. Но при виде этих скал, громоздившихся налево, геолог, не задумавшись, приписал бы местности вулканическое происхождение.

Гедеон Спилетт, Пенкрофф и Герберт внимательно смотрели на эту землю, на которой, может быть, им суждено прожить долгие годы и умереть, если она не лежит на пути торговых судов.

— Что скажешь, Пенкрофф,— обратился к моряку юноша.

— Во всем есть дурное и хорошее... Увидим,— ответил моряк.— Вот и отлив оканчивается. Сейчас переправимся, а ступив на тот берег, надо устроиться и отыскать мистера Смитта.

Вскоре большая часть песков, образующих ложе пролива, обнажилась; оставался узкий, неглубокий канал между островком и неизвестной землей. {29}

Гедеон Спилетт и оба его товарища разделись, положили свою одежду на голову и вошли в канал, глубина которого не превышала пяти футов. Для Герберта вода была высока, и он поплыл, как рыба. Все без затруднения достигли противоположного берега.

Здесь, быстро осушившись на солнце, они оделись в свое сухое платье и стали решать, что им делать.

ГЛАВА IV

Литодомы.— Устье реки.— „Камины ”.— Продолжение поисков.— Зеленый мыс. — Съестные припасы,— Ожидание отлива.— С высоты берега.— Доставка леса.— Возвращение на берег.

Гедеон Спилетт предложил моряку дожидаться его на месте, а сам, не теряя ни минуты, пошел торопливо вверх по берегу в том самом направлении, по которому несколько часов тому назад шел Наб. Он нервно прибавлял шаг, страстно желая узнать об участи инженера. Спилетт вскоре скрылся за скалой.

— Останься, мой милый,— уговаривал его моряк.— Нам необходимо здесь устроиться и постараться раздобыть что-нибудь посытнее этих раковин, да и друзьям нашим также надо подкрепить свои силы по возвращении. У каждого, милый мой, своя обязанность.

— Прекрасно! — воскликнул моряк.— Необходимо действовать продуманно. Мы устали, нам холодно, мы хотим есть, следовательно, нам необходимо найти приют, добыть огонь, топливо и пищу. В лесу есть дрова, в гнездах яйца, остановка за жилищем.

— Что ж,— ответил Герберт,— я поищу пещеру в этих скалах и, вероятно, найду подходящую, чтобы всем нам поместиться.

Оба они пошли вдоль стены, образуемой скалой, {30} подножием которой служила широкая полоса песка, обнаженная отливом.

Но вместо того, чтобы направиться на север, они устремились к югу. В нескольких сотнях шагов, ниже того места, где они пристали, Пенкрофф заметил узкое отверстие, которое, как он предположил, должно служить устьем ручью или речке. Найти пресную воду было весьма важно; тогда можно было поселиться по соседству с речкой; помимо того, весьма возможно, что сюда отнесло течение и Кира Смитта.

Высокая стена, как мы уже говорили, подымалась на триста футов; но она была сплошная и нигде не было видно никакой расщелины, удобной хотя бы для временного пребывания. Она составляла отвесную сторону гранитной скалы и притом столь крепкого гранита, что ни волны, ни атмосферные условия не оказывали на нее ни малейшего влияния. Над скалой летало множество птиц с длинным плоским и острым клювом; эти крикливые птицы не пугались, они видели людей в первый раз и только недоумевали, зачем люди пришли нарушить их уединение. Некоторые виды птиц оказались знакомы моряку, он заметил много „разбойников”, называемых также „поварами”, и небольших прожорливых чаек, гнездившихся во впадинах утесов. Одним ружейным выстрелом дробью в эту кучу можно было свалить множество, но ружья не было ни у Пенкроффа, ни у Герберта. Притом эти „разбойники” и чайки навряд ли были съедобны, а яйца их имеют отвратительный вкус, по словам моряка.

Герберт, идя в стороне, немного левее, нашел несколько обнаженных отливом камней, покрытых морскими водорослями и в этой траве увидел множество створчатых раковин, которыми не мог пренебречь голодный человек. Он окликнул Пенкроффа, последний не замедлил явиться.

— Ба! Это слизняки! — воскликнул моряк.— Вот чем можно заменить яйца!

— Это не слизняки,— заметил Герберт, рассматривая приставшие к камням раковины,— это литодомы.

— Тогда мы и отведаем литодомов. Пенкрофф мог положиться на юношу, который, {31} страстно любя естественные науки, много знал о явлениях природы. Отец Герберта поддерживал в нем склонность к этой науке и предоставил ему возможность слушать курсы лучших профессоров Бостона, последние полюбили любознательного, умного и трудолюбивого юношу и обогатили его солидными знаниями. В настоящем положении его знания о природе принесли самую существенную пользу и оказались очень полезными в будущем.

Литодомы имели вид продольных раковин, приставших группами весьма крепко к камням. Они принадлежали к той сверлящей породе моллюсков, которые протачивали дыры в самых твердых камнях; литодомы резко отличаются от обыкновенных раковин особой закругленной формой наружного ободка раковины.

Пенкрофф и Герберт с аппетитом насытились литодомами. К тому же извлечь внутреннее содержимое раковины не представляло ни малейшего затруднения, литодомы, согретые солнцем, сами раскрылись. Моряк и юноша глотали их, как устриц, и нашли в них резкий перцовый вкус, так что не жалели об отсутствии какой-либо приправы.

Они утолили голод, но их продолжала мучить жажда, которая еще более усилилась от употребления моллюсков, проперченных самой природой. Необходимо было найти пресную воду; не представляло сомнения, что вода находится где-нибудь здесь, в горах. Пенкрофф и Герберт на всякий случай запаслись лито-домами; набрав их в карманы, они возвратились к подошве скал.

Отойдя шагов на двести, они приблизились к отверстию, через которое, как думал моряк, должна протекать речка. В этом месте стена оказалась раздвинутой каким-то вулканическим действием. У основания образовалась крошечная бухточка, дно которой представляло довольно острый двухгранный угол. Ширина бухточки не превосходила ста футов, крутые откосы с обеих сторон возвышались на двадцать футов. Бухточка уходила в глубь материка, пробираясь между гранитных стен, постепенно понижавшихся. Затем круто сворачивала в сторону и исчезала между деревьями на расстоянии полумили. Не оставалось ни малейшего сомнения, что эта бухта — устье реки. {32}

— Вода найдена, и лес там,— воскликнул Пенкрофф, указывая на деревья.— Ну, Герберт, нам не достает только дома!

Вода в речке оказалась весьма прозрачной. Моряк убедился, что вода в настоящую минуту и именно при отливе, когда морские волны не доходили до речки, была пресная.

Весьма довольный такой находкой, Герберт начал искать пещеру, которая могла бы их приютить. Но, увы! Поиски его были тщетны. Повсюду скалы оказались сплошными, гладкими и отвесными.

Однако при самом впадении реки и несколько выше уровня встречались обвалы, но ни один из них не образовывал нишу, а неизменно представлял нагромождение огромных камней, как это часто встречается на гранитной почве, которые носят названия „Каминов”.

Пенкрофф и Герберт углублялись в скалы через гранитные коридоры, в которых не было недостатка в свете, так как он проходил в щели между монолитами, из которых иные держались чудом. Моряк предполагал, что, заделав некоторые части этих коридоров и завалив некоторые отверстия с помощью камней и песка, можно будет сделать Камины сносным жилищем за неимением другого, более подходящего. Геометрическая их фигура представляла типографский знак &, который обозначает в сокращении et caetera. Стало быть, отделив верхнее отверстие знака, через которое врывались южные и западные ветры, без сомнения, можно было сделать жилище.

— Вот и дело в шляпе,— воскликнул Пенкрофф,— и если судьба поможет нам отыскать мистера Смитта, о, я уверен, он сумеет устроить удивительный уголок из этого лабиринта.

— Мы его отыщем, Пенкрофф! — проникновенно заявил юноша,— но когда он явится сюда, то надобно, чтобы он нашел себе жилище хоть сколько-нибудь обитаемое. Оно и будет таким, если мы устроим очаг в левом коридоре, где и воспользуемся отверстием для прохода дыма.

— Все это в наших руках, дружище,— ответил весело моряк,— и эти Камины (Пенкрофф оставил за временным жилищем это название), будут к нашим услугам. Однако нам надо прежде всего запастись {33} топливом. Я полагаю, что лес не будет лишним и при заделке этих отверстий.

Герберт и Пенкрофф, выйдя из Каминов, обошли угол и направились вверх по левому берегу речки. Речка бежала быстро, унося несколько сухих, сломанных ураганом деревьев. Прилив, который уже начался, вскоре задержал разбег речки и затем заставил ее воды течь в обратном направлении. Моряк сообразил, что приливы и отливы могут им оказать большую услугу по передвижению тяжелых предметов.

Пройдя с четверть мили, наши путники дошли до того места, где река делает крутой поворот и углубляется далее влево. Роскошные деревья были покрыты зеленью, несмотря на позднюю осень, так как принадлежали к хвойным, растущим на всех широтах, начиная едва ли не с полярных стран и кончая тропическими. Молодой натуралист заметил, что здесь господствуют деодоры, порода весьма многочисленная в гималайском поясе, распространяющая легкий аромат; впрочем, деодоры давали место разместиться группами соснам особого вида, весьма красивым деревьям с зонтикообразными вершинами. Идя в высокой траве, Пенкрофф чувствовал, как у него трещат под ногами сухие ветви.

— Прекрасно, мой милый,— обратился он к Герберту,— я не знаю названия этих деревьев, но во всяком случае отношу их к породе, годной для топлива, а в настоящую минуту нам больше ничего и не надо.

— В таком случае сделаем запас,— предложил Герберт. Они оба принялись за работу.

Набрать валежник не представляло затруднения, не надо было даже ломать деревья, так как огромное количество сухих сучьев валялось повсюду; главное затруднение заключалось в доставке их на место. Дерево было слишком сухо и, следовательно, горело быстро. Вот почему приходилось доставить их в Камины в значительном количестве, и двух человек было бы недостаточно. Герберт высказал это опасение.

— Э, любезный друг,— возразил моряк,— поищем и найдем средство. Будь у нас повозка или лодка, сразу бы это дело оборудовали.

— Именно,— ответил весело Пенкрофф.— Река будет {34} для нас дорогой, которая сама идет. Плоты ведь выдуманы не зря!

— Однако,— заметил юноша,— наша дорога идет в данное время в противоположном направлении. Прилив продолжается.

— А мы подождем отлива,— ответил моряк,— и ему поручим доставить нам дрова. Однако не станем терять времени, начнем приготовлять плот.

Моряк и его товарищ отправились на опушку леса, примыкавшую к берегу. Они стали собирать сучья в вязанки, размеры которых соответствовали их силе.

За одним мыском, о который разбивалось течение, моряк и Герберт собрали выброшенные по берегу деревья, которые скрепили лианами и из которых составили плот; на него сложили весь запас топлива, требовавший не менее двадцати носильщиков. Вся работа длилась не более двух часов.

По соображениям моряка, они до начала отлива имели в своем распоряжении несколько часов, и Пенкрофф с Гербертом решили взобраться на одну из вершин, чтобы произвести осмотр окружающей их местности.

Шагах в двухстах за углом, образуемым речкой, отвесная стена переходила в груду скал, простирающихся к опушке леса. Природа сама позаботилась устроить здесь грандиозную лестницу. Герберт и моряк немедля стали взбираться по скалам и, благодаря сильным мускулам своих ног, вскоре очутились на гребне. Они остановились в том месте, где стена делает поворот, почти при устье реки.

Перед ними открылся широкий горизонт. Прежде всего они бросили взгляд на океан, через который перенеслись при таких ужасных условиях. Их охватило волнение, когда они стали осматривать северную часть берега, где произошла катастрофа. Здесь, не так далеко от берега, упал в море Кир Смитт. Они внимательно искали глазами каких-нибудь обрывков аэростата, но напрасно!

Море представляло необозримую водную пустыню. Также был пустынен и берег. Они надеялись, что увидят Наба и Спилетта. Надежда не оправдалась, да и не могла оправдаться: и Наб, и Спилетт в это время находились на таком расстоянии, на котором нельзя различить человеческие фигуры. {35}

— Я уверен,— воскликнул Герберт,— что такая энергичная личность, как мистер Кир, не может утонуть. Он, несомненно, доплыл или прибился к берегу.

Моряк печально покачал головой. Он не надеялся увидеть более Кира Смитта; но в то же время не желал печалить сомнением своего юного друга.

— Без сомнения, без сомнения,— ответил он,— наш инженер — человек, который сумеет выпутаться там, где другой обречен на гибель.

Он продолжал весьма внимательно осматривать берег. Перед ним тянулась песчаная полоса, оканчивающаяся справа от устья открытой им речки мелями. Камни в этих мелях, покрытые пока водой, походили на группы крокодилов. Дальше море сверкало под лучами солнца. На юге высокая остроконечная скала замыкала горизонт, и нельзя было видеть, продолжалась ли земля в этом направлении или поворачивала на юго-восток или юго-запад. На север берег тянулся на большое расстояние, здесь он был низкий, плоский и лишен скал, с широкими песчаными балками, обнажавшимися во время отлива.

Пенкрофф и Герберт обратились к западу. Взор их остановился на горе со снежной вершиной, подымавшейся на шесть или семь миль. От первых ее уступов, мили на две к берегу, расстилались обширные лесные заросли, казавшиеся огромными зелеными пятнами,— верный признак присутствия деревьев с постоянными листьями. Далее, от опушки леса вплоть до самого берега зеленела широкая площадь, усеянная прихотливыми группами деревьев. Налево местами сверкала вода небольшой речки, и по ее извилистому течению можно было предположить, что она пробивается по горным отрогам. В том месте, где они оставили дрова, речку сжимали высокие гранитные берега, которые слева были круты, обрывисты, а справа, наоборот, переходили в низменность; та сплошная стена, о которой мы уже говорили, постепенно разбивалась далее на утесы, утесы в камни, отдельные камни на камушки и так до конца мыса.

— Не на острове ли мы,— высказал вполголоса свое заключение моряк.

— Во всяком случае, он довольно обширен,— ответил юноша. {36}

— Как бы ни был он обширен, остров всегда останется островом,— пояснил с грустью моряк.

Однако для разрешения этого важного вопроса не имелось пока достаточных данных. Что же касается почвы этого острова или материка, то она сама по себе оказывалась плодородной, богатой разнообразной флорой и изобилующей красивыми ландшафтами.

— Это счастье,— ответил моряк юноше, восторгавшемуся богатой растительностью,— и в нашем бедствии следует благодарить Провидение.

Долго Пенкрофф с товарищем рассматривали местность, куда занесла их судьба. Но что их ожидало в будущем, они не могли себе и представить.

Оба возвратились, следуя южному гребню гранитной гряды длинного ряда скал самой странной и причудливой формы. В скалах гнездилась масса птиц. Прыгая на утесы, Герберт спугнул целую тучу этих пернатых.

— А! — воскликнул он,— но это не чайки и не рыболовы.

— Что же это за птицы? — спросил Пенкрофф.— Можно подумать, что это голуби.

— Ты не ошибся,— ответил Герберт,— но только это другие, так называемые каменные голуби. Я узнал их по черной полосе на крыльях, по белому пятну на серо-голубой общей окраске пера. Говорят, что мясо каменных голубей весьма вкусно; в таком случае яйца их должны быть также особенно вкусны. Если они в этих гнездах...

— То мы им дадим вылупиться только в форме яичницы,— весело добавил Пенкрофф.

— Но в чем же ты приготовишь яичницу? — спросил Герберт,— разве в шляпе?

Они внимательно осмотрели все углубления в скалах, нашли гнезда и в них яйца. Моряк завязал себе в платок несколько дюжин; затем оба товарища стали спускаться.

Был час пополудни, когда они подошли к тому месту, где река делает крутой поворот. Отлив уже наступил, и надо было им воспользоваться для доставки топлива к устью реки.

Пенкрофф не хотел предоставлять свой плот на волю течения, хотя он и не думал размещаться на {37} нем и управлять его ходом. Но моряк никогда не стесняется, если у него есть канат или веревка. Свить веревку из лиан длиной в несколько сажень — было пустячным делом для Пенкроффа. Он закрепил ее одним концом сзади плота, а другой конец держал в руке и вместе с Гербертом, который работал длинным шестом, направлял плот.

Работа спорилась. Достаточный запас дров следовал благополучно, ни приставая к берегам, не наскакивая на мели. Часа через два они достигли устья в нескольких шагах от Каминов.

ГЛАВА V

Устройство Каминов,— Важный вопрос об огне,— Коробочка спичек.— Поиски на берегу.— Возвращение Спилетта и Наба.— Единственная спичка.— Огонь.— Первый ужин.— Первый ночлег на земле.

По выгрузке дров, первой заботой Пенкроффа было сделать Камины по возможности удобными для обитания и защиты от пронизывающих ветров. Он тотчас же принялся заделывать коридоры песком, камнями, ветвями и смоченной водой землей, он заделал все боковые отверстия в главной галерее, исключая верхнюю ее часть; оставлен был только узкий извилистый проход сбоку для выхода дыма и устройства печи. Таким образом, Камины были распланированы на четыре комнаты, если можно так назвать темные клетки, едва пригодные для зверей. Во всяком случае, в этом жилище было сухо, люди могли стоять в полный рост, по крайней мере в центральной комнате, для которой был отведен средний коридор. К тому же ее усыпали песком, и она до известной степени представляла удобный приют, в ожидании лучшего.

Пенкрофф и Герберт работали, не покладая рук, в то же время беседуя между собой.

— Может быть,— говорил Герберт,— Наб и Гедеон отыскали помещение более удобное.

— Весьма возможно,— отвечал моряк,— а ты тоже {38} устраивай свое! Лучше иметь запасную тетиву у лука, нежели быть совсем без тетивы.

— О! — воскликнул Герберт,— если бы им удалось найти мистера Смитта и привести сюда; нам оставалось бы лишь благодарить Бога!

— Да,— подтвердил Пенкрофф,— это был, что называется, человек...

— Это был, ты сказал? — воскликнул Герберт.— Стало быть, ты не надеешься, что он остался жив?

Работа шла успешно и скоро окончилась. Моряк остался ею весьма доволен.

— Теперь,— сказал он,— друзья наши могут возвратиться. Они найдут сносное убежище.

Оставалось устроить очаг и приготовить обед, к чему они и приступили. В глубине первого коридора слева близ узкого отверстия, оставленного для прохода дыма, они наложили большие камни. Запас топлива был перенесен в одну из комнат. Моряк положил на новый очаг несколько толстых ветвей, прибавив немного сухого хвороста.

— Есть ли у тебя спички,— обратился Герберт к моряку.

— Конечно,— ответил Пенкрофф,— и прибавлю, к счастью, потому что без спичек мы бы были в весьма скверном положении.

— Во всяком случае, мы бы могли добыть огонь по примеру дикарей,— заметил юноша,— для этого надо только быстро тереть один кусок дерева о другой.

— Ну, так в чем же дело, дружище, попробуй, а я посмотрю, что ты добудешь, помимо мозолей на руках.

— Это весьма простой и очень распространенный прием, в особенности на островах Тихого океана.

— Возможно, не спорю,— ответил Пенкрофф,— но всякое дело мастера боится. Я думаю, что дикари умеют за это взяться; вероятно, они употребляют какое-нибудь особое дерево. Я это говорю по опыту; сколько раз я ни пытался раздобыть огонь таким способом, никогда ничего не выходило. Признаюсь, я предпочитаю спички. Однако, где же мои спички?

Он стал искать в карманах пальто коробочку, с {39} которой никогда не расставался, так как был завзятый курильщик, но там ее не было. Он полез в карман панталон, и к величайшему его горю, результат оказался тот же.

— Вот, что скверно и даже очень скверно,— воскликнул он, недоумевающими глазами глядя на Герберта,— спичек нет, неужели коробочка выпала из кармана и я потерял ее? Но разве у тебя, Герберт, нет спичек, быть не может!

Они вышли вместе. Моряк был сильно раздосадован и несколько растерялся; он смущенно тер себе лоб рукой.

Оба тщательно искали коробочку на песке между камнями и у речного берега, но напрасно, она была медная, и не могла бы ускользнуть от их взоров.

— Пенкрофф, не выпала ли она в то время, когда ты сидел в корзине или когда нас выбросило на берег?

— Первого не могло случиться, я этого остерегался,— ответил моряк,— но когда подвергаешься таким толчкам, какие мы испытали, не мудрено такой маленькой вещице и исчезнуть. Моя трубка тоже оставила меня. Но куда же могла запропаститься проклятая коробочка?

— Отлив продолжается,— сказал Герберт,— идем на то место, куда мы были выброшены.

Мало было шансов найти коробочку, если бы даже она и была там обронена; волны прилива, несомненно, ее подхватили и затем могли унести в море, однако следовало попытаться. Пенкрофф и Герберт торопливо направились к указанному месту. Им пришлось пройти шагов двести; среди валунов и в углублениях они стали тщательно разыскивать пропажу, но безрезультатно. Потеря в данное время была невосполнима и весьма чувствительна.

Пенкрофф не скрывал своего отчаяния. Лицо его принято мрачное выражение, и во время поисков он не проронил ни слова. Герберт это заметил и в утешение высказал свое мнение, что спички все равно были бы подмочены водой и, следовательно, никуда не годны.

— Нет,— возразил моряк.— Спички лежали в медной {40} коробке, которая совершенно плотно закрывается. Что мы теперь будем делать?

— Искать средство добыть огонь,— ответил Герберт,— но я полагаю, что мистер Смитт и мистер Спилетт имеют при себе спички.

— Вероятно,— словно промычал огорченный моряк,— но тем не менее, в ожидании их возвращения мы останемся без огня, и наших товарищей встретит самая жалкая трапеза.

— Не беда, если они и подождут, пока будет готовиться жаркое.

— Но есть ли у них спички, это все-таки вопрос,— ответил моряк, решив высказать свое сомнение.— Во-первых, Наб и мистер Смитт не курят, что же касается мистера Спилетта, то он скорее сохранит свою записную книжку, нежели коробочку со спичками.

Fep6epT промолчал. Потеря спичек его также огорчала, но далеко не в той степени, как моряка; юноша рассчитывал во всяком случае, добыть огонь тем или иным способом, более же опытный Пенкрофф считал потерю невосполнимой. Им не оставалось ничего другого, как вернуться в Камины и ожидать возвращения Наба и Спилетта. Что же делать, приходилось отказаться от печеных яиц, которые они предвкушали поесть, и примириться с перспективой есть заготовленные припасы в сыром виде, что им казалось весьма непривлекательным.

Однако Пенкрофф и Герберт на всякий случай позаботились заготовить новый запас литодомов и затем молча направились к своему обиталищу.

Пенкрофф шел, устремив глаза в землю, все еще надеясь найти драгоценную коробочку. Он пошел даже по левому берегу реки, пройдя от устья до того места, где первоначально привязан был плот, взошел на верхнюю площадку скалы, тщательно осмотрел ее, искал в траве, по опушке,— но все понапрасну.

Когда моряк и юноша возвратились в Камины, было пять часов вечера. Бесполезно упоминать, что все коридоры были осмотрены и обшарены. Пришлось от поисков отказаться окончательно.

Около шести часов, когда солнце уже скрылось за высотами на западе, Герберт, ходивший взад и вперед по берегу, увидел возвращавшихся Наба и Спилетта. {41}

Они шли только вдвоем. Сердце юноши болезненно сжалось. Да, моряк не ошибся в своих предчувствиях: инженер Кир Смитт не был найден.

Подойдя к юноше, Гедеон Спилетт опустился на камень. Изнуренный, уставший, умирая от голода, он не мог говорить.

Что же касается Наба, то покрасневшие глаза его доказывали, что он много плакал; а удрученный его вид подтверждал, что надежда на спасение инженера потеряна.

Когда Спилетт несколько отдохнул, он стал рассказывать о своих поисках Кира Смитта. Он вместе с Набом прошел по берегу более семи миль. Берег оказался пустынным, не было никакого следа, который мог бы служить признаком, что здесь недавно проходил человек. Море было так же пустынно, как берег, нигде не видно было не только островка, но и камня, выступающего из воды. Несомненно, что инженер в море, в нескольких сотнях шагов от берега нашел себе могилу.

В этот момент Наб вскочил на ноги и голосом, обнаруживавшим, как еще жива была в нем надежда, воскликнул:

— Нет, нет, он не умер! Нет, это невозможно. Он не умер! Что вы говорите? Я, кто-нибудь другой — это могло случиться, но он, никогда! Это человек, который все преодолеет.

— Наб! — воскликнул юноша,— мы его отыщем! Бог возвратит нам его! Однако вы голодны, поешьте что-нибудь, прошу вас.

Он предложил бедному негру литодомов, эту скудную, недостаточную пищу.

Наб не ел целый день, но отказался. Лишившись своего хозяина, он лишился чувства голода и не хотел более жить.

Что касается Гедеона Спилетта, то он с жадностью набросился на литодомов, съел их огромную порцию, затем улегся на песке под камнем. Он был сильно изнурен, но спокоен.

— Послушайте,— сказал он,— мы устроили жилище, где вам будет лучше, чем здесь. Наступает ночь; идите отдохнуть. {42}

Спилетт встал и в сопровождении молодого товарища направился к Каминам. В эту минуту подошел Пенкрофф и обратился к нему с вопросом, который его так сильно беспокоил:

Спилетт остановился, порылся в карманах, но ничего не нашел.

— Они у меня были,— ответил он,— но я вынужден был все выбросить.

Моряк с тем же вопросом обратился к Набу и получил тот же ответ.

— Проклятие! — воскликнул Пенкрофф, не будучи в состоянии удержаться.

— Неужели у вас нет ни одной спички? — спросил он.

— Ах! — воскликнул Наб,— если бы здесь был мой хозяин, он бы сумел добыть огонь.

Все четверо остановились и застыли в этой позе, тревожно посматривая друг на друга. Герберт первый прервал молчание.

— Мистер Спилетт,— сказал он,— вы курильщик, и при вас всегда были спички. Поищите хорошенько и, быть может, вы найдете хоть одну спичку.

Спилетт снова стал рыться в карманах панталон, пальто, жилета и наконец к величайшей радости Пенкроффа, а также и к его крайнему изумлению, нащупал спичку в подкладке своего жилета. Пальцы его схватили ее через материю, но не могли вытащить; так как это была единственная спичка, то всех беспокоило, как бы ее не испортить.

— Позвольте я вытащу,— предложил свои услуги Герберт.

Юноша весьма осторожно и не поломав вынул маленький кусочек дерева и в то же время столь драгоценную вещицу, так как она для них всех четверых составляла огромную ценность. Спичка оказалась вполне годной.

— Одна спичка! — воскликнул Пенкрофф.— Но это все равно, что и целая коробка!

Он взял эту драгоценность, и они все вместе направились в свое новое жилище.

Этот крошечный кусочек дерева, который в культурных {43} странах расходуется так расточительно и ценность которого много ниже мельчайшей монеты, вызвал теперь здесь особую заботливость. Моряк, тщательно рассматривая спичку, заявил, что она совершенно сухая.

— Нате,— ответил Спилетт, оторвав без колебания страницу из своей записной книжки.

Взяв бумажку, Пенкрофф наклонился над очагом. Он подложил несколько пучков травы, сухих листьев и мха под дрова таким образом, чтобы образовалась тяга воздуха, и пламя могло охватить топливо.

Он свернул листок в виде конусообразной трубки, как делают курильщики во время сильного ветра, и вложил в мох; затем выбрав слегка шероховатый камешек, с биением сердца чиркнул спичку и затаил дыхание.

— Нет, я не могу,— воскликнул моряк,— у меня руки дрожат... Спичка отскочит... Я не хочу!.. не хочу!

Поднявшись на ноги, он предложил Герберту зажечь спичку.

Никогда в жизни юноша не испытывал такого волнения: он слышал, как у него бьется сердце. Прометей, собираясь похитить небесный огонь, наверное, не был так взволнован.

Однако он решился и быстро чиркнул спичку. Послышался легкий треск, блеснуло голубоватое пламя, и почувствовался едкий запах. Герберт осторожно вертел спичку, чтобы дать ей возможность лучше разгореться, и поднес к бумажной трубочке. Бумага воспламенилась в несколько секунд и зажгла мох и листья.

Прошла минута, другая; дрова стали разгораться и вскоре затрещали. Моряк прилег к очагу и стал раздувать огонь.

— Теперь я спокоен, дрова не потухнут! — воскликнул Пенкрофф, вставая.— Никогда в жизни я не был так взволнован!

Дрова горели прекрасно. Дым уходил свободно в узкое отверстие, и приятная теплота не замедлила распространиться.

Но теперь надо было позаботиться, чтобы огонь {44} не потух: сохранить горячие уголья и подбрасывать дрова.

Впрочем, это было делом только внимания и заботливости, так как в топливе недостатка не ощущалось и запас его мог быть во всякое время возобновлен. Моряк решился воспользоваться огнем для приготовления горячей пищи и притом более питательной, чем литодомы.

Герберт словно угадал его мысль, принеся ему две дюжины яиц. Спилетт молча сидел в углу, погруженный в размышления: жив ли был еще Кир? Если он жив, то где бы он мог находиться? Если ему удалось спастись, то как объяснить, что он не нашел способа подать о себе весть?

Наб уныло блуждал по берегу. Это было не более, чем тело без души.

Пенкрофф, умевший приготовлять яйца пятиде-сятыо способами, не мог применить к делу своих кулинарных познаний. Он должен был ограничиться способом, по которому яйца кладут в горячую золу и предоставляют им испечься в сильном жару. Через несколько минут ужин был готов, и моряк пригласил Спилетта разделить с ним трапезу. Это и была первая трапеза невольных поселенцев на этом неведомом берегу. Испеченные вкрутую яйца оказались превосходными на вкус, а так как яйцо заключает в себе все необходимое для питания человека, то измученные люди почувствовали себя значительно подкрепленными.

О, если бы один из них не отсутствовал бы при этой трапезе! Если бы пять пленников, бежавших из Ричмонда, находились вместе под этими нагроможденными скалами, перед этим веселым, приветливым огнем, на этом сухом песке — тогда оставалось бы только благодарить Бога! Но увы, недоставало самого искусного, самого образованного и сведущего, того, кто был неоспоримо их вождем, Кира Смитта! И тело его даже не было погребено!

Так прошел день 25 марта. Наступила ночь. Дул морской ветер, и слышался однообразный гул прибоя; камни, подмываемые и увлекаемые волнами, катились с оглушительным треском. Спилетт удалился в глубину темного коридора и внес в свою записную книжку все события дня в кратком изложении: появление {45} новой земли, исчезновение инженера, исследование берега, случай со спичкой и прочее. Из-за усталости он вскоре заснул спокойным сном.

Герберт также скоро уснул. Моряк же дремал, что называется, одним глазом и так провел всю ночь у очага, в который подкидывал, не жалея, дров и поддерживал огонь.

Один только из потерпевших крушение не остался отдыхать в пещере. Это был безутешный, отчаявшийся Наб, который всю ночь, несмотря на уговоры товарищей, советовавших ему отдохнуть, блуждал по песчаному побережью, призывая своего господина.

ГЛАВА VI

Хозяйство поселенцев.— Жженый платок.— Прогулка в лес— Флора.— Бегство жакамара.— Следы диких зверей.— Куруку.— Тетерева.— Странный способ ужения.

Список имущества всех четырех воздушных путешественников, когда они были выброшены на неизвестный и, по-видимому, необитаемый берег, был весьма невелик. Не имелось ничего, если не считать одежды и обуви, находившейся на них в минуту катастрофы; впрочем, надо упомянуть, что при Гедеоне Спилетте остались, и то по забывчивости, его карманные часы и записная книжка, но затем все, не исключая даже карманных ножей и портмоне, было пассажирами выброшено для облегчения аэростата.

Вымышленные герои Даниэля Дефо или Улисса, которые потерпели крушение в Жуан-Фернандце или на Оклендском архипелаге, никогда не находились в таком бедственном положении.

Они пользовались случайно уцелевшими обильными запасами из разбитого корабля, как например, хлебом в зерне, скотом, инструментами, оружием, снарядами, а также и теми предметами, которые прибивали волны и выбрасывали на берег; все это удовлетворяло первые потребности в жизни. Они никогда {46} не находились безоружными, в полном смысле этого слова, перед лицом природы. Но у наших поселенцев ни оружия, ни инструментов, ни утвари, ничего не было. И из этого „ничего”, они должны были создать все.

Если бы к их счастью с ними был Кир Смитт, пожалуй, он мог бы приложить свои практические знания и изобретательный ум к выходу из этого бедственного положения; но, увы, на его помощь уже не приходилось рассчитывать. Этим четырем несчастным поселенцам приходилось ожидать всего только от самих себя и от Провидения, которое никогда не покидает искренне верующих.

Прежде всего им надо было устроиться на этом незнакомом берегу, о котором не было известно, к какому материку он принадлежит, обитаем ли он, наконец, берег ли это пустынного острова или материка?

Разрешение этого вопроса, и притом в самом непродолжительном времени, было настоятельно необходимо, так как от этого зависело принять то или иное решение. Во всяком случае, по мнению Пенкроффа, приходилось прежде всего подготовиться к предстоящей экспедиции. И это, в свою очередь, далеко не легко разрешалось. Необходимо было заготовить съестных припасов и притом более питательных, нежели моллюски и яйца. Им предстояло проходить ежедневно значительные расстояния; следовательно, затрачивать большое количество мускульной силы, и притом не иметь приюта, где бы можно было отдохнуть и подкрепить свои силы. Камины представляли до известной степени сносное убежище. Во всяком случае, здесь имелся огонь, поддерживать который не представляло особых затруднений. В данную минуту всегда можно было набрать по берегу литодомов, а в скалах яйца из птичьих гнезд, более того, изловчившись бросать камни или палку, можно добыть каменных голубей, летавших стаями над гребнями скал. Вероятно, в соседнем лесу имелись съедобные плоды. Наконец, здесь есть пресная вода.

Ввиду всего этого решено было пробыть несколько дней в Каминах и приготовиться к экспедиции по берегу моря или внутрь страны.

Это решение пришлось не по душе Набу. Он {47} продолжал питать уверенность, что его хозяин должен был находиться живым где-то недалеко от места катастрофы. Он не хотел верить в гибель Кира Смитта. Ему казалось невозможным, чтобы такой человек мог закончить жизнь столь обыкновенным образом, то есть утонуть, будучи выброшенным в море, в нескольких шагах от берега. Пока волны не выбросят его тело, пока он, Наб, не увидит своими глазами и собственноручно не ощупает трупа своего хозяина, он не поверит в его смерть. Эта уверенность укоренялась все глубже в сердце упрямца. Может быть, это была мечта, но, во всяком случае, мечта, достойная уважения, которой он не хотел покидать. Негр походил в этом случае на собаку, которая не покидает того места, где исчез ее хозяин; горе его было так сильно, что, казалось, он не переживет его.

Моряк был иного мнения, и уже решил, что инженер погиб в волнах, но он Наба не разуверял, потому что не хотел разрушать его иллюзии. Да и спорить об этом с Набом было невозможно.

Утром, 29 марта, на рассвете, Наб, отказавшись позавтракать, пошел по берегу, по направлению к северу. Он надеялся найти то место, где, по его предположению, должен был выбраться на берег упавший в воду его хозяин. Остальные остались завтракать голубиными яйцами и литодомами. Герберту удалось найти соль в трещинах скал, образовавшуюся от выпаривания; приправа пришлась весьма кстати.

Подкрепив силы, моряк предложил корреспонденту отправиться вместе с ним и Гербертом охотиться в лес. Спилетт согласился, но спохватился, что необходимо кому-нибудь из них остаться для поддержки огня и на тот случай, если Набу потребуется помощь. Спилетт остался.

— Итак, идем вдвоем! — обратился моряк к юноше.— Боевые припасы найдутся по дороге, а оружие добудем в лесу.

Перед уходом Герберт предложил запастись трутом, так как он будет им необходим.

— Откуда же мы его добудем? — спросил Пенкрофф.

Моряк нашел предложение вполне правильным, хотя, как оказалось, ему приходилось пожертвовать {48} своим платком. Но делать нечего, часть клетчатого платка Пенкроффа обратилась в полусожженную тряпку. Добытый таким образом трут был помещен в небольшом углублении камня, находившегося в среднем коридоре и защищенного от ветра и сырости.

Был десятый час утра. Небо хмурилось, ветер дул с юго-востока. Герберт и Пенкрофф обогнули угол Каминов, не преминув оглянуться на дым, который извивался на вершине утеса; они направились по левому берегу речки.

Войдя в лес, моряк выломал из первого попавшего дерева два добрых сучка, которые приладил в виде дубин, а Герберт заострил их концы на камне. О, чем бы он не пожертвовал, чтобы иметь хоть какой-нибудь ножик! Затем охотники, продолжая следовать по берегу, углубились в высокие травы. От того угла, где речка поворачивала на юго-запад, она постепенно сужалась и текла в глубоком русле под сводом листвы береговых деревьев. Чтобы не сбиться с пути, Пенкрофф решил следовать направлению речки и, если представится возможность, достигнуть ее истока. Дорога представляла некоторые затруднения: близ берега затрудняли движение гибкие ветви, которые опускались часто почти до уровня воды, идти в стороне препятствовали лианы и колючки, и вообще густые заросли. Герберт часто с изумительной ловкостью проскальзывал в небольшие отверстия почти сплошных непроницаемых стен зелени. Это всегда вызывало тревогу в моряке, и он немедленно звал юношу назад и упрашивал его не подвергать себя опасности стать жертвой какого-нибудь зверя или дикаря.

Пенкрофф все время крайне внимательно наблюдал за устройством и характером местности. На левом берегу она являлась болотистой местностью, слегка повышавшейся внутри страны; под нею чувствовалась сеть водяных жил, питающих речку. Случалось, что ручей протекал по топким зарослям, но не представлявшим больших затруднений для перехода. Противоположный берег казался достаточно пересеченной местностью. По этому берегу идти было труднее, так как его рытвины были круче, а корни прибрежных деревьев, наклоненных к земле, вылезали из-под земли. Долина речки вырисовывалась, хотя возвышенность, на которой расположились группами деревья, {49} как ширма, ограничивала кругозор лежащей впереди местности.

В лесу так же, как на всем пройденном берегу, не видно было ни малейших признаков того, чтобы сюда когда-либо ступала нога человека, но следы четвероногих встречались; в одном месте эти следы были еще свежи, но к какой породе животных они относятся, моряк не мог определить.

Конечно,— и это было также мнением Герберта — иные принадлежали большим хищным зверям, с которыми, без сомнения, придется иметь дело; но нигде не встречалось ни следа топора на дереве, ни остатков потухшего костра, ни отпечатков ноги человеческой. Быть может, это отсутствие поблизости человека было и к лучшему, так как в этой стране, среди Тихого океана, его присутствие всегда опасно.

Путешествие сильно утомило и моряка, и юношу; они едва перекидывались словами, двигаясь весьма медленно и после часовой ходьбы едва прошли милю.

До сих пор похвастаться удачной охотой они не могли. Птицы при их приближении пугливо слетали с деревьев, словно инстинктом чувствуя опасность. В болотистой части леса из породы пернатых внимание Герберта обратила птица с длинным клювом, по анатомическому строению весьма схожая с мартын-рыболовом, но резко отличающаяся от него своими жесткими перьями красивого металлического блеска.

— Я полагаю, это жакамар,— сказал Герберт, стараясь приблизиться к птице на небольшое расстояние.

— Дело не в названии,— заметил моряк,— я не прочь отведать и жакамара, если он ничего не имеет против того, чтобы его зажарили.

В этот момент камень, сильно и ловко пущенный юношей, ударил птицу по крылу. Однако удар не был достаточно силен, или упругие перья представляли надежную защиту, но жакамар пустился бежать во всю свою жакамарскую прыть и быстро исчез.

— Этого сказать нельзя,— возразил моряк,— удар был даже очень удачен, как не каждому бы удалось. Но ты не огорчайся, этот жакамар, что ли, не уйдет от нас, если он вкусен.

Разведка продолжалась. По мере того как охотники {50} шли вперед, лес редел, зато деревья становились великолепнее, но ни на одном из них не росло съедобных плодов. Напрасно моряк искал те драгоценные пальмы, которые получили столь широкое применение в домоводстве и распространены в поясе между сороковой параллелью в северном полушарии и тридцать пятой в южном. Лес был исключительно хвойный. Герберт узнал деодары и дугласы; последние были весьма схожи с той же породой, растущей на северозападном берегу Америки. В особенности ласкали глаз красивые, стройные, вышиною в полтораста футов, вечнозеленые ели.

В этом месте стая красивых птичек с длинными, переливающими разными цветами хвостами расселась по ветвям, рассыпая свои слабо держащиеся перья; в то же время и тонкий пух покрыл землю.

Подняв несколько перьев, Герберт стал их рассматривать.

— Я бы предпочел цесарку или тетеря! — ответил моряк,— впрочем, вопрос в том, едят ли их?

— С большим удовольствием, так как их мясо довольно вкусно,— ответил юноша.— Если я не ошибаюсь, они очень доверчивы, к ним можно совсем близко подойти — и бить просто палкой.

Оба охотника, пригнувшись к траве, подкрались к дереву, широкие ветви которого расстилались от земли не выше человеческого роста и были усеяны этими птицами. Куруку ожидали прилета насекомых, служивших им пищей; мохнатые их лапки крепко держались за маленькие веточки.

Охотники внезапно выпрямились и, действуя палкой, как косой, поубивали целые ряды этих куруку, которые и не думали улетать, и позволяли себя убивать глупейшим образом. По крайней мере сотня их лежала уже на земле, когда другие только сообразили улететь.

— Чудесно! — воскликнул Пенкрофф.— Это лучшая дичь для таких охотников, как мы; ее можно живьем забирать руками.

Моряк сорвал длинный прут и нанизал на него куруку, словно жаворонков; затем охотники отправились дальше.

Река стала сворачивать, как бы устремляяясь к югу, но продолжение этого направления казалось {51} маловероятным, ибо она должна была вытекать из гор и питаться от таяния снегов, которым были покрыты склоны центрального конуса.

Как нам известно, главная цель похода моряка и юноши было сделать возможно больший запас съестных продуктов и дичи для Каминов, чего они пока далеко не достигли. Поэтому Пенкрофф все время занимался поисками и ругался, когда какое-нибудь животное, которое он даже не успевал рассмотреть, убегало и скрывалось в высокой траве.

„О, если бы со мною был Топ,— подумал он,— но, бедный, ты исчез со своим хозяином и, вероятно, погиб вместе с ним”.

Был уже третий час пополудни, они продолжали идти тем же лесом, в котором все еще встречались прогалины, поросшие можжевельником. Не особенно далеко от них, на одну из таких прогалин устремилась стая птиц, которые стали клевать душистые шишки деревьев и можжевеловые ягоды.

Внезапно раздались в лесу крики, словно трубные звуки, произведенные этими птицами; эти звуки были столь характерны, что оба они сразу узнали в появившейся стае куриную породу — именно тетеревов. Вскоре появилось еще несколько их пар с рыже-черными перьями и темным хвостом.

Моряк решил завладеть хоть одной из этих птиц, величиною с курицу, мясо которой вкусом походит на рябчика. Однако тетерева близко к себе не подпускали. После многих бесполезных попыток, которые только пугали и заставляли перелетать тетеревов, моряк решил испытать особый способ, который должен был увенчаться успехом.

— Так мы ничего не добудем,— заявил он,— их надо поймать на удочку.

— Да, как карпа,— серьезно подтвердил моряк.

Пенкрофф нашел в траве с полдюжины тетеревиных гнезд, с двумя или тремя яйцами в каждом. Он не стал трогать эти гнезда, так как знал, что к ним должны вскоре возвратиться их хозяева. Вокруг этих гнезд он намеревался раскинуть свои удочки — не то чтобы силки, но настоящие удочки, которыми ловят рыбу.

Моряк и Герберт отошли на некоторое расстояние {52} и стали приготавливать свои удочки с таким умением, которое сделало бы честь Исааку Уальтону^*. Юноша с особым вниманием и удовольствием следил за работой, но сильно сомневался в успехе. Лесу заменили очень тонкие лианы, связанные одна с другой, шнур получился длиною футов в двадцать. Большие, очень крепкие колючки акации с загнутыми концами были прикреплены к шнуру и послужили крючками. Найдена была обычная для рыб приманка,— красные земляные черви, которых и насадили на крючки.

Изготовив приманку, Пенкрофф расположил ее между гнездами, и затем вместе с Гербертом спрятался за толстое дерево, держа один конец шнурка в руке.

Прошло добрых полчаса; несколько пар тетеревов, как предвидел Пенкрофф, возвратилось в свои гнезда. Они стали прыгать, клевать что-то на земле, ничуть не подозревая близости охотников, которые поместились над ветром.

Герберта весьма заинтересовал этот необычный способ ловли. Затаив дыхание, он следил за движениями птиц.

Лицо Пенкроффа приняло комическое выражение: раскрыв рот, выпятив губы, выпучив глаза, он также старался не дышать.

Птицы продолжали бродить между гнезд, не обращая внимания на удочку. Пенкрофф слегка стал крутить шнур, и насаженные на крючки черви зашевелились.

Похоже ожившие черви обратили на себя внимание птиц. Три крупных самца, должно быть, самые прожорливые, набросились на червей и проглотили их вместе с крючком. В тот же момент моряк резко дернул к себе шнур, и шорох крыльев убедил его, что птица попались.

Герберт стал аплодировать. В первый раз он видел такой способ ловли птиц, но Пенкрофф уверял, что это не первый его опыт, причем заявил, что не ему принадлежит честь изобретения.

Удачная охота весьма их радовала, они возвращались домой не с пустыми руками. Так как близился {53} вечер, то охотники решили, что пора и в обратный путь.

Дорогу указывала речка. Идя по ее правому берегу, они к шести часам добрались до Каминов, еле передвигая ноги.

ГЛАВА VII

Наб еще не возвратился.— Размышление корреспондента.— Ужин.— Скверная ночь.— Ужасная буря.— Ночной поход.— Борьба с дождем и ветром.— В восьми милях от первоначального привала.

Гедеон Спилетт, скрестив на груди руки, стоял на берегу и смотрел в даль моря. На горизонте оно сливалось с черной тучей, быстро подвигавшейся к зениту. Постоянно усиливающийся ветер к вечеру переходил уже в бурю. Небо было зловеще.

Герберт оставался в Каминах, а Пенкрофф направился к корреспонденту. Последний до того погрузился в свои мысли, что заметил его только тогда, когда моряк заговорил.

— Мистер Спилетт! — воскликнул Пенкрофф,— нам предстоит скверная ночь. Будут сильные дожди и ветер, буревестники уже радуются.

Корреспондент, занятый своими мыслями, обратился к моряку:

— На каком расстоянии от берега, по-вашему, шар получил толчок, выбросивший Кира Смитта.

— Около ста шестидесяти брассов, или шестисот футов.

— Итак,— сказал корреспондент,— Кир Смитт, стало быть, исчез не более чем в тысяча двухстах футах от берега.

— Допустим, что Смитт погиб,— продолжал корреспондент,— меня удивляет то, что Топ нашел там же могилу и что ни труп собаки, ни труп мистера Смитта не выброшены на берег.

— Это не удивительно при таком сильном волнении,— ответил моряк.— Притом же, может быть, течение отнесло их дальше по берегу.

— Стало быть, вы твердо уверены, что наш товарищ погиб в волнах? — спросил еще раз корреспондент.

— А мое мнение,— заявил Гедеон Спилетт,— не в укор вашей опытности, что двойной факт исчезновения Кира и Топа, живых или мертвых,— представляет нечто необъяснимое и невероятное.

— Я бы хотел так же думать, как и вы,— ответил Пенкрофф,— но переубедить себя я не могу.

Яркий огонь трещал в очаге. Герберт подложил вязанку сухих дров, и пламя ярко озарило мрачные стены коридора.

Моряк немедленно стал готовить ужин. Ему весьма было желательно приготовить какое-либо особенно сытное блюдо, так как все они нуждались в подкреплении сил.

Нанизанные куруку предназначались на завтра, а два тетерева были быстро ощипаны и очутились на вертеле, жарясь по всем правилам кулинарного искусства.

Было уже семь часов вечера, а Наб не возвращался. Его продолжительное отсутствие в особенности беспокоило моряка: или с ним приключилось что-либо неладное в этой незнакомой стране, или он в припадке отчаяния решился на самоубийство. Герберт же отсутствие негра объяснял иначе: по его мнению, Наб не возвращался так долго потому, что встретилось какое-нибудь новое обстоятельство, заставившее его продолжать поиски. А все новое могло быть только благоприятно по отношению к поискам Кира Смитта... Это так понятно и просто. Конечно, Наб не возвращается только потому, что его удерживает хотя и слабая надежда. Вероятно, он нашел какое-нибудь указание... отпечаток следа или клок оболочки шара, мало ли что повело его к исследованиям. Возможно, {55} что он в эту минуту на верной дороге, быть может, даже находится недалеко от своего хозяина.

Так вслух рассуждал юноша; товарищи его слушали. Корреспондент согласился с его мнением, но упрямый моряк продолжал стоять на своем и допускал лишь, что несчастный негр в поисках слишком удалился и потому не может к настоящему времени быть в Каминах.

Последнее предположение моряка сильно встревожило юношу, его волновали смутные предчувствия, и он пытался несколько раз идти навстречу Набу. Пенкрофф объяснил ему всю бесполезность его намерения; в подобной темноте и в такую погоду он не найдет следов Наба, всего благоразумнее дожидаться, пока сам Наб не вернется. Вот, если завтра Наб не возвратится, это другое дело, тогда и сам Пенкрофф вместе с Гербертом отправится разыскивать негра.

Гедеон Спилетт в свою очередь поддержал доводы моряка, и Герберту пришлось отказаться от своего намерения.

Две крупные слезы покатились из глаз Герберта. Корреспондент не мог удержаться, чтобы не обнять великодушного юношу.

Надвигалась сильная буря. Юго-восточный ветер задул с ужасающей силой. Слышен был рев морских волн, которые, несмотря на отлив, бешено разбивались об утесы, со стороны побережья, обращенной к открытому морю. Дождь, распыляемый ураганом, подымался вверх, точно жидкий туман. Можно было подумать, что это обрывки облаков тянулись по берегу; мелкие камни с грохотом катились по побережью и, ударяясь один о другой, стучали, как стучит град, падая на железную крышу. Тучи песка, поднятого ветром, носились над землей. В устье реки и между утесами образовался водоворот: ветер, врываясь в ущелье, по которому текла река, гнал назад воду, завывая со страшной яростью. Даже дым от очага и тот ветром вогнало назад, и он, распространяясь по всем узким проходам, лез в глаза и рот, затрудняя дыхание. Поэтому, как только глухари изжарились, Пенкрофф потушил огонь, оставив только горячие уголья под пеплом.

Было уже восемь часов, а Наб еще не явился. Теперь можно было допустить, что тому причиной {56} эта ужасная погода; он, вероятно, нашел себе приют в какой-нибудь пещере и выжидает окончания бури или, по крайней мере, рассвета. При такой погоде нечего было думать идти ему навстречу или пытаться искать его.

Жареные тетерева составляли весь ужин. Все охотно их ели, находя мясо небывало превосходным на вкус. В особенности Пенкрофф и Герберт отличались аппетитом, возбужденным долгой ходьбой.

Затем каждый расположился в том углу, который занимал предыдущей ночью, и Герберт не замедлил заснуть возле моряка, растянувшегося неподалеку от очага.

Буря, по мере того, как надвигалась ночь, принимала все более и более угрожающие размеры. Надо было ожидать, что она перейдет в такой же ураган, который нес воздухоплавателей из Ричмонда до этой неизвестной земли в Тихом океане. Такие бури часты в период равноденствия, особенно жестоко свирепствуют они в этом поясе, где не встречают на своем пути ни преград, ни препятствий. Ураган особенно сильно свирепствовал на этом побережье, лежащем на востоке, и, следовательно, прямо под ударами бушующих стихий.

К счастью, нагроможденные скалы, которые служили защитой приютившимся в Каминах, стойко сопротивлялись урагану, хотя некоторые обломки утесов, по-видимому, вздрагивали и даже шатались при особенно сильных порывах ветра. Моряк в этом убедился, приложив руку к стене и почувствовав, как она дрожит. Но он твердо был уверен, что скалы непоколебимы. По временам вой ветра заглушался грохотом камней, которые срывало ветром с верхней площадки и сбрасывало на плоское песчаное побережье. Некоторые из этих камней подкатывались даже к верхней части Каминов и, разбившись там на мелкие куски, брызгами падали вниз.

Два раза матрос подымался и подползал к наружному отверстию взглянуть, что делается на берегу. Оказалось, что до сих пор ни один обвал не причинил никакого вреда их убежищу, да, по-видимому, и бояться этого было нечего. И матрос снова возвращался на свое место недалеко от очага, на котором слабо потрескивали угли. {57}

Несмотря на адский разгул бури, Герберт спал как убитый. Скоро сон одолел и моряка.

Не спал один Гедеон Спилетт, он не мог сомкнуть глаз от беспокойства. События последних дней невольно всплывали в памяти; помимо того друга Смит-та мучил упрек, что он не пошел вместе с Набом, будучи почти уверен, что инженер Смитт жив; предчувствие Герберта его также волновало, а также Наб, который не допускал даже мысли, что хозяин его погиб. Почему не вернулся негр? Где он теперь? И Гедеон Спилетт ворочался на своем песчаном ложе, не слыша даже бури. Временами усталость брала свое, глаза его смыкались, но не больше чем через минуту он снова пробуждался и предавался своим тяжелым думам.

Время между тем уходило. Было около двух часов ночи, когда Пенкрофф, крепко спавший, почувствовал, что его кто-то толкает.

— Что такое? — воскликнул он, просыпаясь и придя моментально в себя, что свойственно всем морякам.

Над ним, наклонившись, стоял корреспондент и говорил:

Моряк стал внимательно прислушиваться, но, кроме воя, ничего не слыхал.

— Нет,— возразил Спилетт, прислушиваясь снова.— Мне показалось...

— Собаки? — воскликнул матрос, вскочив в одно мгновение.

— Не может быть,— усомнился моряк,— в такую бурю.

— Молчите, слушайте! — настаивал корреспондент.

Пенкрофф продолжал прислушиваться; ему действительно почудился отдаленный лай собаки.

— Это Топ! Топ! — закричал Герберт, проснувшись. {58}

Они с трудом могли выйти; ветер отталкивал их. Наконец им это удалось, но, чтобы устоять на ногах, пришлось спиною опираться о скалы. Они не могли разговаривать между собой, рев бури заглушал их голоса, и они молча смотрели вперед.

Тьма была непроглядная. Море и небо сливались в один мрак. Казалось, в атмосфере не было ни одного луча света. В продолжение нескольких минут корреспондент и оба его товарища были словно притиснуты ураганом, промокли от дождя, ослеплены песком.

Но вот опять в короткий промежуток затишья все трое ясно услышали лай собаки, доносившийся очень издалека.

Лаять мог один только Топ. Но если лаял Топ, то есть ли там еще кто-нибудь, кроме него, или нет? Нет. Топ должен быть один, потому что, если Наб нашел его, он, конечно, не блуждал бы так долго по берегу и давным-давно был бы в пещере.

Моряк пожал руку корреспонденту, который не мог его слышать, как бы говоря: „Подождите”, и вошел в пещеру. Он тотчас же возвратился, держа в руках несколько тлеющих сучьев, которыми стал размахивать, подавая сигналы, и в то же время издал громкие, резкие свистки.

Лай стал слышаться все ближе и ближе, и вскоре мимо изумленных обитателей Каминов, в грот бросилась собака. Пенкрофф, Герберт и Спилетт последовали за ней. На уголья подбросили охапку хвороста, и грот осветился ярким пламенем.

Действительно, это была великолепная англонормандская собака, получившая от скрещивания этих двух пород в наследство быстрые ноги и тонкое чутье — два лучших качества гончей.

Она пришла одна, ни Наб, ни хозяин не вернулись с нею. Каким образом инстинкт животного мог указать ей это убежище, о существовании которого она даже не знала? Это казалось удивительным, в особенности в такую бурю. Но что еще более изумляло — это внешний вид Топа: он не был ни утомлен, ни истощен, ни даже выпачкан в грязи или песке.

Герберт привлек умное животное к себе и обнял. {59} Топ отвечал на ласки выражением радости и лизал юноше руки.

— Если нашлась собака, найдется и хозяин,— заметил корреспондент.

— Дай Бог! — проговорил Герберт.— Идемте, Топ поведет нас!

Пенкрофф не возражал. Появление Топа служило до известной степени опровержением его уверенности.

Он заботливо сгреб уголья в кучу, прикрыл их сверху золой и сунул туда пучок хвороста, чтобы моментально развести огонь, когда они возвратятся. Затем, предшествуемый Топом, который тихим лаем как бы приглашал следовать за ним, сопровождаемый Спилеттом, вышел из грота, захватив остатки ужина.

Буря достигла своего крайнего разгула. Было полнолуние, но месяц не показывал своего бледного диска: его скрывали свинцовые тучи. Следовать намеченным путем препятствовала тьма, оставалось положиться на инстинкт животного. Гедеон Спилетт и Герберт так и поступили, моряк замыкал шествие. Разговаривать было невозможно. Дождь не был силен, так как разбивался в водяную пыль от дуновения урагана, но ураган был ужасен.

В этом путешествии была и своя хорошая сторона. Шторм шел с юго-востока, поэтому ветер дул им в спину и подгонял их, так что они не шли, а отчасти неслись ураганом. Песок, взметаемый с ужасной силой, не слепил им глаза, не забивался в рот, и они могли идти, не обращая внимания на этот страшный бич. Они шли очень скоро, ускоряя шаги, чтобы не быть сбитыми с ног.

Их поддерживала надежда, которая удваивала силы. Никто из них, и даже Пенкрофф, не сомневался, что Наб нашел своего хозяина и послал к ним верного Топа. Но остались ли в живых инженер и Наб? Не звал ли он товарищей отдать последний долг останкам несчастного?

Обойдя кругом подошву конусообразной горы, переходить которую было крайне рискованно в такую темную ночь, они остановились на несколько минут, чтобы перевести дух и отдохнуть, так как теперь гора защищала их от ветра. Быстрая ходьба, длившаяся с четверть часа, сильно их утомила. {60}

Здесь они могли обсудить ситуацию, и, когда Герберт произнес имя инженера, Топ стал радостно тявкать, как бы говоря, что его хозяин жив.

— Да, он жив, жив,— повторял Герберт.— Не правда ли, Топ, жив он, жив!

Путники, отдохнув немного, отправились в путь. Было около половины третьего. Начинался прилив, который, благодаря сильному ветру, гнавшему волны к берегу, обещал быть очень сильным. Колоссальные волны разбивались об утесы, скалы и, несомненно, уже переливали через островок, которого они не могли видеть впотьмах.

А если островок залит, то и Камины заполнены водой, потому что островок по отношению к их временному пристанищу играл роль плотины, принимая на себя первые удары волн.

Но только Пенкрофф и его товарищи вышли на открытое место, как ветер набросился на них с прежней яростью и погнал вперед. Пригнувшись, они пустились бежать, следуя за Топом, который уверенно все время держался впереди, указывая дорогу. Они направлялись к северу; с правой стороны от них ревело море, а с левой скрывалась во мраке земля. Впрочем, они могли знать, что это равнина, так как ураган пролетал над ними, задерживаемый гранитной стеной на некоторой высоте от земли.

К четырем часам утра пройденное ими расстояние можно было определить в пять миль. К этому времени тучи влачились по земле и стали рассеиваться. Дождь почти перестал, но холодный, резкий ветер продолжал пронизывать до костей.

Все они, не исключая даже и привыкшего ко всяким невзгодам моряка, должны были жестоко страдать в своих легких одеждах; но эти мужественные люди умели страдать молча, и ни одно слово жалобы не сорвалось с их уст. Раз они решились идти на поиски, доверившись инстинкту Топа, они пойдут за ним, куда бы он ни повел их.

В конце пятого часа стало рассветать. На востоке появились первые светлые полоски, и вскоре над темной полосой ясно вырисовалась на горизонте более светлая граница моря. Стала виднеться белая пена волн, и начали смутно вырисовываться гористые {61} побережья. В шесть часов утра совсем рассвело. Тучи плотной массой быстро неслись по небу. К этому времени Пенкрофф с товарищами уже отошли от Каминов миль на шесть. Они шли по очень плоскому пространству, окаймленному со стороны океана целым рядом утесов, от которых в это время виднелись одни только верхушки, так как прилив уже оканчивался. Налево расстилалась песчаная равнина или, вернее, дюны, поросшие в местах, где имелась наносная земля, травами и кустарником. Цепь невысоких холмов отделяла и в то же время защищала это пространство со стороны океана. Там и сям, словно часовые, торчали единичные деревья, но это были плохие часовые; неприятель, юго-восточный ветер, трепал их, и они пригнулись к земле. Далеко позади, на юго-востоке, виднелась зеленая опушка леса.

Топ, который до сих пор держал себя спокойно, вдруг стал проявлять признаки беспокойства. Он то бросался вперед, то возвращался к матросу, словно обращаясь с просьбой ускорить шаги. Затем он свернул с дороги и, подчиняясь своему инстинкту, направился, не обнаруживая ни малейшего колебания, к холмам.

Герберт впереди, а за ним следом моряк и корреспондент едва ли не бегом спешили за собакой.

Вся эта местность, куда они направлялись, казалась совершенно пустынной: не было видно ни одного живого существа; здесь на широком пространстве скучивались в беспорядке холмы и холмики. По первому впечатлению местность представлялась маленькой песчаной Швейцарией, и только собака, благодаря своему чутью, могла здесь не заблудиться.

Через пять минут после того, как свернули с берега в сторону, они уже подходили к небольшой пещере у высокого холма. Топ остановился и стал громко лаять. Они бросились в пещеру.

Здесь они увидели Наба; он стоял на коленях, склонившись к человеку.

ГЛАВА VIII

Жив ли Кир Смитт? — Рассказ Наба.— Следы шагов.— Неразрешимый вопрос. — Первые слова Кира Смитта.— Сличение следов.— Возвращение в Камины.— Пенкрофф поражен.

Наб не отвечал; скрестив руки, оставался неподвижен. Он, погруженный в свое горе, не видел своих товарищей и не слышал вопроса моряка.

Гедеон Спилетт стал на колени перед неподвижным телом Кира Смитта и, расстегнув его одежду, приложил ухо к его груди.

Прошла минута — целая вечность, в продолжение которой корреспондент старался уловить хоть слабое биение сердца.

Наб приподнялся, его взор блуждал; истощенный, разбитый горем, он был неузнаваем. Отчаянье не могло больше исказить лица человеческого. Негр считал своего хозяина мертвым.

Гедеон Спилетт, после долгого и внимательного наблюдения, поднялся и воскликнул:

Моряк в свою очередь склонился над телом инженера, ухо его тоже услышало слабое биение, он даже заметил дыхание, но весьма и весьма слабое. Герберт бросился за водой. Он нашел в ста шагах прозрачный ручей, наполненный недавним дождем. Он стал отыскивать глазами, нет ли где поблизости раковины, чтобы зачерпнуть воды, но таковой нигде не оказалось. Юноша намочил свой платок и бегом бросился к пещере.

Было достаточным смочить платок, так как Гедеон Спилетт хотел только смочить губы инженеру.

Но вот вздох вырвался из груди Смитта, и казалось даже, что он пытался сказать что-то.

— Мы его спасем! — воскликнул корреспондент. При этих словах Наб оживился. Он раздел своего

хозяина, чтобы убедиться, не ранен ли он. Но на всем теле не заметно было ни опухоли, ни кровоподтеков, ни даже ссадины.

Это всех изумило, так как тело Кира Смитта, наверное, плыло мимо скал; даже руки не были оцарапаны, {63} что казалось необъяснимым: каким образом не оставили после себя следов усилия, которые необходимо было употребить, переправляясь через ряд камней?

Объяснение этого обстоятельства последует, вероятно, когда Кир Смитт придет в себя и расскажет сам, как он спасся. В настоящую же минуту дело шло о возвращении его к жизни и для достижения этого товарищи стали растирать его тело, воспользовавшись для этой цели пальто моряка; благотворное действие растирания вскоре стало заметно, дыхание видимо восстанавливалось; Смитт стал шевелить руками.

— Неужели вы считали его мертвым? — обратился моряк к Набу.

— Да, мертвым,— ответил негр,— и, если бы Топ не нашел вас и не привел сюда, я бы похоронил своего хозяина и умер бы возле него.

И Наб повел рассказ о том, как он нашел мистера Смитта.

Оставив Камины, он с рассветом пошел по берегу на северо-восток и достиг части берега, уже им осмотренного. Там, как сознавался Наб, он без малейшей надежды искал среди камней на песке. Он в особенности обследовал ту часть берега, которую не захватывает прилив, ввиду того, что на всем пространстве, где разгуливают волны прилива, все признаки должны быть уничтожены. Своего хозяина Наб не надеялся найти в живых, он шел на поиски трупа, который хотел похоронить своими руками.

Долго его усилия были бесполезны. Все ясно указывало на то, что на этом пустынном берегу никогда не было человеческого существа. Ракушки, которые миллионами валялись за чертой прилива, оказывались в том же положении, в котором они оказались, когда их выбросила вода, ни одна из них нигде не была раздавлена. Он прошел, тщательно разыскивая следы ног, триста или более четырехсот ярдов, но ничего не встретил, ни одного указания, что здесь прежде или недавно приставал кто-либо и сходил на берег.

Тогда Наб решил пройти еще далее несколько миль по берегу, предполагая, что течение могло отнести тело куда-нибудь дальше. Когда труп плывет в небольшом расстоянии от плоского берега, то всегда рано или поздно волны его выкинут на землю. Он {64} это знал и хотел во что бы то ни стало увидеть труп своего хозяина.

— Я прошел еще мили две по берегу,— продолжал он,— осмотрел все прибрежные камни, всю полосу, затопляемую приливом; я уже отчаивался, как вдруг вчера, около пяти часов вечера, заметил человеческие следы.

— Нет,— ответил Наб,— только на границе прилива; в полосе, покрываемой водой прилива, следов не было, да и не могло быть.

— Когда я увидел эти следы, я будто помешался,— они были весьма явственны и направлялись к буграм. Я бежал по ним с четверть мили... в стороне, чтобы сохранить их в целости. Наступали сумерки... Прошло минут пять, вдруг я слышу лай собаки. Я узнал голос Топа; он несся ко мне, виляя хвостом, и привел меня к моему хозяину.

В заключение Наб рассказал, какое тяжелое чувство он испытывал, когда увидел тело мистера Смитта бездыханным.

Он рассчитывал его застать в живых, а между тем нашел труп. Он старался найти в своем господине хотя малейший признак жизни, но, увы! Тщетно. Оставалось только отдать последний долг тому, кого он любил больше всего на свете.

Тогда ему пришла мысль послать пса за товарищами. Они, он был уверен, пожелают его увидеть в последний раз. Он мог это исполнить, так как с ним был Топ. Рассчитывать на догадливость собаки он мог, потому что это было умное животное. Он несколько раз произнес имя Гедеона, как имя того из знакомых Смитта, кого Топ знал лучше других. Затем он указал Топу на юг берега, и собака пустилась бежать в указанном направлении.

Нам известно, при каких условиях Топ попал в Камины, и мы не можем не выразить своего удивления тому почти сверхъестественному инстинкту, которым руководилось животное в незнакомой местности и отыскало место пребывания товарищей своего хозяина. {65}

Моряк, корреспондент и юноша слушали рассказ негра с напряженным вниманием. Для них казалось необъяснимым два обстоятельства: первое то, что на теле Кира Смитта, несмотря на его борьбу с волнами и плавание между камнями, не имелось даже следов царапины, и второе — как он мог пробраться более чем на милю от берега к пещере, затерянной в скалах.

— Следовательно, Наб,— спросил корреспондент,— не ты принес сюда своего господина?

— Очевидно, мистер Смитт пришел сюда сам,— вставил свое замечание моряк.

— Действительно, очевидно,— сказал Спилетт,— но это невероятно.

Приходилось ждать объяснений из уст самого Кира Смитта и поэтому ожидать, пока он заговорит.

К счастью, жизнь в нем проявлялась заметнее; растирание тела возобновило кровообращение. Инженер снова пошевелил руками, затем головой, и несколько неясных слов, вернее звуков, вырвалось из его уст.

Наб, склонившись над ним, называл его по имени, но инженер не слышал его, и глаза его были постоянно закрыты. Жизнь обнаруживалась в нем только движением, чувства пока никак не проявлялись.

Моряк сильно досадовал, что нельзя добыть огня, так как он позабыл взять жженную тряпку, которая легко воспламенилась бы от искры, извлеченной ударом кремня о кремень.

Карманы инженера были пусты, исключая жилетного, в котором сохранились часы.

Товарищи единогласно решили перенести Кира Смитта в Камины, как только он придет в себя.

Общее старание вызвать сознание в Кире Смитте увенчалось успехом скорее, нежели этого ожидали. Вода, которой смачивали ему лоб, оясивила его мало-помалу.

Моряку пришла в голову мысль примешать к воде немного соку из мяса тетерева, которого он захватил с собой. Герберт сбегал к берегу и принес две большие створчатые раковины. Моряк составил своего рода микстуру и ввей ее в рот инженеру, который жадно глотал эту смесь.

— Мой господин! Мой господин! — восклицал Наб.

Инженер услышал его. Он увидал своего слугу и Спилетта, а затем и остальных товарищей; всем им он слегка пожал руку.

Он произнес несколько слов, быть может, те, которые он только что произнес так невнятно и которые выражали мысль, сильно его тревожившую.

— А для нас, черт побери, это все равно! — воскликнул моряк,— лишь бы вы были живы, мистер Кир! Мы увидим после, где мы, на острове или на материке.

Инженер слегка утвердительно кивнул головой и задремал.

Все бережно охраняли сон пришедшего в себя Кира Смитта. Корреспондент стал советоваться с прочими, как перенести инженера в лучшее помещение. Наб, Герберт и Пенкрофф направились к высокому холму, увенчанному несколькими тощими деревцами.

Дорогой моряк не мог удержаться, чтобы не сказать вслух:

— Гм! Остров или материк! Думать об этом на краю гроба! Что за человек!

Взобравшись на вершину холма, моряк и его товарищи, не имея никаких орудий, кроме рук, обломали ветви с одного хилого дерева. Из этих ветвей они устроили носилки и, чтобы на них было удобно лежать, плотно устлали их мхом и травами.

Работа эта длилась минут сорок. Был десятый час на исходе, когда моряк, негр и юноша возвратились к Киру Смитту, при котором все время оставался Гедеон Спилетт.

Вскоре инженер проснулся или, лучше сказать, очнулся от оцепенения, в котором нашли его товарищи. Легкий румянец показался на его лице» до сих пор покрытом смертельной бледностью. Он приподнялся немного, осмотрелся вокруг и, казалось, спрашивал, где он.

— Можете ли вы меня выслушать, не утомляя себя, Кир? — обратился к нему корреспондент.

— А по-моему,— вмешался моряк,— мистер Смитт выслушает вас еще лучше, если он повторит прием желе из тетерева.

— Это, мистер Кир, прекрасное подкрепляющее средство,— обратился моряк к инженеру, подавая ему то, что он назвал желе: оно состояло из воды, мясного сока и маленьких кусочков мяса.

Кир Смитт охотно отведал изготовленное моряком по своему собственному рецепту „укрепляющее средство”. В это время и прочие принялись с аппетитом уничтожать сырое мясо тетерева.

— Прекрасно.— Похвалил своего пациента моряк и продолжал: — Съестные припасы у нас заготовлены в Каминах. Надо вам знать, мистер Кир, что у нас, там на юге, есть дом с комнатами, постели и огонь, а в кладовой несколько дюжин птиц, которых Герберт называет куруку. Ваши носилки готовы, и как только вы себя почувствуете в силах, мы вас перенесем домой.

Теперь корреспондент стал рассказывать Киру Смитту все, что случилось после катастрофы, постигшей их во время путешествия на аэростате, то есть то, что не могло быть известно инженеру, а именно: как они очутились на неизвестном берегу, по-видимому, на пустынном острове, как они приютились в Каминах, о том, как разыскивали его, о преданности Наба, о смышлености верного Топа и так далее.

— Стало быть, это не вы подняли меня на берегу! — спросил все еще слабым голосом Кир Смитт.

— Значит, и не вы перенесли меня в эту пещеру?

— Около полумили,— ответил Пенкрофф,— и если вы удивляетесь, мистер Смитт, то и мы не менее удивлены, видя вас здесь.

— Действительно, это странно,— согласился инженер, постепенно оживляясь и интересуясь всеми подробностями,— действительно, странно.

— Однако нам хотелось бы узнать,— заявил моряк,— что случилось с вами после того, как вы упали в море?

Кир Смитт стал припоминать, но с трудом, многие подробности ускользали. {68}

Сильная волна сорвала его с сетки. Он погрузился на несколько сажен в глубину. Вынырнув, он почувствовал возле себя движения живого существа. Это оказался Топ, бросившийся к нему на помощь. Подняв глаза, он уже не видел более шара, который, освободившись от тяжести, понятно, стрелой понесся вверх, по ветру. Несколько осмотревшись, он увидел себя среди бушующих волн, на расстоянии около полумили от берега. Он боролся с волнами и плыл. Топ поддерживал его за одежду; он направлялся напрямик к берегу, но был подхвачен сильным течением, которое понесло его к северу. Прошло полчаса, и он опустился в бездну, увлекая за собой и Топа. С этого момента до настоящей минуты он ничего не помнит.

— Но вот что удивительно, мистер Смитт,— заметил моряк,— вы могли быть в беспамятстве выброшены на берег, но уже должны бы были помнить, как вы шли от берега сюда. Наб нашел следы ваших шагов.

— А вы не видели,— спросил он,— на этом берегу следов человеческих?

— Ничего похожего,— ответил корреспондент,— но если допустить, что нашелся случайно какой-либо спаситель, то зачем ему было покидать вас после того, как вытащил вас из воды.

— Вы правы, Спилетт. Скорее Наб,— обратился инженер к своему слуге,— это не ты... не уходил ли ты на время, в течение которого... но ведь это нелепо... А сохранились ли еще следы?

— Да, мой господин,— ответил Наб,— и у входа в пещеру, и по ту сторону бугра, в местах, защищенных от дождя и ветра, но многие уничтожены.

— Пенкрофф,— обратился к моряку инженер,— потрудитесь взять мои башмаки и посмотрите, подойдут ли они к следам.

Моряк отправился исполнять поручение. К нему присоединились Герберт и Наб, и они втроем пошли на то место, где находились следы.

— Здесь произошло что-то непостижимое,— обратился Кир Смитт к корреспонденту.

— Действительно, что-то необъяснимое,— согласился Спилетт. {69}

— Но мы поговорим об этом в другой раз, не теперь, любезный Спилетт.

Прошло не более двух-трех минут, как моряк, негр и юноша возвратились.

Сомнения теперь не могло быть. Башмаки инженера оказались совершенно подходящими к сохранившимся следам. Что инженер сам добрался до пещеры — стало фактом.

— Значит,— сказал Кир Смитт,— я был в беспамятстве и шел, подобно лунатику, я шел туда, куда инстинктивно вел меня Топ, который и вытащил меня из волн. Топ сюда, иди сюда, моя верная собака!

Великолепное животное подбежало к своему хозяину с радостным визгом и было им обласкано.

Читатель должен согласиться, что не было другого объяснения тому, каким образом очутился мистер Смитт в пещере, и что вся заслуга принадлежала Топу.

Около полудня моряк осведомился у Кира Смитта, можно ли его перенести. Инженер, вместо ответа, с усилием, обнаруживавшим твердую волю, приподнялся во весь рост, но должен был опереться на моряка, чтобы не упасть.

— Прекрасно! Отлично! — воскликнул моряк,— эй, подать носилки господина инженера!

Носилки были поданы; поперечные ветви обвили длинными травами, а само ложе устлали мхом. Положив на них Кира Смитта, процессия отправилась к берегу; впереди шел моряк, а сзади Наб.

Пришлось идти длинных восемь миль. Инженера несли осторожно, шли медленно, с частыми остановками. Прошло почти шесть часов, пока добрались до Каминов.

Дул сильный порывистый ветер, но, к счастью, дождя не было. Кир Смитт лежал, облокотившись на руку, осматривая берег и уходящую вдаль местность. Он все время молчал, внимательно всматриваясь в очертание и рельеф всей местности, доступной глазу, и рисовал в уме своем ее топографический план! Однако после двухчасового путешествия он устал и заснул на носилках.

В половине шестого друзья подошли к той скале, через которую пробилась речка, и немного спустя — к Каминам.

Инженер продолжат спать глубоким сном; носилки {70} опустили на землю. К величайшему изумлению моряка, вчерашняя буря изменила вид местности. Образовались значительные обвалы, глыбы камней валялись по берегу, на большом расстоянии, покрытом толстым слоем морских трав и водорослей. Очевидно, море перевалило через островок и подходило к подошве огромной гранитной скалы. Перед входом в Камины глубоко изрытая почва подверглась страшному напору волн. Моряка встревожило предчувствие. Опустив носилки, он моментально бросился в жилище — но тотчас же выбежал и остановился, растерянно глядя на товарищей.

Огонь в очаге погас, подмоченная зола превратилась в грязь. Жженая тряпка, служившая трутом, исчезла. Морская вода проникла даже в глубь коридора, все испортив в их скромном жилище.

ГЛАВА IX

Важность присутствия Кира Смитта.— Добывание огня трением.— Остров или материк?— Замыслы инженера.— На каком пункте Тихого океана? — Среди леса.— Сосновые шишки.— Охота за кабие.— Дым.

Положение дела было объяснено Гедеону Спилет-ту, Герберту и Набу в нескольких словах. Последствия бури были серьезными и произвели различное впечатление на его товарищей.

Наб, продолжая пребывать в экстазе радости по случаю обретения своего хозяина живым, не обращал ни малейшего внимания на слова моряка и не желал его слушать.

Герберт, по-видимому, разделял в некоторой степени опасения моряка. Что же касается корреспондента, то он спокойно заметил моряку:

— Право, Пенкрофф, для меня это безразлично.

— Однако с нами мистер Смитт,— прервал моряка корреспондент.— Разве он не находится с нами в живых. Он найдет средство добыть огонь.

Что мог ответить моряк? Он молчал, вполне разделяя мнение своих товарищей, что для Кира Смитта едва ли не все возможно. Действительно, инженер представлялся им какой-то сокровищницей всех познаний ума человеческого и их практического приложения. С Киром очутиться на необитаемом острове было все равно, что пребывать без Кира в самом промышленном городе Соединенных Штатов. С ним не могло быть ни в чем недостатка; с ним не приходилось в чем-либо отчаиваться. Если бы этим добрякам сказали, что вулканическое извержение уничтожит эту землю и она опустится в бездну Тихого океана, они ответили бы: Кир здесь, мы не знаем, что он предпримет, поговорите с Киром.

Между тем этот маг-инженер спал глубоким сном усталого человека, и в такую минуту невозможно было воспользоваться его изобретательностью.

Вечерняя трапеза предстояла быть весьма скудной: все тетерева были уже съедены, зажарить что-либо не представлялось возможным за неимением огня, но что было обидно — весь запас куруку неизвестно куда исчез. Оставалось одно средство — отправиться снова добывать дичь.

Но прежде чем отправиться на охоту, Кира Смитта перенесли в средний коридор. Там ему устроили постель из трав. Спокойный и продолжительный сон, несомненно, более подкрепит силы инженера, чем самый роскошный ужин.

Наступила ночь, а с ней и температура воздуха, под влиянием начавшегося северо-восточного ветра, значительно понизилась. Так как волны уничтожили перегородки, устроенные моряком, то из-за сквозного ветра, жить в Каминах было почти невозможно. Мистер Смитт подвергнулся бы опасным последствиям страшной простуды, если бы заботливые товарищи не укутали его своими одеждами.

Ужин в этот вечер состоял только из неизменных литодомов, которых Герберт и Наб собрали на берегу {72} в достаточном количестве. Впрочем, благодаря указанию юноши, к моллюскам были добавлены и съедобные водоросли, которые остаются на высоких скалах только во время самого большого прилива. Эти водоросли принадлежали к семейству фукусовых, к виду саргассов, заключающих в себе особое студенистое вещество, которое достаточно питательно.

Корреспондент и его товарищи, истребив значительное число литодомов, принялись сосать саргассы, находя их весьма сносными на вкус: надо заметить, что у туземных жителей малоазиатских берегов этот вид водорослей составляет обыденную пищу.

— Ничего,— заметил моряк, облизываясь,— а все-таки мистеру Киру следует позаботиться, чтобы у нас была горячая пища, и вообще об огне.

Действительно, холод становился сильнее, и, к несчастью, согреться не было возможности.

Пенкрофф старался всячески добыть огня, в чем с не меньшим усердием помогал ему и Наб. Нашлось немного сухого мха, и моряк тщетно ударял камень о камень: искры выбивались, но мох не загорался, и это происходило оттого, что мох сам по себе не был достаточно воспламеняем, а искры менее горячи по сравнению с теми, которые получаются при ударе стали о камень.

Хотя моряк и не имел доверия к добыванию огня посредством трения одного куска дерева о другой, но, по примеру дикарей, принялся и за этот способ. Если бы движения его и Наба превратить в теплоту, то ее было вполне достаточно, чтобы вскипятить котел парохода, но тем не менее у них ничего не выходило. Правда, дерево согревалось, но и только, и пожалуй, согревалось менее, нежели сами работники.

После часового труда моряк стал совершенно мокрым и с досадой швырнул дерево.

— Если бы дикие добывали таким образом огонь,— заметил он,— то им тепло бы было и зимой. Скорее я зажгу руки, потирая одну о другую.

Моряк был не прав, так резко критикуя этот прием. Доказано, что дикари зажигают дерево с помощью быстрого трения. Но не всякая порода дерева пригодна для этого; кроме того, тут необходима оговорка, или, {73} как говорится, дело мастера боится, а моряк не был мастер в этом деле.

Впрочем, дурное расположение духа моряка вскоре прошло.

Брошенный им кусок дерева поднял Герберт и приступил к опыту. Обладавший значительной силой Пенкрофф разразился веселым смехом, следя, как юноша стремится добиться успеха там, где он потерпел неудачу.

— Три, мой милый, так, три, три,— подсмеивался он.

— Я и тру,— ответил Герберт, также засмеявшись, — но я ничуть не рассчитываю, что дерево загорится, а делаю это ради того, чтобы в свою очередь согреться, вместо того чтобы выбивать дробь зубами от холода. И мне скоро будет так же тепло, как и тебе, Пенкрофф.

Достаточно согревшись, Герберт прекратил опыт. На эту ночь надо было отказаться от плана добыть огонь. Гедеон Спилетт, по крайней мере, раз двадцать повторял, что инженер, не задумываясь, справится с таким пустяком, как добыть огонь, и в ожидании его пробуждения улегся на песке в одном из коридоров. Герберт, Пенкрофф и Наб последовали его примеру, а Топ поместился в ногах у своего хозяина.

На другой день, 28 марта, когда инженер проснулся около восьми часов утра, он увидел своих товарищей, стоящих у его ложа.

Как и накануне, первыми его словами был вопрос:

— Ничего неизвестно, мистер Смитт! — ответил моряк. Но мы это узнаем, когда вы будете нашим руководителем.

— Мне кажется, что я уже в силах,— сказал инженер, без особых усилий поднялся и встал на ноги.

— Я был близок к смерти от истощения,— сказал Кир Смитт.— Немного пищи, и я вполне оправлюсь. Конечно, друзья мои, у вас есть огонь, не дурно бы было развести костер и согреться.

Последовало общее молчание, пока моряк не решился сказать:

— Увы, мистер, у нас нет огня. Он быт у нас, но погас, и вновь добыть его мы не можем. {74}

Пенкрофф передал в подробностях все происшедшее накануне. Он рассмешил инженера, сообщив ему о той помощи, какую оказала случайно найденная единственная спичка, и еще более своей попыткой добыть огонь по примеру диких.

— Мы постараемся,— заявил инженер,— и если найдем вещество, сходное с трутом, тогда...

— Это не так трудно, приятель! — воскликнул корреспондент, ударяя моряка по плечу.

Пенкрофф не находил, чтобы это было очень просто, но не возражал.

Все вышли. Погода была отличная. Яркое солнце высилось над горизонтом и золотило призматические шероховатости огромной стены.

Окинув быстрым взглядом окружающую местность, инженер уселся на камне. Герберт предложил ему несколько литодомов и саргасс.

— Это все, что у нас есть, мистер Кир,— сказал он.

— Благодарю, мой милый,— ответил Кир Смитт,— этого достаточно, по крайней мере, на сегодняшнее утро.

Инженер с большим аппетитом съел предложенную ему пищу и затем выпил свежей воды из большой раковины, добытой у речки. Подкрепив свои силы, Кир Смитт скрестил руки на груди и обратился к товарищам:

— И так, друзья, вы еще не знаете, на материк или на остров забросила нас судьба?

— В таком случае, мы это узнаем завтра,— заявил инженер,— а до тех пор пока делать нечего.

— Мы его добудем, Пенкрофф,— сказал Кир Смитт и затем обратился к товарищам:— Когда вы переносили меня вчера, мне показалась на западе высокая, господствующая над местностью гора. Есть такая? {75}

— Да,— ответил Гедеон Спилетт,— есть такая, и она должна быть очень близко.

— Прекрасно,— сказал инженер,— завтра мы взойдем на ее вершину и увидим, на острове мы или на материке. До тех пор, повторяю, делать нам здесь нечего.

— Огонь будем добывать,— успокаивал моряка Гедеон Спилетт.— Немного терпения, Пенкрофф.

— Гм! — промычал моряк и ответил корреспонденту таким взглядом, который как бы говорил: если, любезнейший, это от тебя будет зависеть, то мы не скоро будем есть жаркое.

Сам Кир Смитт не дал ответа, потому что вопрос об огне его мало интересовал. Он погрузился в размышления о чем-то другом.

— Друзья мои,— обратился он к ним после долгого размышления.— Положение наше может быть плачевно, но во всяком случае выход из него определится весьма просто. Мы либо на материке, и тогда с помощью больших или меньших усилий можем достигнуть населенного места; либо мы на острове. В последнем случае одно из двух: если остров обитаем, мы можем воспользоваться помощью его жителей, в противном случае мы должны умудриться что-либо предпринять, рассчитывая только на свои силы.

— Действительно, решение весьма простое,— согласился моряк.

— Но остров это или материк — мы очень скоро узнаем,— сказал Гедеон Спилетт и, обращаясь к инженеру, спросил: — Куда мы, по вашему мнению, заброшены ураганом?

— Трудно сказать наверное,— ответил инженер,— надо предполагать, что мы где-нибудь в Тихом океане. Когда мы вылетели из Ричмонда, ветер дул с северо-востока и все время с одинаковой силой. Если направление ветра с северо-востока на юго-запад осталось неизменным, то мы должны были перелететь северную Каролину, южную Каролину, Мексиканский залив, Мексику в самой узкой ее части и затем часть Тихого океана. Расстояние, которое мы перелетели на аэростате, должно быть не менее шести-семи тысяч миль, а поэтому, если ветер изменился хоть на {76} полрумба, он должен был нас занести или на архипелаг Медана, или на острова Памоту, если же скорость полета превосходила на много предполагаемую, то весьма возможно, что мы находимся и в Новой Зеландии. В последнем случае отъезд нам будет незатруднителен. В том же случае, если мы попали на какой-либо пустынный остров Микронезийского архипелага, что выяснится завтра, когда мы взберемся на вершину горы, господствующей над окружающей местностью, тогда нам придется устроиться здесь таким образом, как если бы нам никогда не суждено было выйти отсюда.

— Никогда? — воскликнул корреспондент.— Вы говорите — никогда, любезнейший Кир?

— Гораздо благоразумнее рассчитывать на худший исход и предоставить свою судьбу неожиданности или случайности.

— Хорошо сказано,— заметил Пенкрофф.— Но надо надеяться, что этот остров,— разумеется, если это остров — лежит на пути кораблей. В противном случае, это было бы величайшим несчастьем!

— Ничего определенного нельзя сказать,— заметил инженер,— пока мы не взойдем на вершину горы.

— Но будете ли вы, мистер, в состоянии взойти на вершину такой горы,— спросил Герберт.

— Надеюсь,— ответил инженер,— но с условием, чтобы мистер Пенкрофф и ты, мой милый, показали себя искусными охотниками.

— Так как вы, мистер Кир, заговорили об охоте,— заметил моряк,— то я в свою очередь утверждаю, что не только наловлю достаточно дичи, но и сумею... сумел бы ее изжарить, если бы...

— Во всяком случае, мистер Пенкрофф, вы только принесите дичь,— в свою очередь заметил инженер.

Решено было, что инженер и корреспондент проведут день в Каминах, чтобы исследовать берег, а Наб, Герберт и моряк отправятся в лес, где запасутся дровами и захватят всех зверей и птиц, какие им встретятся на дороге.

Охотники вышли в десятом часу утра, Герберт спокойно, Наб весело, а моряк бормоча про себя:

— Если мы по возвращении найдем огонь в доме, это значит — сама молния доставила его нам.

Они направились вверх по берегу. Дойдя до того {77} места, где река делает крутой поворот, моряк остановился и обратился к товарищам с вопросом:

— Как же мы начнем — в качестве дровосеков или охотников?

— В качестве охотников,— ответил Герберт,— так как Топ уже принялся за дело.

— С охоты, так с охоты,— согласился моряк,— а затем вернемся сюда за дровами.

Наб, Пенкрофф и Герберт обстругали себе палки и последовали за Топом, который, держа нос по верху и виляя хвостом, прыгал в высокой травке.

На этот раз вместо того, чтобы идти по берегу, они все сразу углубились в чащу леса. И здесь лес становился также хвойным с преобладанием в нем сосновых пород. В некоторых местах сосны сходились в отдельные группы, причем деревья достигали весьма значительных размеров, что свидетельствовало о нахождении страны над более возвышенной широтой, чем предполагал инженер. Многие полянки, полные пнями, покрывал валежник, представляя собой огромный запас сухих дров, но затем далее лес становился непроходимым.

Заблудиться в этом лесу было весьма легко, поэтому моряк временами отмечал путь, обламывая ветви, что служило удобным указанием.

Моряк и юноша сожалели, что не пошли вверх по реке как в прошлый раз, потому что, пробродив более часа, никаких даже признаков дичи не. встретили. Топ, пробираясь под нижними ветвями, спугивал птиц и притом на расстоянии недосягаемом примитивному оружию охотников. К великому их огорчению, не появлялись и куруку; моряк уже хотел возвратиться к той болотистой части леса, где он с таким успехом применил способ ужения тетеревов.

— Э, Пенкрофф,— заметил Наб не без иронии,— если здесь вся та дичь, которую вы обещали принести моему хозяину, то вам незачем было так беспокоиться об огне, чтобы зажарить ее.

— Терпение, Наб,— ответил моряк,— поверьте, что по возвращении нашем домой недостаток будет не в дичи.

— И он будет пылать, ибо это обещал мистер Кир Смитт.

Солнце уже высоко поднялось, но еще не достигло своей высшей точки. Охота продолжалась, дичи и зверей не встречали, но Герберт нашел дерево со съедобными плодами. Это была сосна, в шишках которой заключались вкусные орехи, весьма любимые как в Америке, так и в Европе. Орехи были совершенно зрелые, и по предложению Герберта ими стали лакомиться его товарищи.

— Прекрасно! — воскликнул Пенкрофф.— Морские водоросли вместо хлеба, сырые моллюски вместо мяса и орехи на десерт — вот отличный обед людям, у которых нет более ни одной спички в кармане!

— Я и не жалуюсь, мой милый,— ответил моряк,— а только утверждаю, что это постный обед.

— Топ что-то нашел,— воскликнул Наб и бросился следом за собакой в кусты, откуда раздавался визгливый лай.

К лаю Топа присоединилось ворчанье какого-то животного.

Пенкрофф с Гербертом последовали за Набом. Если встретилась дичь, то не время было рассуждать о достоинствах обеда, а надо было поймать ее.

Едва охотники приблизились туда, откуда неслись лай и ворчанье, как увидели Топа в схватке с каким-то животным, которое он держал за ухо. Четвероногое животное вроде свиньи было длиною фута в два с половиной, покрыто густой, жесткой темно-рыжей шерстью, но переходившей на брюхе в белый цвет; животное сопротивлялось Топу, упиралось в землю лапами, которые, казалось, были покрыты перепонкой.

Герберт определил, что это животное принадлежит к отряду грызунов, называется кабие, и в настоящем представителе они встретили очень крупный экземпляр.

Кабие не защищалось от собаки. Оно глупо вращало своими большими глазами, заплывшими жиром. {79} Несомненно, оно в первый раз встретило собаку и людей.

Только что Наб изловчился убить палкой кабие, как животное, неожиданно вырвавшись из зубов Топа, в которых остался конец уха, сильно захрюкало, бросилось на Герберта, сшибло его с ног и исчезло в кустах.

Все три охотника с Топом впереди бросились за животным, и в то время, когда его почти настигла собака, оно скрылось под водой большой и глубокой лужи, окруженной вековыми соснами.

Наб, Герберт и Пенкрофф остолбенели от неожиданности, Топ бросился в лужу, но кабие сидело на дне и не всплывало на поверхность воды.

— Подождем,— сказал Герберт,— оно вскоре всплывет, чтобы подышать воздухом.

— Нет,— ответил Герберт,— оно привыкло к воде, у него лапы с перепонками, и оно отлично плавает. Однако нам надо его стеречь.

Топ плавал в луже. Охотники разместились так, чтобы на случай, если кабие вынырнет и бросится искать спасения в чаще леса, пресечь ему путь.

Герберт не ошибся. Через несколько минут животное всплыло на поверхность. Топ набросился на него и, не давая ему снова нырнуть, потащил на берег, где Наб и прикончил кабие своей дубинкой.

— Ура! — закричал Пенкрофф в восторге от удачного почина охоты,— если бы были горячие угли, клянусь, эта жирная скотина была бы нами уничтожена до костей.

Моряк взвалил себе кабие на плечи и, зная по солнцу, что должно быть около двух часов, предложил товарищам отправиться в обратный путь.

Чутье Топа оказалось далеко не бесполезным для охотников, которые, положившись на него, шли смело, не сбиваясь с пути. Через полчаса они уже подошли к тому месту, где река круто поворачивала на юг.

Как и в первый раз, моряк живо смастерил плот, наложили на него вязанки хворосту и пустили его плыть по течению. Следя за движением плота, они причалили к прежнему месту поблизости к Каминам. {80} Не доходя шагов пятьдесят до Каминов, моряк остановился, разразился восторженным криком „ура” и, протягивая руку к утесу, воскликнул:

ГЛАВА X

Изобретение инженера.— Вопрос, занимающий Кира Смитта.— Поход на гору.— Лес.— Вулканическая почва.— Трагопаны.— Степные бараны.— Первая горная возвышенность.— Ночлег.— Вершина горы.

Не прошло и минуты, как три охотника уже стояли перед пылавшим огнем. Кир Смитт и корреспондент находились тут же. Пенкрофф, держа в руках кабие, изумленными глазами смотрел то на того, то на другого.

— Ну, что, молодчина,— воскликнул корреспондент,— Ведь это настоящий огонь, на нем превосходно изжарится эта великолепная дичь, и мы ее отведаем.

Гедеон Спилетт не шутил. Действительно, солнце доставило огонь, которым так восторгался Пенкрофф. Моряк не верил своим глазам и до того был изумлен, что даже позабыл спросить инженера, как он заставил работать солнце.

— Значит, у вас было зажигательное стекло, мистер Смитт,— спросил Герберт.

И он его показал. Это были просто два стекла, снятых им со своих и Спилетта часов. Он соединил их края, предварительно наполнив водою, и таким образом получилось настоящее зажигательное стекло, сквозь которое, сосредоточив солнечные лучи на сухом мху, инженер зажег последний.

Пенкрофф молча осмотрел прибор, затем инженера. Взгляд его говорил многое: если Клр Смитт не являлся для него божеством, то во всяком случае был нечто большее, чем человек. Наконец, он воскликнул: {81}

— Запишите это, мистер Спилетт, запишите в свою книжку.

С помощью Наба моряк приготовил вертел, и очистив кабие, изжарил его на ярко пылавшем огне, как простого поросенка.

Камины стали более уютны, и не потому, что коридоры обогрелись, но потому, что снова были восстановлены перегородки из песка и камня.

Инженер и корреспондент не праздно провели время. Кир Смитт почти совершенно оправился и уже испытал себя, взойдя на верхнюю площадку. Отсюда взор его, привыкший измерять высоты и расстояния, долго был устремлен на конусообразную гору — цель завтрашнего похода. Эта гора, лежавшая в шести милях на северо-западе, достигала приблизительно вышиною в три тысячи пятьсот футов над поверхностью моря. Следовательно, наблюдатель, стоявший на ее вершине, мог обозревать пространство, по крайней мере, в пятьдесят миль в радиусе. Таким образом, вопрос о том, материку или острову принадлежит берег, на котором они находятся, весьма возможно, разрешится скоро. Впрочем, инженер и теперь предполагал, что они на острове.

Ужин вышел на славу. Мясо кабие всем понравилось, саргассы и орехи сошли за десерт. Кир Смитт в продолжение всего ужина хранил молчание.

Раз или два Пенкрофф высказал предположения о том, что надо делать: но Кир Смитт, очевидно, человек методичный, только качал головой.

— Завтра,— заявил он,— мы узнаем, что нам делать, и будем действовать сообразно с этим.

После ужина несколько охапок сучьев были брошены в очаг, и обитатели Каминов, в том числе и верный Топ, уснули глубоким сном. Никакое происшествие не смутило этой мирной ночи. На другой день, 29 марта, все проснулись свежими* в отличном расположении духа, готовые охотно предпринять поход, который выяснит их дальнейшую участь.

Сборы были коротки. Остатки кабие могли их питать еще целые сутки, помимо того, они надеялись запастись дичью по пути. Так как часовые стекла инженера и корреспондента были вставлены в свои места, Пенкрофф сжег еще кусок своего платка, {82} обратив его в трут. Что касается кремней, то в них не предвиделось недостатка на этой вулканической почве.

Было семь с половиной часов, когда наши разведчики, вооружившись палками, покинули Камины.

Следуя совету Пенкроффа, они отправились по знакомой им дороге через лес; действительно, это был кратчайший путь для достижения горы. Обогнув южный угол, они пошли по левому берегу реки до ее поворота на юго-восток. Отсюда по тропинке, уже проложенной под деревьями, Кир Смитт и его товарищи вышли на западную опушку леса.

Почва, до сих пор достаточно ровная, сперва болотистая, затем сухая и песчаная, слегка подымалась по направлению вовнутрь страны. В кустах нередко мелькали какие-то быстрые животные. Топ бросался их преследовать, но Кир Смитт тотчас его отзывал, так как теперь не время было охотиться, и предполагалось заняться этим потом. Инженер был не такой человек, чтобы отвлекаться от своей главной цели, и тот, кто стал бы утверждать, что он не наблюдал местности относительно ее фауны, флоры и топографии,— не ошибся бы. Единственная цель инженера — достичь вершины господствовавшей горы.

В десять часов сделали привал. За лесом лежащая впереди местность оказалась открытой для обозрения. Гору составляли два конуса. Первый, усеченный на высоте около двух с половиной миль, поддерживался известковыми подпорами, которые разветвлялись подобно когтям гигантской лапы, упершейся в землю. Между этими подпорами извивались узкие ущелья, заросшие кустарником и деревьями. Растительность наблюдалась по всему склону до самой площадки первого конуса, но она казалась менее обильной по северо-восточной стороне; здесь замечались довольно широкие полосы, вероятно, застывших потоков лавы. На первом конусе стоял другой конус с закругленной вершиной и держался в наклонном положении, словно шапка, надетая набекрень. Его боковая поверхность представлялась обнаженной землей с вкрапленными красными пятнами.

— Мы находимся в горах вулканического происхождения,— заявил Кир Смитт. {83}

Его товарищи, следуя за ним, стали постепенно подниматься извилистым путем на первую площадку.

Почва оказалась во многих местах сильно изрытой, несомненно, вулканическими силами. Там и сям встречались обломки базальта, пемзы, обсидиана. Попадались отдельными купами сосны, той же породы как и те, которые в нескольких сотнях шагов ниже разрастались в густые леса, почти непроницаемые для солнечных лучей.

Во время восхождения по скату Герберт заметил следы, указывавшие, что недавно здесь прошли крупные животные.

— Эти звери,— заметил Пенкрофф,— вероятно, добровольно не уступят нам своих владений.

— Ну, так что же,— ответил корреспондент, уже охотившийся за тиграми в Индии и за львами в Африке,— мы постараемся отделаться от них. А пока будем осторожны.

Путники постепенно подымались. Дорога удлинялась из-за препятствий, которые приходилось обходить. Иногда встречаемая глубокая длинная трещина требовала значительного обхода. Терялось время, и возрастала усталость. В полдень, когда наши путешественники остановились закусить под купою елей у небольшого ручья, бежавшего водопадом, они были всего на полпути к первой площадке, до которой, по всей вероятности, нельзя было добраться раньше ночи.

Отсюда морской горизонт развертывался шире, но направо взор упирался в острый юго-восточный мысок, который не давал возможности определить — присоединялся ли этот берег крутым поворотом к какой-либо земле на заднем плане. Налево открывалось ровное пространство на несколько миль к северу, но и оно также замыкалось холмами оригинального очертания. Во всяком случае, с пункта, занимаемого разведчиками, нельзя было еще сделать достаточно вероятного предположения относительно вопроса, который старался разрешить инженер.

В час пополудни разведчики продолжили путь. Предстояло свернуть к юго-западу и опять войти в довольно густые заросли. Здесь, под тенью деревьев, летали парами крупные птицы из семейства фазановых. Это были трагопаны величиной с курицу, с {84} мясистым, сильно выдающимся зобом и с двумя небольшими наростами позади глаз. Самки имели однообразное темное оперение, самцы же отличались блестящими красными перьями, усеянными белыми крапинками.

Гедеон Спилетт ловко и сильно брошенным камнем убил одного из этих трагопанов, на которого проголодавшийся Пенкрофф посматривал с жадностью.

Выйдя из зарослей, разведчики для сокращения пути полезли прямо на крутой откос длиной в сто футов и достигли верхнего уступа, редко поросшего деревьями и, по-видимому, вулканического происхождения. Теперь приходилось идти в восточном направлении зигзагами ввиду значительной крутизны и притом каждый должен был осторожно выбирать место, куда поставить ногу. Наб и Герберт шли впереди; за ними следовали инженер и корреспондент, а позади Наб. Следы больших животных встречались не редко, и если из путников никто не видел ни одного из животных, посещавших эти высоты, то тем не менее можно было определить, что эти четвероногие принадлежат к породе с крепкими ногами и гибкой спиной, как дикие козы и серны. Предположение оправдалось. Вскоре они увидели маленькое стадо, и Пенкрофф радостно закричал:

Все остановились шагах в пятидесяти от полудюжины животных большого роста, с длинными, загнутыми назад и приплюснутыми рогами, с шелковистой шерстью рыжего цвета.

Это не были обыкновенные овцы, а особая их порода, распространенная в гористых местностях умеренных поясов. Молодой естественник дал им название муфлонов^*.

— Но ведь из них можно вырезать задние части и котлеты? — поинтересовался моряк.

— Ну, так это бараны,— настаивал на своем моряк.

Стоя неподвижно между обломками базальта, животные смотрели удивленными глазами, словно в первый раз видели человека. Но вот в них внезапно {85} пробудился страх, и они бросились бежать, прыгая по утесам.

— До свидания! — закричал им вслед Пенкрофф таким комическим тоном, что Кир Смитт, Гедеон Спилетт и Наб не могли удержаться от смеха.

Восхождение продолжалось. Часто на некоторых скатах замечались следы лавы, чрезвычайно прихотливо изборожденной.

Часто серные залежи преграждали путь нашим разведчикам; в некоторых местах сера осаждалась в виде прозрачных срастаний с другими веществами предшествующих истечений, например в пуцолановой земле, состоящей из неправильных сильно обожженных зерен или в беловатой золе, состоящей из крошечных кристаллов полевого шпата.

По мере того как они подходили к площадке нижнего корпуса, восхождение встречало все меньше препятствий. Было четыре часа, когда они вышли из пояса деревьев. Там и сям торчали несколько тощих жалких сосен, уцелевших, несмотря на сильные морские ветры.

На их счастье погода была прекрасная. При ветре движение на высоте трех тысяч футов было бы крайне затруднительно.

Вокруг царила полная тишина. Небо было чисто и прозрачно. Они не видели более солнца, скрытого верхним конусом, заслонявшим полгоризонта на западе, и отбрасывавшим огромную тень, тянувшуюся до самого берега. На востоке стали показываться туманные облака, окрашенные всеми цветами солнечного спектра и их переливами.

Всего пятьсот шагов отделяли разведчиков от площадки, до которой они хотели добраться, чтобы расположиться на ночлег, но эти пятьсот шагов обратились в две мили, благодаря тем спиралям и зигзагам, которые им пришлось описывать. Почва, можно сказать, ускользала из-под ног; скаты иногда представляли такую крутизну, что нога теряла опору и скользила по лаве.

Уже наступил вечер и почти смерклось, когда Кир Смитт и его товарищи после семичасового восхождения достигли площадки первого конуса.

Теперь предстояло устроить ночлег и подкрепить свои силы ужином. Мох и сухие кустарники, торчавшие {86} кое-где на площадке, могли служить материалом для костра. Но Пенкрофф предпочел устроить очаг на камнях, которые и приспособил для этого, а Герберт с Набом стали собирать топливо и вскоре возвратились с порядочным запасом. Искры от удара кремня о кремень посыпались на жженую тряпку и растопку; тряпка затлела, и после раздувания через несколько секунд показалось пламя.

Разведчики на этот раз воспользовались огнем только для того, чтобы согреться от ночного холода, очаг пустовал, на нем не жарили фазана, которого Наб сберегал на завтра. Остатки кабие и несколько дюжин орехов составили весь ужин. Когда окончилась трапеза, был всего седьмой час.

Киру Смитту пришла мысль исследовать в полумраке широкий круглый слой камней, служивший устоем верхнему конусу. Он хотел узнать, можно ли обойти этот конус вокруг основания, если боковая его поверхность, ввиду сильной крутизны, не даст возможности взойти на его вершину. Вопрос этот не давал ему покоя, так как могло быть, что с той стороны, где конус наклонялся к северу, площадка была недоступна. Итак, если, во-первых, нельзя было взобраться на вершину, а во-вторых, обогнуть основание конуса, то не представлялось возможности осмотреть западную часть страны и цель восхождения была бы не вполне достигнута.

И Кир Смитт, несмотря на усталость, предоставив Пенкроффу и Набу устраивать ночлег, а Гедеону Спилетту записывать в свою книжку события дня, пошел по окраине круглой площадки, направляясь к северу. Герберт последовал за ним.

Была прекрасная и тихая ночь; темнота еще не воцарилась. Кир Смитт и юноша шли молча друг возле друга. В некоторых местах было достаточно широкое пространство, и они могли проходить беспрепятственно, но в других, где были обвалы, надо было идти осторожно и гуськом. После двадцатиминутной ходьбы Киру Смитту и Герберту пришлось остановиться. Здесь откос обоих конусов сходился в одну линию, близкую к отвесной. Не было уступа, который разделял бы оба конуса. Идти по боковой поверхности, наклоненной под углом в семьдесят градусов, не представлялось возможным. {87}

Инженер и юноша должны были отказаться следовать в обход основания конуса, поэтому они решили взойти прямо по откосу к вершине.

Действительно, этому решению помогало существование боковой трещины в горе. То была расселина верхнего кратера, сквозь которую извергалась и вытекала жидкая лава, когда вулкан был в действии.

Киру Смитту достаточно было одного взгляда, чтобы оценить пригодность такого расположения для восхождения на вершину, и, не колеблясь ни минуты, в сопровождении своего молодого спутника он вступил в огромную трещину среди усиливавшегося мрака.

Им предстояло еще подняться на тысячу футов; оставалось убедиться, доступны ли внутренние скаты кратера. Кир Смитт решил не щадить физических усилий. К счастью, внутренние скаты вулкана представляли собой подобие широкой, винтообразной лестницы. Что касается самого кратера, то он не представлял опасности, так как вулкан уже давным-давно совершенно потух. Из его стен не показывалось дыма, и ни малейшего огня не было видно в его глубоких расселинах.

Наконец, ни гула, ни легкого сотрясения не исходило из этого мрачного колодца, достигавшего, может быть, до самого ядра земли; к тому же и атмосфера внутри этого кратера не была насыщена никакими испарениями. Это был даже не сон вулкана, а более — полное прекращение его действий.

Медленно подымаясь вместе с Гербертом по внутренним откосам, путники видели, как кратер расширялся у них над головами. Видимый круг неба, обрамленный верхними краями кратера, вырастал заметно; с каждым шагом Кира Смитта и Герберта их взору представлялись новые звезды.

На южном небе сверкали великолепные созвездия. В зените горело чистым светом Скорпионово Сердце, и недалеко от него альфа Кентавра, которую считают ближайшей к земному шару звездой. Потом, по мере расширения кратера, появились в поле зрения созвездие Рыб, южный Треугольник и, наконец, почти в антарктическом полюсе, блестящий Южный Крест, соперник Большой Медведицы северного полушария. {88}

Когда Кир Смитт и Герберт вступили на самую вершину конуса, было около восьми часов вечера.

Царила полная темнота; море ли окружает эту неведомую землю, или она соединяется на западе с каким-либо материком Тихого Океана — не представлялось возможным определить. На западе облачная полоса, обрисовывавшаяся на горизонте, увеличивала темноту, и глаз не был в состоянии рассмотреть — соединяется ли там небо и вода в одной круговой линии.

Но вот, мгновенно слабый свет появился небольшим узким пятном на горизонте, и это пятно вырисовываясь в серп, медленно опускалось по мере того, как облака подымались к зениту.

Это был тонкий серп месяца, приближавшийся к закату. При свете его достаточно обрисовалась линия горизонта, очистившаяся от облаков.

Инженер увидел изображение двурогого месяца, которое отразилось на минуту в водной поверхности. Кир Смитт взял за руку своего молодого спутника.

— Остров! — произнес он решительно, когда месяц погрузился в воду.

ГЛАВА XI

На вершине конуса.— Внутренность кратера.— Вокруг море.— Никакой земли в виду.— Берег с птичьего полета.— Гидрография и орография.— Обитаем ли остров? — Название бухт, заливов, мысов, рек и прочего.— Остров Линкольн.

Через полчаса Кир Смитт и Герберт возвратились к спутникам. Инженер сообщил товарищам, что земля, куда забросила их судьба,— остров, и что на завтра они подробно осмотрят все доступное в пределах кругозора.

Каждый из них расположился как мог на ночлег, и в базальтовом углублении, на высоте двух с половиной тысяч футов над уровнем моря, островитяне уснули глубоким сном. {89}

На другой день, 30 марта, после легкого завтрака, состоявшего из жареного трагопана, инженер решил снова взойти на вершину вулкана, чтобы внимательнее осмотреть остров, на котором он и его товарищи, весьма возможно, обречены на пожизненное заключение, если остров лежит на огромном расстоянии от какой-либо земли и не на пути торговых кораблей и пароходов, посещающих архипелаги Тихого океана. На этот раз он отправился в сопровождении всех своих товарищей. Им также хотелось воочию убедиться, что они на острове, и осмотреть с высоты ту местность, которая их приютила.

Около семи часов утра Кир Смитт, Герберт, Пенкрофф, Гедеон Спилетт и Наб покинули место стоянки.

Никто из них не беспокоился о своем положении. Они, без сомнения, были уверены в себе, но надо заметить, что та же вера имела совершенно другую точку опоры у Кира Смитта по сравнению с его товарищами. Инженер не унывал потому, что признавал себя способным найти у этой дикой природы все необходимое для жизни товарищей и его самого; первые же не отчаивались именно потому, что Кир Смитт был с ними. Это различие понятно. Верой во всемогущество инженера отличался в особенности Пенкрофф, с момента получения им огня; он ничуть бы не тревожился за свою участь, если бы даже очутился на обнаженной скале, лишь бы мистер Кир Смитт был с ним.

— Э! — воскликнул он,— мы вышли из Ричмонда без разрешения властей, и уж, конечно, никакой черт не помешает нам выйти, рано или поздно, отсюда, где, без сомнения, не существует властей, и никто нас не будет задерживать.

Кир Смитт и его товарищи следовали тем же путем, что и накануне.

Они обогнули конус по краю площадки и направились к ущелью, открывавшему вход в кратер вулкана. Погода была отличная. Солнце поднималось к зениту на чистом небе и обливало всю восточную сторону горы.

Наконец достигли входа в ущелье. Оно именно таким и было, каким инженер представлял его себе в темноте, то есть обширной воронкой, которая, {90} постепенно расширяясь, поднималась на одну тысячу футов над плато.

Внизу остатки застывшей лавы змеились по бокам и доходили до долин, прорезывающих северную часть острова.

Внутренность кратера, наклон которого не превышал тридцати пяти градусов, не представляла собой ни особенных затруднений, ни больших препятствий для восхождения.

Инженер обратил внимание своих спутников на уцелевшие там и сям в вершине воронки следы застывшей лавы, которая, по всей вероятности, в первый период действия вулкана изливалась через вершину, пока не проложила себе новой дороги через боковое отверстие.

Что же касается собственно вулканической трубы, поддерживавшей сообщение между подземными слоями и кратером, то глубину ее нельзя было определить на глаз, потому что труба терялась во мраке. Но несомненно было одно, что вулкан не действует с очень давних времен.

Не было еще восьми часов, когда Кир Смитт и его спутники взобрались на вершину кратера и стали на гребне конуса на северной стороне.

— Море! Всюду море! — вырвалось единодушное восклицание, словно это слово, которое превращало их в островитян, не могло быть удержано в устах.

Действительно, море расстилалось вокруг, на необозримое пространство. Поднимаясь днем на вершину конуса, Кир Смитт, может, и питал в душе надежду открыть где-либо берег или увидеть какой-нибудь остров, чего не мог заметить накануне в темноте. Но увы! Надежда его не оправдалась. Кругом, насколько хватало глаз,— а перед ним открывался горизонт больше чем на пятьдесят миль,— они видели одно только безбрежное синее море, переливавшееся всеми цветами радуги под косыми лучами утреннего солнца. Нигде не виднелось ни одного клочка земли, ни одного паруса на горизонте. Вода, вода и только вода кругом.

Инженер и его спутники молча стояли несколько минут на одном месте, окидывая взглядом все видимое пространство океана. Пенкрофф, обладавший необыкновенно острым зрением, не видел ничего, кроме волнующегося моря. Если бы на горизонте была {91} какая-нибудь земля, представлявшаяся хотя бы туманным пятном,— моряк непременно увидел бы ее, потому что его зоркие глаза в этом отношении походили на два телескопа.

Налюбовавшись океаном, они перенесли взоры на остров, который сейчас был весь виден. Гедеон Спилетт первый нарушил молчание, обратясь к Киру Смитту со следующим вопросом:

С вершины вулкана остров казался небольшим клочком земли, затерянным среди океана.

Кир Смитт несколько минут молча осматривал остров, как бы глазами измеряя его периметр, принимая, конечно, во внимание высоту горы, с которой производил наблюдения, и затем сказал:

— Друзья мои, по-видимому, я не сделаю крупной ошибки, если определю периметр острова в сто миль.

— Трудно определить,— ответил инженер,— потому что очертания берега крайне прихотливы.

Если Кир Смитт не ошибался в своих расчетах, то по своей площади остров равнялся приблизительно острову Мальта в Средиземном море, но при этом он не имел такой правильной формы и не так изобиловал мысами, полуостровками, заливами и бухточками. Его форма, действительно, странная, поражала взор с первого момента, и, когда Гедеон Спилетт, по совету инженера, срисовывал очертания острова, все нашли, что он походит на какое-то фантастическое животное вроде чудовищного аллигатора, заснувшего на поверхности океана.

Странный вид острова вполне заслуживал подробного описания.

Восточная часть побережья, то есть та, куда были выброшены несчастные воздухоплаватели, врезывалась широким полукругом, образуя обширную губу, оканчивающуюся на юго-востоке мысом, которого Пенкрофф при первом осмотре берега не мог заметить, потому что мыс закрывали горы. На северо-востоке два других мыса также замыкали бухту, причем между ними врезывался узкий заливчик, весьма походивший на полураскрытую пасть гигантской акулы.

С северо-востока на северо-запад закругленный берег своим видом напоминал приплюснутый череп {92} хищного животного, затем выпрямлялся; центром этой части острова служил потухший вулкан.

С этой точки берег тянулся довольно правильной линией, описывая вогнутый полукруг, сначала на север и затем на юг, и заканчивался на севере длинной, узкой полоской, словно хвост аллигатора. Хвост этот образовывал настоящий полуостров, который вдавался в море более чем на тридцать миль, если считать от вышеупомянутого юго-восточного мыса.

В самом узком месте, то есть между Каминами и заливом ширина острова не превосходила десяти миль, но самая большая длина его, считая от северовосточного мыса, имевшего вид челюсти, и до оконечности хвоста, была не менее ста миль.

Что касается собственно поверхности острова, то общий вид ее был следующий: южная часть от горы до побережья почти сплошь лесистая, а северная — песчаная и бесплодная пустыня.

Между вулканом и восточным берегом Кир Смитт и его товарищи с удивлением увидели большое озеро, окаймленное бордюром зеленых деревьев; о существовании озера никто из них и не подозревал. Насколько можно было судить, глядя с вершины горы, вода в озере стояла на одном уровне с океаном, но инженер объяснил своим товарищам, что озеро должно быть футов на триста выше уровня моря, потому что плато, служившее ему бассейном, было продолжением того высокого прибрежья, где находились Камины.

— Значит, по-вашему, вода в этом озере пресная? — спросил Пенкрофф.

— Конечно,— ответил инженер,— оно, несомненно, питается водами, стекающими с гор.

— Я вижу небольшой поток, впадающий в него,— заметил Герберт, указывая на речку, истоки которой должны были находиться на западных склонах угасшего вулкана.

— Да и я теперь вижу,— заявил Кир Смитт,— а так как эта речонка питает озеро, то, вероятно, избыток вод, имеет где-либо и выход к морю. Мы это исследуем после.

Вновь открытый ручей, надо заметить, весьма извилистый, и речка, по которой сплавляли дрова,— вот вся водная система острова; так, по крайней мере, {93} она представилась глазам исследователей. Но весьма возможно, что и в той лесистой местности, притом густо заросшей и занимавшей половину всего пространства острова, встретились бы еще другие, пока неизвестные нашим островитянам речки и ручьи, которые также спускались к морю. Последнее не только было вероятно, но так должно было быть наверное. Только хорошо орошаемая местность могла быть так густо покрыта лесами и изобиловать почти всеми лучшими представителями флоры умеренного пояса. Что же касается северной части острова, то там не видно было ни малейших признаков существования рек или ручьев; там могли быть только озера или болота в низменной части на северо-востоке. Эта часть состояла из песчаных холмов, совершенно бесплодная местность, так резко отличавшаяся от плодородной почвы остальной части.

Вулкан находился не в центре острова. Он возвышался одиноко в северо-западной его части и служил как бы границей между так мало сходными и далеко не равными частями острова. На юго-западе, на юге и на юго-востоке первые отроги гор исчезали под массой зелени. На севере, напротив, можно было проследить за всеми их разветвлениями, которые далее терялись в песчаных дюнах. В этом же направлении текла и лава в период извержения вулкана: следы ее ясно были заметны в виде широкфго шоссе, тянувшегося до самой оконечности мыса на северо-востоке.

Кир Смитт и его товарищи провели целый час на вершине конуса. Весь остров лежал у них под ногами, и они с высоты птичьего полета рассматривали его как образцово исполненную рельефную карту, на которой лесистые места были окрашены зеленой краской, пески — желтой, и вода — голубой. Они изучали эту землю, как изучает полководец подробно составленный, со всеми деталями, план местности, где он предполагает сражаться. Их взоры не могли только проникнуть сквозь зеленую листву деревьев и не видели мрачных ущелий, окружавших подошву вулкана.

Оставалось разрешить еще один важный вопрос, который имел громадное значение для несчастных воздухоплавателей.

Первым задал этот вопрос корреспондент; ответ {94} должен был быть отрицательным, так как осмотр острова не давал никаких признаков предполагать, что на нем находятся еще другие люди, кроме пяти человек, занесенных на него ураганом.

Нигде не было видно ни малейших следов, которые опровергали бы это предположение. Если трудно было бы наблюдавшим рассмотреть отдельных людей, то во всяком случае от их взора не укрылось бы дело рук человеческих: ни уединенная хижина, ни шалаш рыбака на берегу, и тем более деревушка, как бы она ни была мала; нигде на всем пространстве не поднимался дымок от костра или из трубы, указывающий на пребывание человека.

Впрочем, они могли и ошибаться, потому что около тридцати миль отделяло их от самого отдаленного пункта на западе, то есть до конца острова; и даже глаза-телескопы Пенкроффа на таком расстоянии не могли рассмотреть ничего. Кроме того, зеленая завеса лесов, покрывающая две трети острова, могла скрыть хижину дикаря, приютившуюся под развесистым деревом. Обитатели мелких островов Тихого океана живут большей частью по побережью, потому что все они, за редким исключением, промышляют рыбной ловлей; но и побережье казалось совершенно пустынным.

Итак, до дальнейшего исследования острова можно было предположить, что он необитаем.

Но он мог быть временами посещаем жителями соседних островов?

На этот вопрос трудно было ответить. Кругом на расстоянии около пятидесяти миль не было видно ни одного клочка земли. Но пятьдесят, даже шестьдесят миль уже не такое большое расстояние: малайские лодки и полинезийские пироги отправляются и в более дальнее плавание. Все в этом случае зависело от положения острова, от удаленности его или приближенности к другим островам архипелага Тихого Океана. Удастся Ли Киру Смитту, не имея необходимых для того инструмейтов, определить широту и долготу острова? Это трудно, но не невозможно. Во всяком случае необходимо теперь же принять меры предосторожности на случай появления туземцев с соседних островов.

Исследование острова было окончено, и даже {95} составлена сносная карта, определена примерно его длина и ширина и отмечены прочие доступные наблюдению особенности. Оставалось только спуститься вниз, чтобы заняться исследованием почвы и определить зоологические, растительные и минеральные богатства острова.

Но прежде чем покинуть свой наблюдательный пункт, инженер спокойным и серьезным голосом обратился к товарищам.

— Друзья мои, вот небольшой клочок земли, куда забросила нас судьба. Может быть, нам придется здесь жить очень долго и, быть может, умереть. Но возможно, что явится и неожиданная помощь, если случайно какой-нибудь корабль пройдет мимо. Говорю — случайно, потому что остров мал, неизвестен, и нет тут гавани для удобной стоянки океанских кораблей. Помимо того, я опасаюсь, что он лежит далеко в стороне, южнее обычного морского пути, по которому корабли направляются в Австралию, огибая мыс Горн. Я ничего не хочу скрывать от вас...

— И вы правы, любезный Кир,— перебил его корреспондент.— Вы имеете дело с людьми твердого характера и мужественными; они верят в вас, и вы можете на них рассчитывать. Так ли, друзья?

— Я во всем буду повиноваться вам, мистер Кир! — воскликнул Герберт, с жаром схватив руку инженера.

— Всегда и везде вы мой господин! — почти одновременно последовало восклицание Наба.

— А я,— сказал моряк,— да я скорее лишусь моего звания моряка, чем позволю себе когда-либо возразить на ваше приказание. Если вы, мистер Смитт, пожелаете, мы из этого маленького острова сделаем маленькую Америку. Мы построим здесь город; прикажете — проведем железную дорогу, телеграф; и в один прекрасный день, когда остров будет совершенно преобразован и окультурен, преподнесем его в дар Союзу североамериканских штатов. Но только я желал бы одного...

— Чего, говорите,— подтолкнул корреспондент запнувшегося моряка.

— Чтобы мы больше не считали себя потерпевшими воздушное крушение, а смотрели бы на себя, {96} как на поселенцев, прибывших основать здесь колонию.

Кир Смитт улыбнулся и ответил, что охотно принимает предложение моряка. Затем он поблагодарил товарищей за доверие к нему и прибавил, что вполне рассчитывает на их энергию и небесную помощь.

— Ну, а теперь домой, в Камины,— решил моряк.

— Одну минуту, друзья,— остановил товарищей инженер.— Прежде чем уйти отсюда, нам следует дать название острову, который едва ли известен, а кстати, и наименовать все эти мысы, полуострова, речки, которые так хорошо видны с горы.

— Отменно! — воскликнул корреспондент.— Это необходимо, ибо облегчит наши экскурсии в ту или другую часть острова.

— Верно! — вмешался матрос,— для нас очень важно будет знать с одного слова, куда идти, где что делать, откуда кто пришел. По крайней мере, сразу поймешь и тебя также сразу другие поймут.

— Например, Камины,— сказал Герберт,— за ними можно сохранить это название.

— Это я первый их так окрестил,— заявил моряк.— Можно его сохранить для нашего первого лагеря, мистер Смитт?

— Отлично! А остальное — пустое дело подобрать названия,— вдохновлялся моряк.— Назовем теми же именами, как Робинзон, историю которого читал мне Герберт: бухта Провидения, нос Кашалотов, мыс Обманутой Надежды.

— А почему же не дать им имена,— возразил юноша,— например, мистера Смитта, мистера Спилетта, Наба!

— Мое имя! — вскрикнул Наб, показывая свои ослепительной белизны зубы.

— Почему же нет! — недоумевал моряк.— Порт Наб — это звучит хорошо. И мыс Гедеон.

— Я бы предпочел имена, которые напоминают нашу родину,— перебил корреспондент.

— Я того же мнения,— заявил Кир Смитт,— по крайней мере, для главнейших, как например, горы, заливы, озера и так далее. Если мы большой залив на востоке назовем бухтой Союза, например, этот открытый залив на юге — залив Вашингтона, горе {97} дадим имя — Франклина, озеру —имя Гранта, чего лучше, друзья? Эти имена будут нам напоминать отечество и тех великих граждан, которые его прославили. Затем, для прочих заливчиков, мысов, речек, видимых отсюда, мы подберем такие названия, которые подходили бы к их внешнему виду. Тогда они лучше удержатся в памяти, что, согласитесь, будет практичнее. Остров имеет весьма неправильную форму, и это представляет большое затруднение в выборе подходящих названий. Что же касается мелких ручьев, которых мы немало встретим, когда будем исследовать эти леса, и различных заливчиков и бухточек, которых, вероятно, тоже немало откроем, мы будем давать им названия по мере их открытия. Как вы находите мое предложение, друзья?

Предложение инженера было принято всеми его спутниками. Остров был весь тут перед глазами, как развернутая карта, и оставалось только дать имена выдающимся пунктам.

Прежде всего они дали названия двум бухтам и горе, предложенные инженером, и таким образом явились бухты Союза и Вашингтона и гора Франклина.

— Теперь я со своей стороны,— сказал корреспондент,— предложу назвать этот длинный полуостров на западе Змеиным, а оконечность его — загнутый кверху конец змеиного хвоста,— мысом Рептилия, потому что это совершенное подобие хвоста пресмыкающегося.

— Теперь моя очередь! — заявил Герберт.— Этот залив на северо-востоке, который поразительно похож на открытую пасть прожорливой акулы, предлагаю назвать заливом Акулы.

— Ловко придумано! — с восторгом воскликнул моряк.— И чтобы сразу покончить с акулой, назовем оба эти мыса — мысами Челюсти.

— Остается дать название,— продолжал Пенкрофф,— мысу на юго-восточной оконечности острова.

— Оконечности бухты Союза,— поправил моряка юноша.

— Коготь,— воскликнул негр, который страстно {98} желал внести и свою лепту в процесс наименования их новых владений.

Наб очень удачно придумал название, потому что этот мыс весьма походил на коготь фантастического колоссального зверя, на которого смахивал и сам остров.

Пенкрофф был в восторге от этих крестин; всевозможные названия следовали одно за другим.

Река, которая доставляла невольным поселенцам пресную воду, недалеко от которой их выбросил шар, названа была рекою Милосердия. Островок, на который они прежде всего вступили — островом Спасения. Площадка на высоте гранитной стены, над Каминами — плато Далекого Вида, так как отсюда открывался вид на всю бухту Спасения. Наконец, всей массе непроходимых лесов, покрывавших Змеиный полуостров, дали название Змеиный Лес.

Этим и закончилось перечисление видимых и известных уже частей острова; наименование же остальным частям было решено, присваивать по мере их открытия.

Страны света инженер, приблизительно, определил по положению солнца, что ставило залив Союза и плато Далекого Вида на восток. Но уже на другой день он намеревался еще раз проверить определение стран света.

Переселенцы уже собирались спуститься с горы Франклина, чтобы возвратиться к себе в Камины, как вдруг Пенкрофф воскликнул:

— В чем дело,— спросил Гедеон Спилетт, уже закрывший свою записную книжку, собираясь уходить.

— А остров! Главное-то позабыли. Забыли назвать остров!

Герберт хотел предложить назвать остров именем инженера. Все с этим согласились.

— Назовем его, друзья мои,— возразил Кир Смитт,— именем великого гражданина, именем того, кто в настоящее время борется за освобождение рабов и за единство американской республики. Назовем его островом Линкольн.

Общее „Ура!” утвердило это лазвание острова. В этот вечер, перед сном, наши колонисты беседовали о своем отечестве: об ужасной войне, терзающей {99} страну и залившей ее кровью. Они высказывали полную уверенность, что вскоре Юг принужден будет уступить и правое, гуманное дело Севера восторжествует, благодаря Гранту и Линкольну.

Эта беседа происходила 31 марта, и они, конечно, даже и предполагать не могли, что через шестнадцать дней в Великую пятницу совершится ужасающее злодейство, что Авраам Линкольн падет от пули убийцы.

ГЛАВА XII

Проверка часов.— Пенкрофф доволен.— Подозрительный дым.— Течение Красного ручья.— Флора острова Линкольна.— Фауна.— Горные фазаны.— Погоня за кенгуру.— Агути.— Озеро Гранта.— Возвращение в Камины.

Окинув взором море и окрестность в последний раз, поселенцы острова Линкольна отправились в путь; они обошли кратер по узкой его закраине и через полчаса дошли до первой плоской возвышенности, где и заночевали.

По мнению Пенкроффа, время было завтракать; по этому случаю возникла речь о проверке часов, находившихся у Кира Смитта и у корреспондента.

Часы Гедеона Спилетта, как нам известно, не принимали морской ванны, так как он был выброшен на песчаный берег в том месте, куда не достигали волны. Это были превосходные часы, настоящий карманный хронометр, и корреспондент не забывал каждый день их заводить.

Часы же инженера остановились в то время, когда он находился среди песчаных холмов и где его нашел Наб.

Смитт завел их и, руководствуясь высотой солнца, поставил стрелку на девяти часах.

Гедеон Спилетт хотел последовать его примеру, но инженер, остановив его за руку, сказал: {100}

— Нет, любезный Спилетт, подождите. Ваши часы идут по часам Ричмонда?

— Они, следовательно, поставлены по меридиану этого города, то есть почти по меридиану, проходящему через Вашингтон.

— В таком случае не переставляйте их — это нам пригодится. Только заводите регулярно.

Они стали завтракать и с таким аппетитом, что вскоре весь запас дичи и миндаля исчез. Впрочем, Пенкроффа это ничуть не беспокоило. В дороге можно было снова сделать запас провизии. Топ всегда сумеет найти в лесной чаще дичь. К тому же моряк решил просить инженера сделать нож и одно или два охотничьих ружья, наивно предполагая, что для инженера это не представит никаких затруднений.

Кир Смитт предложил товарищам возвратиться по другой дороге. Он хотел осмотреть озеро Гранта с его берегами, покрытыми роскошной древесной растительностью.

Они двинулись по окраине одного из уступов, откуда, по их предположению, должен был выходить ручей, питающий озеро водой. В разговоре поселенцы уже называли окрестные места избранными ими собственными именами, что значительно облегчало беседу. Герберт и Пенкрофф были в восторге. Дорогой моряк говорил:

— Каково, Герберт! Невозможно заблудиться, милый мой, потому что, пойдем ли к озеру Гранта, или пройдем через Западный лес, к реке Милосердия, мы в обоих случаях выйдем к площади Далекого Вида и, следовательно, к заливу Союза.

Они решили идти поодиночке, но и не слишком удаляться друг от друга. Очень возможно, что в этих густых лесах водятся хищные и сильные звери, следовательно, надо быть осторожными.

Во главе, почти как всегда, пошли Пенкрофф, Герберт и Наб с Топом; собака обнюхивала каждый уголок. Инженер и корреспондент пошли рядом; Спилетт готов был занести в свою книжку все, что останавливало его внимание, инженер всю дорогу молчал, иногда сворачивал в сторону, для того чтобы подобрать какой-либо камушек или минерал или {101} сорвать заинтересовавшее его растение, и все это складывал в карманы.

— Черт его знает, что он собирает? — ворчал Спилетт.— Я сколько ни смотрю, ничего не вижу такого, чтобы стоило наклониться.

К десяти часам они спустились с горы Франклина. Здесь земля была покрыта только кустами и изредка деревьями.

Перед опушкой леса расстилалась равнина с желтоватой, обожженной почвой. Равнина была длиною не более мили, местами сильно изрыта и усыпана обломками того базальта, который, по исследованию Бишофа, требовал для своего охлаждения не менее трехсот пятидесяти миллионов лет. Однако следов лавы, которая должна была течь по преимуществу по северным склонам, не встречалось.

Кир Смитт предполагал беспрепятственно достигнуть ручья, бежавшего, по его мнению, под деревьями на краю равнины. Вдруг он увидел спешившего к нему Герберта, между тем как Наба и моряка скрывали скалы.

— Что такое, любезный друг? — спросил Гедеон Спилетт.

— Дым,— ответил Герберт.— Мы видели дым между скалами и всего в ста шагах от нас.

— Там должны быть люди,— воскликнул корреспондент.

— Надо быть осторожными, пока не узнаем, с кем имеем дело,— ответил Кир Смитт.— Я скорее опасаюсь, чем желаю встретить туземцев, если они есть на этом острове. Где Топ?

Через несколько минут инженер, Гедеон Спилетт и Герберт присоединились к остальным двум товарищам, и все вместе скрылись за обломками базальта.

Отсюда они могли ясно видеть дым, который клубился и подымался вверх; дым имел какой-то особый желтоватый цвет. Тихий свист инженера призвал к нему Топа; Кир Смитт показывал знаками, чтобы товарищи подождали его, и скрылся между скалами.

Поселенцы неподвижно, с тоскливым выражением, {102} ждали результатов разведки инженера, как вдруг раздался его голос, звавший их. Они вскоре нашли его, и все вместе были поражены неприятным запахом, наполнявшим воздух.

Инженер по запаху угадал причину, вызвавшую виденный ими дым, который вначале не сильно его встревожил.

— Этот огонь,— обратился он к товарищам,— или, вернее, дым, не что иное, как пары сернистого источника, и последний послужит нам лекарством от воспаления гортани.

— Прекрасно! — воскликнул Пенкрофф,— какое несчастье, что у меня нет насморка!

Они направились к тому месту, откуда выходил дым. Там, действительно, оказался сернистый источник, протекающий между скалами, из которого выделялся острый и удушливый запах.

Кир опустил в воду руку: она имела маслянистую консистенцию; когда же он попробовал ее на язык, она казалась сладковатого вкуса. Ее температуру инженер определил в девяносто пять градусов по Фаренгейту.

Герберт спросил его, на чем он основывает свое определение.

— Очень просто, дитя мое,— отвечал он,— на том, что, погрузив руку в эту воду, я не почувствовал ни холода, ни жара. Из этого следует, что она одинаковой температуры с температурой человеческого тела, которая всегда около 95° теплоты.

Так как целебными свойствами источника никому из них не было надобности пользоваться, то они на-правились к опушке леса, находившейся всего в нескольких сотнях шагов.

Там, как они и предполагали, протекал быстрый и прозрачный ручей между крутых берегов красного цвета, что указывало на насыщенность почвы железной окисью. Цвет дал повод окрестить ручей Красным.

Ручей был широк, глубок и замечательно прозрачен; питаемый горными потоками, он то тихо катился по мягкому песчаному ложу, то гремел и бушевал между скал или низвергался каскадом, он стремился к озеру, весело пробегая расстояние около полутора миль, и постепенно расширялся до сорока футов. {103}

Наличие пресной воды в ручье давало основание предполагать, что такая же вода и в озере. Ручей и озеро сочли за весьма счастливую находку, предполагая, что на их берегах найдется более удобное место для лагеря, чем Камины.

Деревья, окаймляющие ручей, принадлежали к породам, растущим в умеренном поясе Австралии, но они представляли иные, не те породы, которые собрались на острове уже в исследованной его части, в нескольких милях от площадки Далекого Вида.

Здесь в это время года, в начале апреля, которое соответствует октябрю или началу осени северного полушария, листья еще не опадали. Встречались преимущественно казуарины и эвкалипты, из которых иные должны были дать на следующую весну сахаристую манну, подобную манне Востока.

Группы австралийских кедров красовались на лужайках, покрытых словно дерном. Не встречалась только кокосовая пальма, растущая в таком изобилии на архипелагах Тихого океана, из чего можно заключить, что остров лежит ниже широт, на которых располагались упомянутые архипелаги, и по климатическим условиям не подходил для кокосовой пальмы.

— Какое несчастье! — заметил Герберт по этому случаю.— Ведь пальма так полезна! Какие чудные орехи на ней растут.

Среди жиденьких ветвей казуаринов и эвкалиптов порхали птицы из породы какаду, но совершенно черных; хохлатые попугайчики; многоцветные „короли”; блестящего зеленого цвета с красными хохлами райские птицы. Все это сияло, как сквозь призму, перелетало и оглушительно клокотало.

Но вот среди чащи раздался внезапно концерт весьма нестройных голосов. Тут слышалось и пение птиц, и крики зверей, и какое-то щелканье языком, которое можно было приписать туземцам.

Наб и Герберт, забыв осторожность, стремительно бросились к кустам. На их счастье, там не было ни диких зверей, ни опасных туземцев: главными концертантами оказались с полдюжины птиц особого вида пересмешников, носящих название „горные певчие фазаны”.

Несколько ловких ударов палкой мигом прекратили {104} сцену подражания и доставили прекрасную дичь для ужина.

Из других птиц обратили на себя внимание Герберта великолепные голуби с золотистыми крыльями; одни из них имели красивые хохолки, другие такие же зеленые плюмажи, как и их родственники в Порту Макария.

Поймать птиц Герберту не удалось; цветные вороны, сороки повсюду вздымались стаями и улетали. Один выстрел мелкой дробью уложил бы сотни этих птиц, но охотники пользовались вместо ружья камнем, вместо копья — палкой, а это первобытное оружие требует изумительной ловкости, не говоря о практике.

Вскоре они увидели стадо четвероногих, скачущих и прыгающих; их высокие скачки в тридцать футов отличались стремительностью и высоким подъемом и следовали быстро один за другим; можно было подумать, что они перелетают.

— А их едят? — спросил в ту же секунду Пенкрофф.

— В особенности они вкусны тушеные,— заметил корреспондент.

Спилетт не докончил фразы, как матрос вместе с Набом и Гербертом бросились следом за кенгуру. Кир Смитт звал их назад, но они не послушались. Добыть кенгуру охотникам не удалось; животное, которое прыгало как резиновый мяч, догнать было немыслимо, и они были далеко, когда люди уже задыхались от бега. Топ также бросился догонять кенгуру, но и ему посчастливилось не больше.

— Мистер Кир,— обратился к инженеру Пенкрофф, когда тот подошел к нему в сопровождении Спилетта.— Теперь вы сами видите, что необходимо сделать ружья. Надеюсь, вы уважите мою просьбу.

— Очень возможно,— ответил инженер,— только не теперь. На первых порах мы изготовим луки и стрелы, и вы, я в этом уверен, научитесь владеть этим оружием не хуже австралийских охотников.

— Стрелы, луки! — повторил с презрением моряк.— Это хорошо только для детей.

— Не гордитесь, друг,— возразил Спилетт,— вспомните, сколько веков эти стрелы и луки заливали {105} землю потоками человеческой крови. Порох — изобретение сравнительно недавнее, а война, к несчастью так же стара, как род человеческий.

— Это правда, мистер Спилетт,— ответил матрос,— я часто говорю опрометчиво, это моя скверная привычка.

Герберт, любивший делиться своими познаниями из естественной истории, снова повел речь о кенгуру.

— На этот раз нам встретились представители из породы самых быстроногих кенгуру. Их называют кенгуру-великан; они были, как кажется, с длинной серой шерстью, но существуют еще красные и черные кенгуру и, наконец, кенгуру-крысы. Натуралисты насчитывают целую дюжину пород кенгуру.

— А для меня, мой милый,— заметил моряк,— существует всего одна порода — кенгуру на вертеле, ее-то именно и не будет у нас сегодня вечером.

Эта, так сказать, гастрономическая классификация мистера Пенкроффа рассмешила его товарищей. Но моряк не острил, его сильно печалило, что их трапеза должна сегодня ограничиться одним фазаном-пересмешником. Впрочем, судьба сжалилась над ними и послала кое-что в добавление к фазану.

Топ, по-видимому, также понимал, что неудачная охота затрагивает и его собственные интересы: грозит оставить его без ужина. И он со всем пылом голодной охотничьей собаки рыскал по лесу, жадно нюхая воздух.

Весьма вероятно, если бы Топу удалось найти какую-либо живность, он бы ее растерзал мгновенно, ибо был голоден и охотился главным образом для себя. Наб хорошо знал характер собаки и внимательно следил за нею, оберегая интересы охотников.

Вскоре Топ скрылся в кустах, откуда послышалось ворчанье, свидетельствующее, что Топ что-то раздобыл.

Наб кинулся в кусты и увидел, что Топ пожирает какое-то животное с такой жадностью, что через минуту оно скрылось в собачьем желудке. По счастью, Топ попал на целый выводок, и два других грызуна — животные принадлежали к этому виду,— лежали возле гнезда задушенными.

Наб возвратился из кустов, торжественно показывая эту пару грызунов величиною немного больше {106} зайца; шкура их была желтого цвета с зеленоватыми пятнами, хвоста они не имели.

Граждане Союза, не колеблясь, определили породу этих грызунов. Это были „мора”, иначе „агути”, один из многочисленных видов американских кроликов с длинными ушами и с челюстями, снабженными с каждой стороны пятью коренными зубами, что и составляло отличие их от сородичей тропических стран.

— Ура! — приветствовал моряк Наба,— жаркое явилось! Теперь можно и вернуться домой.

Прерванный на минуту путь продолжался. Они пошли по берегу Красного ручья. Ручей тихо катил свои прозрачные воды под зеленым сводом эвкалиптов, казуаринов, банксий и гигантских каучуковых деревьев. Чудные лилейные растения поднимались на высоту двадцати футов. Некоторые виды древесных пород, неизвестных молодому натуралисту, низко склонясь над ручьем, скрывали его, и только одно неумолчное журчанье воды указывало место, где течет ручей.

Они продолжали идти вдоль ручья, который стал заметно расширяться, и по предположению инженера должны были вскоре достигнуть его устья. Действительно, когда они вышли из чащи деревьев, то увидели перед собой и устье ручья, и озеро, в которое он впадал.

Исследователи подошли к западному берегу озера Гранта. Местность стоила того, чтобы полюбоваться ею.

Озеро занимало пространство около семи Шшь в окружности, следовательно, его водная поверхность бирюзового цвета измерялась двумястами акрами. Кругом по берегу расположились бордюром деревья различных пород. На востоке сквозь зеленый завес, живописно приподнятый в некоторых местах, виднелась сверкающая поверхность океана. На севере озеро врывалось в землю, образуя впадину, залив, в противоположность почти острому его южному очертанию. Множество водяных птиц виднелось и на воде, и на берегах этого маленького Онтарио. Вместо „тысячи островков” его американского соименника, в нескольких сотнях футов от южного берега из озера поднималась одинокая скала. Скалу, видимо, облюбовали „рыболовы”, задумчивые и серьезные птицы; густо {107} разместясь на ней попарно, они подкарауливали добычу; но временами они вдруг с резким криком бросались в воду, и снова появлялись с добычей в клюве. Далее по берегам и по островку бродили дикие утки, пеликаны, водяные курочки и филедины с длинным лицом в виде кисти и один или два вида великолепных менур, грациозные хвосты которых подобны лире.

Вода в озере была пресная, прозрачная, но несколько темноватого цвета и, судя по концентрическим кругам, расплывавшимся по ее поверхности, в озере водились в изобилии рыбы.

— Как красиво это озеро! — воскликнул корреспондент.— Недурно было бы поселиться здесь где-нибудь на берегу.

— Отчего же и нет! — ответил Кир Смитт. Чтобы возвратиться в Камины кратчайшим путем, поселенцы пошли берегом озера до его южной части, с трудом пролагая путь сквозь чащу кустарников, и направились к побережью через плато Далекого Вида. Им пришлось две мили пробираться густым лесом. Наконец сквозь зеленую завесу показалось вдали плато, а за ним виднелось и безбрежное море.

Чтобы попасть в Камины, им пришлось пересечь на расстоянии мили плато, затем спуститься к тому месту, где река Милосердия делает крутой поворот.

Инженера заинтересовало разрешение вопроса, куда уходит избыток воды в озере. Он предполагал, и не без основания, что где-нибудь непременно существует сток. По его предположению, озеро это представляло собой огромный водоем, наполнявшийся водой из Красного ручья, и поэтому уровень воды в нем зависит и от того количества, которое изливается через стоки. Возможно, что они откроют водопад. В таком случае можно им воспользоваться как источником бесплатной силы для практических целей. Все безропотно последовали за инженером вдоль берегов озера Гранта, но их изыскания на этот раз не привели ни к чему и заставили лишь пройти лишнюю милю, и вместо того, чтобы подойти к Каминам, путники удалились от них.

Было уже половина пятого; пора позаботиться об обеде и возвращаться домой. Они повернули назад и по левому берегу реки Милосердия дошли до Каминов. {108}

Здесь немедленно был разведен огонь. Наб и Пенкрофф принялись готовить обед. Агути оказались прекрасно зажаренными, и их единодушно хвалила вся компания.

После обеда, когда каждый собирался отдохнуть и не прочь был заснуть, Кир Смитт, достав из карманов собранные им различные образцы минералов и показывая их товарищам, сказал:

— Друзья мои, вот на первый раз наши богатства: это — железная руда, это — глина, вот — колчедан, это — известь, это — уголь. Вот часть труда природы, а с завтрашнего дня мы приложим и нашу долю усилий.

ГЛАВА XIII

Что находят на Топе.-— Выделка луков и стрел.— Кирпичный завод.— Лечь для обжига глиняной посуды.— Различные кухонные принадлежности.— Первый суп.— Чернобыльник.— Южный Крест.— Важное астрономическое наблюдение.

— Ну, мистер Кир, с чего мы начнем? — обратился на другой день моряк к инженеру.

И действительно, поселенцы должны были все начинать с самого начала. У них не было даже самых простых и необходимых орудий и инструментов, и они должны были их сделать собственными руками, причем не могли откладывать начало работ. Правда, они могли пользоваться уже приобретенными знаниями и опытом, и им не приходилось изобретать, но за отсутствием орудий и инструментов, надо было таковые сделать из даров природы.

Их железо, их сталь еще лежали в земле в виде руды; вместо посуды, они имели только глину; вместо материи для одежды — только волокнистые растения.

Однако это ничуть не пугало поселенцев; это были люди в самом лучшем и потому настоящем значении {109} этого слова. Кир Смитт, при всем своем желании, не мог бы подобрать себе более энергичных и способных помощников, к тому же весьма прилежных и усердных. Он успел узнать, на что они способны.

Гедеон Спилетт, личность весьма талантливая, по своей профессии все изучивший в свое время и широко образованный, сильный по физическому развитию, должен был оказать большую помощь в устроении колонии или колонизации острова.

Он не отказался бы ни от какой работы. Он был страстным охотником, охотившимся почти во всех странах земного шара, и с удовольствием обращал свою страсть в промысел по доставлению дичи товарищам.

Герберт, как уже было сказано, несмотря на свои молодые годы, обладал солидными познаниями из естественной истории, что имело большую ценность; кроме того, юноша отличался удивительным усердием и желанием быть каждому полезным.

Наб был сама преданность. Ловкий, умный, неутомимый, сильный человек, железного здоровья и знакомый с кузнечным делом; сомневаться в его полезности не приходится.

Пенкрофф — старый „морской волк”, в течение своей жизни изъездивший все моря обоих полушарий, некогда плотник на бруклинских верфях и портной во время службы на военных кораблях, огородник и садовод у себя дома во время отпусков — короче, как все моряки, он знаком был чуть-чуть со всяким делом и все умел делать.

Действительно, трудно было подобрать пять человек более подходящих и притом умевших с такой энергией бороться со всеми жизненными невзгодами и твердо верующих в успех своего дела.

„Начнем с начала” — заявил Кир Смитт, и это начало состояло в том, что нужно было прежде всего разработать минеральные богатства острова. Кому не известна роль, какую играет в таких случаях огонь! Топливо — дрова и каменный уголь — имелось в изобилии и могло быть хоть сейчас употреблено в дело. Поэтому прежде всего надо было заняться устройством печи, специально приспособленной для этой цели.

— А зачем мы будем складывать эту печь? — {110} поинтересовался Пенкрофф, когда инженер заявил о неотложной необходимости построить особую печь.

— Чтобы обжигать в ней горшки, миски и кружки, что нам так необходимо,— ответил Кир Смитт.

— Из чего мы сложим печь? — продолжал любопытствовать моряк.

— Из глины. Идемте, друзья! Чтобы не таскать глину на себе, мы будем работать на самом месте нахождения глины. Наб будет доставлять нам провизию. А огонь мы сумеем и там развести.

— Это так,— заметил корреспондент,— но в провизии, за неимением оружия, может быть недостаток.

— Эх, если бы у нас был хоть один нож! — воскликнул моряк.

— Тогда, тогда я бы живо вырезал лук и стрелы, и дичи у нас было бы вдоволь.

„Нож, острое лезвие”,— размышлял вслух инженер. В эту минуту глаза его остановились на Топе, который неподалеку бродил по берегу. Взор Кира Смитта внезапно оживился.

Собака прибежала на зов хозяина. Инженер снял с Топа ошейник и, переломив его пополам, подал обе половины матросу со словами:

Матрос ответил на это громким „ура”. Ошейник Топа был сделан из тонкой закаленной стали. Поэтому надо было только сначала хорошенько отточить каждый обломок на песчанике и затем выправить на более мягком камне.

Нужный для этого песчаник или могильный камень в изобилии находился на побережье, и не прошло двух часов, как в колонии имелись уже два острых ножа, так как вставить лезвие в черенок не представляло затруднений.

Все знали, какое громадное значение имеют эти два инструмента, и радостно поздравляли друг друга.

Наконец тронулись в путь. Кир Смитт намеревался пройти к тому месту на западном берегу озера, где накануне он заметил глинистую землю, образчик которой вечером показывал товарищам. Поэтому, выйдя {111} из колонии, направились по левому берегу реки Милосердия, пересекли наискось плато Далекого Вида и, сделав около пяти миль по лесу, вышли на лужайку, которая отстояла от острова Гранта не более чем на двести шагов.

Дорогой Герберт нашел дерево, из ветвей которого индейцы Южной Америки делают себе луки. Это было дерево, не приносящее съедобных плодов. Длинные и прямые ветви дерева срезали ножом, зачистили их и выстрогали так, чтобы середина была толще, а концы потоньше, теперь оставалось только найти растение, из которого можно было бы свить тетивы. Нашлось растение hibiscus heterophylus из семейства мальвовых, волокна которого по своей крепости не уступают воловьим жилам.

Таким образом Пенкрофф стал обладателем такого оружия, о котором мечтал. Наделать при помощи того же ножа стрел из крепких и прямых ветвей было делом совсем пустячковым, но нужны были наконечники твердые, как железо. Ничего подходящего не встречалось, хотя Пенкрофф надеялся, что найдутся и наконечники для стрел, а если и не найдутся — не беда: инженер сумеет и их сделать.

Почва той местности, где устроили привал поселенцы, состояла из той самой глины, которая идет на выделку кирпичей и черепицы, следовательно, годной и для намеченной инженером цели. Для производства работ не было надобности в каких-либо инструментах, все могло быть сделано только одними руками.

Кирпичи выделываются в формах, но инженер, за неимением форм, делал их просто руками. Весь этот день и весь следующий ушли на выделку кирпичей. Глину смачивали водой, затем месили ногами и руками и потом делили на призмы, по возможности одинаковой величины. Опытный работник без помощи машины выделывает до тысячи кирпичей-сырцов за двенадцать часов, но пятеро наших островитян в течение двух дней изготовили всего три тысячи кирпичей, которые затем были разложены правильными рядами на просушку.

Через три или четыре дня после просушки кирпичей, инженер намеревался подвергнуть их обжигу. {112}

На следующий день, 2 апреля, Кир Смитт занялся определением местонахождения острова.

Накануне он заметил точно время, когда солнце скрылось за горизонтом, а с рассветом следующего дня также с возможной точностью — время появления солнца над горизонтом. Оказалось, что между заходом и восходом солнца прошло двенадцать часов без двадцати четырех минут. Отсюда следовало, что в этот день, через шесть часов и двенадцать минут после восхода, солнце пройдет через меридиан, и та точка неба, где оно будет находиться, укажет направление севера.

В назначенный момент Кир Смитт определил эту точку и затем, отметив два дерева, стоящих как раз на одной линии с меридианом, получил таким образом неизменяемую меридианную линию для своих последующих наблюдений.

Остальные два свободных дня, пока просыхали кирпичи, пошли на заготовку топлива для обжигания сырца. Собрали большое количество валежника и нарезали веток с деревьев. Занимаясь заготовкой топлива, заодно также поохотились и довольно удачно, так как у Пенкроффа имелось несколько дюжин стрел. Наконечники к этим стрелам доставил Топ, притащивший откуда-то дикобраза. Пенкрофф тщательно вделал иглы в концы стрел и, кроме того, для более верного полета оперил каждую стрелу перьями какаду.

Гедеон Спилетт и Герберт очень скоро научились стрелять из лука, соперничая в этом искусстве с Пенкроффом. Благодаря этому теперь уже не было недостатка провизии в кладовой Наба. Морские свинки, голуби, американские кролики, глухари то и дело становились жертвами искусных охотников. Большая часть животных была застрелена в лесу, расположенном на левом берегу реки Милосердия, который получил особое название, а именно Жакамар, в воспоминание о птице, которую столь неудачно преследовали моряк и юноша в тот день, когда в первый раз отправились на разведку.

Дичь ели в жареном виде и только окорока агути заготовили впрок, прокоптив их в дыму. Как ни питательна была эта пища, но по своему однообразию, она вскоре приелась, и все мечтали о супе. Эта мечта, понятно, не могла осуществиться до той поры, пока {113} у них не будет горшка, то есть пока не приступят к обжиганию глиняной посуды.

Во время охоты, которая предпринималась только в ближайших окрестностях, они заметили свежие следы каких-то больших животных с когтистыми лапами. Герберт затруднялся определить, какие это были животные. Кир Смитт советовал им, на всякий случай, быть осторожнее, держаться вместе и не заходить далеко в лес, чтобы не наскочить на крупного хищника.

Инженер оказался прав. Гедеону Спилетту и Герберту пришлось однажды встретиться с ягуаром. К счастью, хищник не напал на них, ибо в противном случае оружие не оказало бы им помощи, и они могли стать жертвой кровожадного зверя. Но Гедеон Спилетт дал себе слово, что, как только у него будет в руках ружье их собственного изготовления, он беспощадно станет преследовать хищников и очистит от них остров.

В эти пять дней Камины оставались все в том же виде: никто не заботился приспособить их для жилья ввиду того, что инженер рассчитывал найти более удобное, и если понадобится, то построить новое. Здесь только устроили на песке свежий настил из мха и сухих листьев, и на этих первобытных ложах усталые труженики отдыхали с наслаждением.

Инженер высчитал точно число дней, проведенных ими в воздушном путешествии и на острове, с момента высадки, а дальше они уже тщательно отмечали по календарю в записной книжке Гедеона Спилетта каждый прожитый день. В среду, 5 апреля, исполнилось ровно двенадцать дней с тех пор, как ураган выбросил их на это побережье.

6 апреля, с восходом солнца, переселенцы собрались на лужайке, где решено было обжигать кирпичи. Операция эта должна была происходить под открытым небом, а не в печи, говоря вернее, из кирпича была сложена печь, которая сама себя обжигала.

Сухой валежник, в виде фашин, сложенный правильными рядами, обложили несколькими рядами успевшего достаточно просохнуть сырца, которые образовали собой как бы большой куб, с отдушинами для выхода дыма с наружной стороны. Работа эта потребовала почти целого дня, и только поздно вечером могли они наконец зажечь хворост. {114}

Всю эту ночь никто не ложился, и все непременно старались поддерживать ровный огонь.

Процесс обжигания кирпича продолжался сорок восемь часов и удался как нельзя лучше. Затем надо было этой дымящейся массе дать время остыть. Тем временем Наб и Пенкрофф на носилках, сделанных из густо переплетенных ветвей, успели принести изрядное количество известковых камней, которых оказалось в изобилии на северном берегу острова Гранта. Прокаленные на огне камни дали так называемую негашеную известь, очень жирную и такую чистую, какую мог бы дать разве алебастр или мрамор. Полученную известь они подвергли гашению, то есть облили ее водой, в жидкий раствор прибавили нужное количество песка и таким образом получили ту самую известковую массу, которая употребляется каменщиками всего света.

Работа подвигалась, и благодаря усердию работников уже 9 апреля инженер имел в своем распоряжении весьма изрядное количество гашеной извести и несколько тысяч штук обожженного кирпича.

Вслед за тем, не теряя времени, приступили к кладке печки, предназначенной для обжигания глиняной посуды, необходимой в домашнем обиходе. Печь сложили без всяких затруднений.

Через пять дней печь наполнили тем самым каменным углем, залежи которого инженер открыл около берегов Красного ручья, и первые столбы дыма поднялись из трубы футов на двадцать в высоту. Таким образом, на необитаемом острове появился завод, который, как в том был уверен Пенкрофф — будет выделывать любые продукты новейшей промышленности.

На первых порах переселенцы принялись изготовлять самые обыкновенные горшки для варки пищи и простую, но прочную глиняную посуду. Материалом для посуды послужила та же глина, к которой Кир Смитт, однако, велел прибавить немного извести и кварцу. Эта смесь дала настоящую „трубочную” или „гончарную” глину, из которой поселенцы и наделали массу горшков, кувшинов, чашек, мисок, тарелок и ведер, действуя или только руками, или иногда формуя глину на камнях.

Понятно, что все эти горшки, миски и так далее {115} не отличались правильной формой, но, после того как их обжигали в печи, они вполне исполняли свое назначение, удовлетворяли надобностям поселенцев и ценились ими так высоко, как если бы были сделаны из лучшего фарфора.

Пенкрофф, желая проверить, насколько оправдывает свое название „трубочная” глина, сделал из нее для себя несколько трубок, также весьма неказистых, но вполне заменяющих дорогие пенковые трубки. Но, увы, трубки есть, но нет ни крошки табака, что было большим лишением для Пенкроффа!

— И табак будет в свое время, и все остальное,— утешал себя завзятый курильщик в те минуты, когда его сильно тянуло выкурить трубку.

До 15 апреля колонисты занимались исключительно вьщелкой глиняной посуды. Так находил нужным Кир Смитт. Когда же ему понадобится превратить их в кузнецов, они будут кузнецами.

Следующий день приходился на воскресенье и к тому же на Светлое Христово Воскресенье. Поселенцы решили этот день никаких работ не производить; все они, как и большинство их земляков, были люди религиозные, строгие последователи библейских заповедей, а их настоящее положение еще более призывало к упованию на Бога.

Вечером 15 апреля поселенцы покинули на неопределенное время свой завод гончарного производства и вернулись в Камины. Последние горшки были вынуты из печи, и огонь в ней потушен до особого распоряжения инженера. Возвращение их ознаменовалось счастливым случаем; инженер открыл вещество, которое могло заменить трут. Всем хорошо известны бархатистые и ноздреватые наросты на деревьях, которые называют древесными губками; эти грибы прекрасно заменяют трут, если их хорошо высушить и растереть в порошок, если же предварительно прокипятить в растворе азотно-кислого калия или хлористо-кислого калия, то получается и быстро воспламеняющееся вещество. Но до сих пор поселенцам не пришлось встретить ни одного из этих трутовиков, ни даже других, которые до известной степени могли бы их заменить.

В тот же день инженер сделал и лучшее открытие. Он нашел особый вид чернобыльника — растение, к {116} породе которого принадлежат: полынь, мелисса, эстрагон и многие другие.

Нарвав пучочек этого растения и подавая их матросу, Кир сказал, улыбаясь:

— Вот растение, Пенкрофф, которое должно доставить вам удовольствие.

Моряк внимательно осмотрел растение, покрытое длинным шелковистым волосом и с пушистыми листьями.

— А что это такое, мистер Смитт? — спросил он.— Праведное небо, неужели табак?

— Нет,— ответил инженер,— это артемиза, или китайский чернобыльник, как его называют ученые, а для нас это будет трут.

Действительно, хорошо высушенный чернобыльник прекрасно воспламеняется сам по себе, а Кир Смитт к тому же пропитал его раствором азотнокислого калия, или, иначе, селитрой, находившейся в изобилии на острове.

Вечером того же дня поселенцы, собравшись в центральном отделении Каминов, прекрасно поужинали. Наб приготовил суп потафе из агути, подал окорок кабие с вареными клубнями травянистого растения, растущего под тропиками в виде дерева. Клубни оказались весьма вкусны, питательны и походили на то, что в Англии продается во всех колониальных магазинах под названем настоящего порт-ландского саго. Клубни его заменяли собой до известной степени хлеб, которого колонистам острова Линкольна пока недоставало.

После ужина все вышли на песчаный берег подышать чистым воздухом.

Шел девятый час; ночь обещала быть великолепной. Луна еще не всходила, но горизонт серебрился уже теми нежными и бледными оттенками, которые можно назвать лунным рассветом. На юге сверкали созвездия южного полушария и между ними ярче всего тот самый Южный Крест, которым несколько дней назад инженер любовался с вершины горы Франклина.

Кир долго любовался чудным созвездием Южного Креста, имеющим в вершине и в основании две звезды первой величины, слева — второй величины и справа — третьей. {117}

— Герберт,— обратился инженер к юноше,— сегодня кажется пятнадцатое апреля?

— Если я не ошибаюсь, один из тех четырех дней в году, когда истинное время совпадает со средним временем, то есть завтра солнце пройдет через меридиан в то время, когда на часах будет ровно полдень; ошибка может быть всего на несколько секунд. Если погода будет хорошая, я завтра смогу определить с достаточной верностью долготу, под которой находится наш остров.

— Без инструментов, без секстанта? — удивился Герберт.

— Да,— ответил инженер.— Так как сегодня ночь ясная, я сейчас постараюсь определить широту острова по высоте Южного Креста над горизонтом, или, иначе сказать, по высоте южного полюса. Вы прекрасно понимаете, друзья мои, что прежде чем серьезно приниматься за устройство нашего поселения, недостаточно знать только, что мы на острове: для нас весьма важно знать, хотя бы приблизительно, на каком расстоянии лежит этот остров от Америки или Австралии, или от одного из архипелагов Тихого океана.

— Вы совершенно правы,— согласился корреспондент,— ибо вместо того, чтобы строить дом, нам выгоднее, может быть, построить лодку, если мы, например, не далее ста миль от обитаемого берега.

— Вот именно для этого,— продолжал Смитт,— я и хочу нынешним вечером определить широту острова Линкольна, а завтра постараюсь вычислить и долготу.

Если бы у инженера был секстант, инструмент, с достаточной точностью определяющий угловые расстояния между предметами, тогда затруднений в определении долготы и географической широты острова не представилось бы никаких. Но дело в том, что необходимого инструмента не было, и его нужно было чем-нибудь заменить.

Кир Смитт пошел в Камины. Здесь при свете очага он выстругал две плоские линеечки и соединил их концами так, чтобы они могли раздвигаться и сдвигаться, как ножки циркуля. Шарниром такому раздвижному углу служил шип акации, предназначенной для топлива.

Когда инструмент был готов, инженер снова {118} отправился на побережье. Но так как ему приходилось измерить высоту полюса над горизонтом явственно обрисованным, то есть над горизонтом моря, а мыс Коготь закрывал южный горизонт, то надо было выбрать другое, более подходящее место. Лучшим местом было южное побережье острова, которым, однако, нельзя было воспользоваться, так как пришлось бы переправиться через реку Милосердия, в это время непереходимую вброд вследствие продолжающегося прилива; поэтому инженер решил произвести наблюдения на плато Дальнего Вида, приняв, конечно, во внимание высоту плато над поверхностью моря.

Поселенцы пошли вместе с инженером по левому берегу реки Милосердия, взобрались на плато и расположились на прогалине, шедшей параллельно линии прихотливо выделяющихся утесов, которые окаймляли берега речки.

Эта часть плоской возвышенности поднималась на пятьсот футов над высотами правого берега, опускающимися двойным скатом к оконечности мыса Коготь и к берегу. Здесь взор охватывал весь горизонт, начиная от мыса Коготь и до мыса Рептилии; на юге, освещенный первыми отблесками луны, он отчетливо выделялся на небе.

В эту минуту созвездие Южного Креста представлялось наблюдателю в опрокинутом положении, звезда Альфа, ближайшая к южному полюсу, виднелась внизу.

Созвездие Южного Креста не так близко расположено к южному полюсу, как полярная звезда к северному. Кир Смитт знал, что Крест приблизительно на двадцать семь градусов отстоит от южного полюса, и принял во внимание при своих вычислениях. Он старался не пропустить момента прохождения Альфы через меридиан, так как это значительно облегчало его вычисления.

Он расположил одну ножку своего деревянного циркуля по направлению к горизонту моря, а другую — на звезду Альфа, и ему удалось определить угол наклонения звезды к горизонту. Чтобы сохранить верным определенный угол, он наложил концы циркуля на третью дощечку и прикрепил их колючками акации. Таким образом, он получил треугольник, один {119} из углов которого был равен углу наклонения звезды Альфы к горизонту.

Ему оставалось только измерить величину этого угла, принимая во внимание высоту плато над уровнем моря, и тогда уже не представлялось затруднения определить высоту звезды Альфы, а следовательно, и полюса над горизонтом, то есть широту, под которой лежит остров, так как широта любого пункта земного шара всегда равна высоте полюса над горизонтом этого пункта.

Вычисления были отложены на завтра, и в десять часов вечера все уже спали глубоким сном.

ГЛАВА XIV

Измерение высоты гранитной стены.— Теорема о подобных треугольниках.— Под какой широтой находится остров.— Разведки на севере.— Скала устриц.— Предположения насчет будущего.— Прохождение солнца через меридиан.— Координаты острова Линкольна.

На другой день, 16 апреля, который был Светлым Христовым Воскресением, колонисты вышли из Каминов на рассвете и прежде всего отправились стирать белье, а затем стали приводить в порядок одежду. Инженер намеревался изготовить мыло, как только найдутся необходимые для того материалы, а именно: сода или поташ и жир или масло. Необходимость привести в порядок одежду, обувь и белье, несмотря на всю свою настоятельность, пока не могла быть удовлетворена, и вопрос об этом отлагался до поры до времени. Во всяком случае, одежда могла послужить еще полгода, так как материя, из которой она была сшита, отличалась своей прочностью. Впрочем, и этот вопрос находился в зависимости от положения острова в том смысле — насколько он удален от обитаемых земель. Последнее должно было определиться сегодня же, если только погода не испортится и небо будет чисто.

И солнце, взошедшее в это утро над безоблачным {120} горизонтом, сулило чудный день — один из тех ясных осенних дней, в которые яркое и горячее солнце как бы говорит свое последнее прости.

Инженеру предстояло прежде всего дополнить вчерашние наблюдения определением высоты площадки Далекого Вида над уровнем моря.

— Не нужен ли вам инструмент вроде вчерашнего? — обратился Герберт к инженеру.

— Нет, мой друг,— ответил Смитт,— мы воспользуемся другим приемом и получим результаты с такой же точностью.

Любознательный Герберт последовал за инженером, который пошел к берегу. В это время Пенкрофф и Наб занимались своим делом.

Кир Смитт раздобыл прямой шест футов в двенадцать длиною, который он измерил как можно точнее, по своему росту. Герберту он поручил нести отвес, или, попросту сказать, небольшой камень, привязанный к концу длинной веревки, сплетенной из самых тонких стеблей.

На расстоянии футов двадцати от края берега, в пятидесяти футах от гранитной стены, возвышавшейся перпендикулярно, Кир Смитт воткнул шест на два фута в песок и затем с помощью отвеса установил его перпендикулярно к плоскости горизонта.

Затем, отойдя, он отыскал такое расстояние, с которого, лежа на песке, можно было глазом визировать на верхушку шеста и гребень гранитной стены. Точка эта была тщательно обозначена колышком воткнутым в землю.

— Ты хорошо знаешь геометрию? — обратился инженер к Герберту.

— Похвастаться не могу, мистер Кир! — ответил скромно юноша.

— Ты помнишь свойства двух подобных треугольников?

— Да, у них соответственные стороны пропорциональны.

— Так, и вот видишь ли, я построил два подобных треугольника и оба прямоугольные; первый, меньший, имеет своими сторонами: перпендикулярный шест, расстояние, отделяющее колышек от подошвы шеста, и, вместо гипотенузы, мой зрительный луч; второй же имеет своими сторонами: перпендикулярную стену, {121} высоты которой мы не знаем, расстояние, отделяющее колышек от подошвы этой стены, и гипотенузой — тот же самый зрительный луч, который будет продолжением гипотенузы первого треугольника.

— А, мистер Кир, я понял! — перебил его Герберт,— расстояние от колышка до основания шеста относится к расстоянию от колышка до подошвы стены, как вышина шеста относится к высоте стены.

— Верно, Герберт! — воскликнул инженер.— Когда мы измерим два первых расстояния, то есть расстояние от колышка до шеста и до стены, нам нетрудно будет определить высоту стены, зная высоту шеста. Таким способом мы избавимся от необходимости измерять высоту стены непосредственно.

Оба горизонтальные расстояния были тщательно измерены с помощью того же десятифутовой длины шеста. Расстояние между колышком и местом, где воткнут был шест, оказалось пятнадцать футов, а расстояние между колышком и подошвой стены — пятьсот футов.

Окончив эти измерения, Кир Смитт и Герберт возвратились в Камины.

Здесь инженер взял плоский камень, род аспидного сланца, найденный им во время разведок, который мог заменить собою аспидную доску, а вместо грифеля, острую, конической формы, раковину и написал следующую пропорцию:

Таким способом высота гранитной стены определилась в триста тридцать три фута.

Затем Кир Смитт взял треугольник, сделанный накануне, две стороны которого определяли угол наклонения звезды Альфы к горизонту. Величину угла инженер измерил точным образом на окружности, разделенной на триста шестьдесят равных частей; оказалось, что угол равен десяти градусам. Прибавив к этому двадцать семь градусов — угол наклонения звезды Альфы Креста к полюсу, он произвел вычисление, приняв во внимание превышение плато над уровнем моря; оказалось, что полное угловое расстояние между {122} полюсом и горизонтом равняется пятидесяти семи градусам. На этом основании и ввиду не полной точности измерений инженер пришел к заключению, что остров Линкольн находится между тридцать шестой и сороковой параллелями южного полушария.

Для получения двух координат острова, предстояло еще определить долготу. Это определение инженер отложил до полудня, то есть до того времени когда солнце будет пересекать меридиан.

Еще накануне решено было совершить сегодня прогулку и попутно исследовать ту часть острова, которая расположена между северным пунктом озера и заливом Акулы и даже далее вплоть до мыса Челюсти. Завтракать предполагали на дюнах и возвратиться только вечером.

В девятом часу утра поселенцы двинулись на разведку по берегу пролива. На противоположной стороне на островке Спасения они увидели множество птиц, разгуливающих с важным видом; тут были преимущественно нырцы из породы пингвинов, которых всегда легко узнать по их неприятному крику, напоминающему крик осла. Моряк заинтересовался ими исключительно с кулинарной точки зрения и не без удовольствия узнал, что их мясо, хотя и черновато, но годится в пишу.

Но помимо птиц они увидели на берегу и больших животных. Это были, вероятно, тюлени, которые избрали себе остров местом лежки.

Пенкрофф не стал на них обращать внимания, несмотря на их крупные размеры, узнав, что мясо их несъедобно, но Кир Смитт внимательно за ними следил и, не объясняя, с какой целью, заявил своим товарищам, что им в скором времени необходимо будет посетить островок.

Берег, по которому шли поселенцы, был усеян фазианелями, сверлянками, тригониями и прочими видами раковин, из которых некоторые доставили бы истинное удовольствие любителям раковин, пополнив их коллекцию. Раковины поселенцев не интересовали, но зато их обрадовала находка, которую совершенно случайно сделал Наб в то время, когда они находились не более чем в четырех милях от берега.

Негру, шедшему вместе с товарищами, пришла фантазия свернуть в сторону направо и пойти к {123} утесам, обнажившимся по случаю отлива. Здесь оказалась устричная отмель; камни и песок были сплошь покрыты устрицами.

— Однако ты не зеваешь,— обратился к нему, подойдя на его зов моряк, увидя целую устричную отмель, тянувшуюся далеко в море.— Хороший тебе выдался денек.

— Действительно, счастливое открытие,— повторил корреспондент,— и если верно, что каждая такая устрица может произвести в год от пятидесяти до шестидесяти тысяч себе подобных, то мы имеем неистощимый запас.

— Но устрицы, вероятно, не особенно питательны,— заметил Герберт.

— Да,— подтвердил инженер.— В устрице слишком мало азотистых веществ, и, чтобы ими насытиться, человеку нужно съедать их от пятнадцати до шестнадцати дюжин в день.

— Это ничего не значит,— протестовал Пенкрофф,— мы можем их глотать дюжину за дюжиной, и учитывая их плодовитость никогда их не истребим. А не захватить ли нам несколько дюжин на завтрак?

И не дожидаясь ответа на свое предложение, матрос, а за ним и Наб, вошел в воду и набрал изрядное количество этих моллюсков. Наб заполнил ими с верхом корзину, сплетенную из стеблей hibuscus'a, в которой уже помещался запас провизии для завтрака и для обеда. Затем все тронулись в путь и пошли по берегу между дюнами и морем.

Кир Смитт не раз посматривал на часы, чтобы не опоздать к наблюдениям за прохождением солнца через меридиан острова, что надо было произвести ровно в полдень.

Местность, по которой они проходили, вплоть до мыса Челюсти, оказалась совершенно безводной и бесплодной. Повсюду был только один зыбучий песок, покрытый раковинами, впрочем, изредка попадались и остатки лавы. Но несмотря на такую сплошную бесплодность почвы, здесь водились такие породы птиц, как рыболовы, большие альбатросы и дикие утки, сильно возбуждавшие аппетит Пенкроффа. Он пытался подстрелить одну из них на лету, но промахнулся. {124}

— Видите ли, мистер Смитт,— обратился он к инженеру,— пока у нас не будет хоть одного ружья, мы до тех пор постоянно будем нуждаться в пище.

— Конечно, это так, Пенкрофф,— вставил корреспондент,— но это также зависит и от вас. Дайте нам железа для стволов, стали для курков, селитры, угля и серы, чтобы приготовить порох, наконец, свинца для пуль и дроби, и я уверен, мистер Кир сделает нам отличнейшие ружья. Тогда утки будут у нас на жаркое.

— О! — воскликнул инженер.— Все это вне сомнения находится на острове, но не думаю, чтобы я вам мог бы изготовить ружья, так как для этого необходимы инструменты, а у меня их нет. Впрочем, мы еще увидим.

— Зачем мы бросили все бывшее с нами в корзине оружие! — воскликнул Пенкрофф.— Все наши инструменты, даже карманные ножи, все полетело за борт!

— Но если бы мы их не выбросили, Пенкрофф, то потонули бы в океане,— заметил Герберт.

— Вы говорите совершенную правду, мой милый,— согласился Пенкрофф,— но все-таки ружей жаль.— Затем моряк перешел к другой мысли: — Вот воображаю, каково было изумление Джонатана Фарс-тера, когда, придя на площадь, он не нашел своего аэростата; что он подумал?

— Меня ничуть не интересует,— возразил корреспондент,— что он думал.

— А все-таки эта мысль пришла мне первому в голову,— заметил не без гордости Пенкрофф.

— И чудесная мысль,— ответил корреспондент с улыбкой,— по крайней мере, она привела нас сюда.

— Что ж из того, все же лучше быть здесь, чем в плену у сепаратистов,— с жаром возразил моряк.— В особенности с тех пор, как мистер Смитт к нам присоединился.

— И я того же мнения,— успокаивал расходившегося моряка корреспондент.— И чего нам недостает? Ничего!

— Если не всего,— ответил Пенкрофф, заливаясь смехом, от которого вздрагивали его могучие плечи.— Впрочем, рано или поздно мы выберемся отсюда!

— Может быть, и раньше, чем вы предполагаете, друзья мои,— сказал инженер,— если окажется, что {125} остров Линкольн не в очень далеком расстоянии от обитаемого материка или архипелага. Через час мы это узнаем. Со мною нет карты Тихого океана, но в памяти моей хорошо сохранилась южная его часть. Вчера я определил широту и на этом основании могу вам сказать, что наш остров лежит почти на одной параллели с Новой Зеландией на западе и Чилийским побережьем на востоке. Однако расстояние между этими землями не менее шести тысяч миль. Нам остается теперь определить долготу, под которой лежит остров, и тогда определится точка, конечно приблизительно, которую он занимает на этом огромном пространстве океана, именуемом Тихим.

— Ведь ближайшим к нам по широте будет архипелаг Помоту? — спросил Герберт.

— Да,— ответил инженер,— но он от нас отдален более чем на тысячу двести миль.

— А там что? — спросил Наб, следивший с чрезвычайным интересом за разговором и указывая рукою на южную сторону горизонта.

— Он прав, там нет ничего,— подтвердил слова моряка инженер.

— Послушайте, Кир,— сказал корреспондент,— если остров Линкольн не более двух тысяч миль от Чили или от Зеландии...

— Тогда,— поспешил ответить инженер,— мы, вместо того, чтобы строить дом, построим лодку, и мистер Пенкрофф сделает нам честь принять ее под свое командование.

— Понятно, мистер Смитт,— ответил моряк.— Я не отказываюсь принять на себя обязанности капитана, как только вы построите судно, способное держаться на море.

— Если понадобится, построим и такое судно,— ответил Кир Смитт. Пока вели беседу эти неустрашимые люди, бодро глядящие в будущее, незаметно приближалось время, когда инженеру надо было приступить к наблюдениям. Герберт никак не мог понять, каким образом инженер может определить прохождение солнца через меридиан и, тем более, без всяких инструментов.

Они находились милях в шести от Каминов, недалеко от того места, где был найден Кир Смитт после {126} своего загадочного спасения. Здесь они сделали привал и собрались завтракать, так как было уже половина двенадцатого. Герберт отправился за пресной водой к ручью, протекавшему невдалеке.

В то время, когда Наб готовил завтрак, Кир Смитт занялся приготовлением к предстоящему астрономическому наблюдению. Он выбрал на берегу совершенно чистое и ровное место, прямо-таки отполированное приливами и отливами: мелкий песок лежал совершенно ровно, ни одна песчинка не возвышалась. Впрочем, такая почти математическая поверхность не составляла необходимого условия, также как и то, чтобы воткнутый в землю шест длиной в шесть футов, находился в перпендикулярном положении к поверхности. Инженер даже наклонил шест к югу, то есть в сторону, противоположную солнцу, потому что остров лежал в южном полушарии, и поселенцы видели, как солнце описывало свой дневной путь не над южным, но над северным горизонтом.

Тут только Герберт понял, каким образом инженер намеревается уловить момент прохождения солнца через меридиан острова или, говоря другими словами, определить момент полудня данного места. Ясно, что инженер сделает-это при помощи тени, отбрасываемой шестом на песок. За отсутствием астрономических инструментов, этот способ дает приблизительно тот результат, который и был нужен инженеру.

Действительно, когда тень от палки достигает наименьшей длины, тогда и будет ровно полдень, поэтому, следя за движением тени по ее оконечности, нетрудно заметить, когда она, постепенно все укорачиваясь, начнет удлиняться. Отклонил же шест в сторону Кир Смитт для того, чтобы удлинить тень, благодаря чему было значительно легче следить за изменением ее длины. Чем длиннее стрелка циферблата, тем легче следить за движением ее острия; тень от палки играла в этом случае роль стрелки солнечных часов.

Кир Смитт тщательно следил за временем по своим часам, и когда уже близился полдень, он, подойдя к оконечности тени палки, опустился на колени и, втыкая иглы акации в песок, отмечал постепенное укорачивание тени. Его спутники, нагнувшись, с живейшим интересом следили за этой работой. {127}

Корреспондент с хронометром в руках наблюдал, когда наступит момент кратчайшей тени и она снова начнет увеличиваться. Так как Кир Смитт производил это наблюдение 16 апреля, то есть в тот день, когда истинное время совпадает со средним, то время, замеченное Спилеттом в момент наибольшего укорачивания тени, было бы настоящим временем в Вашингтоне, что значительно облегчало все их вычисление.

Солнце подвигалось медленно к своей высшей точке стояния; тень от шеста постепенно уменьшалась, и когда Киру Смитту показалось, что она в следующий момент будет удлиняться, он спросил:

— Пять часов и одна минута,— поспешно ответил Спилетт.

Оставалось только произвести вычисление, что было весьма немудреным делом. Разница, как мы видим, оказалась в круглых цифрах в пять часов; то есть на острове Линкольн был полдень в то время, когда в Вашингтоне было пять часов пополудни. Солнце в своем видимом движении вокруг земли, пробегает градус в четыре минуты, иначе пятнадцать градусов в час, или, умножив пятнадцать на пять получаем семьдесят пять, получается, что в пять часов солнце проходит семьдесят пять градусов. А так как Вашингтон лежит, как известно, под семьюдесятью семью градусами тремя минутами одиннадцатью секундами или, в круглых числах, под семьдесят седьмым градусом западной долготы, считая от Гринвича (американцы и англичане считают его первым меридианом или исходным пунктом в счислении долготы), а остров Линкольн оказался западнее Вашингтона на семьдесят пять градусов, то его долгота будет семьдесят семь градусов плюс семьдесят пять или сто пятьдесят два градуса, или, как выражаются, остров лежит под сто пятьдесят вторым градусом западной долготы, считая от Гринвича.

Кир Смитт объявил этот результат своим товарищам, причем указал на неточность измерения, как и при определении широты.

— Но чтобы,— заявил он,— избегнуть ошибок, я определяю географическое положение острова в пределах между тридцать пятой и сороковой параллелью {128} и между сто пятидесятым и сто пятьдесят пятым меридианами к западу от Гринвича.

Погрешности при измерениях инженер, как мы видим, допускал до пяти градусов в обе стороны. Если считать по шестидесяти миль в градусе, то ошибка могла быть не свыше трехсот миль в широте и в долготе. Эта ошибка не имела большого значения для поселенцев, и полученные данные вполне их удовлетворили. Теперь они, по крайней мере, знали, что остров Линкольн настолько удален от ближайшего материка или архипелага, что переплыть это расстояние в простой лодочке немыслимо.

И, действительно, определение положения острова указывало, что он находится на расстоянии не менее тысячи двухсот миль от Таити и от архипелага Помоту, немногим менее двух тысяч миль от Новой Зеландии и более четырех тысяч миль от американского берега.

Мистер Смитт напрягал свою изумительную память, но никак не мог припомнить ни одного острова в этой части Тихого океана, широта и долгота которого была бы близка к координатам острова Линкольна.

ГЛАВА XV

Решение зимовать.— „Металлургический период”,— Исследование острова Спасения.— Охота на тюленей.— Пойманная ехидна.— Куба.— Что такое каталонский способ? — Плавка железной руды,— Сталь.

На следующий день, 17 апреля, моряк с первым словом обратился к Гедеону Спилетту:

— Сэр, что мы будем делать сегодня? — спросил он его.

— А что укажет Кир! — ответил корреспондент.

После кирпичников и горшечников, какими они были в последнее время, товарищи инженера должны были сделаться чернорабочими.

Накануне, после завтрака, исследование было доведено до оконечности мыса Челюсти,— находящегося {129} милях в семи от Каминов. Там оканчивалась длинная цепь холмистых дюн, и почва представляла собой продукты вулканического происхождения. Здесь уже не было больше высоких стен, вроде тех, что на плато Далекого Вида, а прихотливого, странного вида бордюр из скал окаймлял узкий залив.

Дойдя до этой оконечности мыса Челюсти, поселенцы повернули назад и успели до наступления ночи вернуться в Камины. Они сильно устали, но не ложились спать до тех пор, пока не решили вопроса — покинуть остров Линкольн или нет.

Расстояние в тысячу двести миль, которое отделяло их от архипелага Помоту, было огромно. Переехать по океану на лодке такое расстояние и, тем более, ввиду приближающегося бурного зимнего времени было немыслимо. Это заявил и Пенкрофф, в этом случае лицо весьма авторитетное. Да, наконец, и построить лодку на пять человек для плавания в океане было дело нелегкое, если даже они бы имели в своем распоряжении нужные инструменты. Но так как у них не было никаких инструментов, кроме двух ножей из ошейника Топа, то прежде чем думать о постройке лодки, необходимо было сделать топоры, пилы, молотки, буравы, струги и массу других инструментов, что, понятно, требовало времени. Поэтому поселенцы решили зимовать на острове Линкольн и поискать на зимние месяцы жилище, более удобное, чем камины.

Прежде всего нужно было воспользоваться железной рудой, залежи которой инженер нашел в северозападной части острова, и превратить эту руду в железо или в сталь.

Металлы в почве вообще не находятся в чистом состоянии. Обычно они встречаются в соединении по преимуществу с кислородом или серой.

Оба образчика, которые показывал Кир Смитт своим товарищам, представляли собой один — магнитное железо, другой — серый колчедан, иначе сернистое железо.

Итак, предстояло руду, состоящую из окиси железа, освободить от кислорода и получить железо в чистом виде. Это восстановление металла производится посредством смешивания руды с углем и затем — плавления при высокой температуре. Существует очень простой и легкий способ выплавки, называемый {130} каталонским, имеющий то преимущество, что руда превращается в металл непосредственно в один прием; но при посредстве доменных печей практикуется также метод, по которому руда сперва превращается в чугун, затем в железо, причем при переходе чугуна в железо пропадает четыре процента углерода.

Что же было нужнее Киру Смитту? Конечно, железо, а не чугун, почему он и должен был обратиться к каталонской системе. К тому же найденная им руда была замечательно чиста и богата содержанием железа. Эта была руда закиси железа, которая встречается в виде масс темно-серого цвета и дает черный порошок, кристаллизующийся в правильные восьмигранники; такая руда идет в Европе для производства того первоклассного железа, которым славятся Швеция и Норвегия.

Невдалеке от местонахождения руд были залежи каменного угля, откуда уже поселенцы добывали уголь. Близость каменноугольных копей представляла неоценимое удобство для выделки руды, оба компонента для производства железа находились рядом. В таком благоприятном условии находится и Соединенное Королевство, и вот причина баснословного богатства его заводской промышленности; там даже в некоторых копях одновременно с каменным углем извлекается и железная руда.

— Итак, мистер Смитт,— воскликнул Пенкрофф,— мы будем разрабатывать железную руду!

— Да, мой друг,— ответил инженер.— Но надеюсь вы ничего не будете иметь против, если мы предварительно поохотимся на тюленей.

— На тюленей! — с удивлением повторил матрос и обратился к Гедеону Спилетту: — Зачем нужны тюлени для обработки железа?

— Если так говорит Кир,— ответил корреспондент,— значит нужно.

Но инженер вышел из Каминов, и Пенкрофф стал готовиться к охоте на тюленей, так и не получив объяснения.

Вскоре Кир Смитт, Герберт, Гедеон Спилетт, моряк и Наб собрались на берегу там, где можно было перейти во время отлива пролив вброд; при переправе вода не достигала выше колен.

Товарищи Кира Смитта вступали на островок, куда {131} их выбросил шар уже во второй раз; инженер же в первый раз.

Они увидели массы пингвинов, которые и не думали спасаться, а, напротив, невинным взором рассматривали людей; поселенцы шли с палками в руках и могли бы перебить их хоть всех, но они и не думали заняться этой бесполезной бойней, к тому же они не должны были возбуждать ни малейшего шума, чтобы не испугать тюленей.

Охотники медленно, крадучись, стали пробираться к северной оконечности островка по земле, изрытой ямами, в которых различные водяные птицы устраивали себе гнезда.

Вскоре невдалеке от оконечности островка показались большие черные массы; можно было их принять за движущиеся камни.

Это и были желанные тюлени, на охоту за которыми отправились поселенцы. Пенкрофф знал привычки этих животных и посоветовал подождать, пока они улягутся.

Прошло не меньше часа, прежде чем шесть тюленей выползли на песок погреться и отдохнуть на солнце.

Пенкрофф и Герберт вышли из засады и тихонько стали подкрадываться к самому берегу, чтобы отрезать животным отступление к морю. В то же время Кир Смитт, Гедеон Спилетт и Наб поползли между камней к будущему театру битвы.

Вдруг показалась во весь рост высокая фигура моряка, и одновременно раздался его резкий крик. Охотники набросились на тюленей.

Два из них, забравшихся далеко от берега, были убиты ловкими ударами палок по переносью, а прочие успели уйти в море.

— Пару тюленей заполучили,— доложил инженеру моряк,— они ведь вам нужны.

— Прекрасно,— ответил Кир Смитт,— мы сделаем из них кузнечные мехи.

— Кузнечные мехи? — изумился Пенкрофф.— Вот счастливые тюлени.

Инженер действительно предполагал устроить из тюленьей кожи кузнечные мехи, необходимые для обработки руды. Тюлени были не из особенно крупных, всего длиною футов шесть. {132}

Чтобы не обременять себя переноской убитых животных к месту нахождения руды, Пенкрофф и Наб принялись сдирать с них шкуру и срезать сало, а тем временем Кир Смитт и корреспондент отправились осматривать островок.

Моряк и негр ловко принялись за дело, и через три часа инженер имел в своем распоряжении две тюленьи шкуры, из которых без дубления, решил сделать мехи.

Переправившись при низкой воде обратно через пролив, охотники возвратились в Камины.

Натянуть кожи на деревянные рамы и сшить их с помощью жил таким образом, чтобы воздух не проходил через швы, было делом нелегким. Приходилось переделывать работу несколько раз. Но, по поговорке, терпение и труд все перетрут, нашим поселенцам удалось закончить работу весьма удачно: колония стала обладательницей двух кузнечных мехов, которые предназначались вгонять воздух в руду в то время, когда она нагревается до высшей температуры.

20 апреля начался металлургический период, как назвал его корреспондент в своих записках. Инженер решил плавить руду на месте залежей — у подошвы северо-восточных предгорий Франклиновой горы, стало быть нечего было и думать о ежедневном возвращении в Камины, поэтому поселенцы решили поместиться на время в шалаше вблизи от места выплавки руды, чтобы иметь возможность следить днем и ночью за процессом.

В назначенный день рано утром поселенцы вышли из Каминов. Наб и Пенкрофф несли на плетеных носилках кузнечные меха и небольшой запас провизии на первое время, который придется затем пополнять.

Направились они дорогой через лес Жакамар, пройдя его наискось с юго-востока на северо-запад. Лес в этой части был весьма густ, и им с трудом приходилось прокладывать путь; они решили при первой возможности прорубить здесь настоящую дорогу в кратчайшем направлении между плато Далекого Вида и горой Франклина.

Лес состоял из различных пород и большей частью из тех, которые им уже встречались, но Герберт нашел еще новые и, между прочим, драконник, который {133} моряк обозвал „пореем с большой претензией”, потому что, несмотря на свой большой рост, драконник относится к семейству лилейных растений, к которым принадлежат порей, лук, чеснок и спаржа. Вареный корень драконника дает питательное и вкусное кушанье, а отвар из него, подвергнутый брожению — весьма приятный напиток, почему Пенкрофф и не преминул запастись несколькими корнями этого дерева. Переход через лес занял у них почти целый день. Правда, это было очень утомительно, но и не без пользы; поселенцы ознакомились с фауной и флорой этой самой густой части леса. Топа интересовала только фауна; шныряя между кустами и деревьями он постоянно подымал притаившуюся там дичь, благодаря чему охота была удачна. Герберт и Гедеон Спилетт убили стрелами двух кенгуру и еще одно животное, очень похожее не то на дикобраза, не то на муравьеда.

— Ну, а когда он попадет в суп, на что он будет похож? —• спросил молодого натуралиста Пенкрофф, весьма удивленный странным видом животного.

— На вкусный кусок говядины,— ответил юноша.

— Большего от него и не требуется,— заявил моряк. Они встретили и небольшое стадо диких свиней,

которое быстро скрылось в чаще леса, видимо, не желая знакомиться с поселенцами.

Последние и не предполагали, что в лесу живут хищники, как вдруг Спилетт, к великому своему изумлению, встретил, как ему показалось, отдыхающего под кустом медведя; он стал его срисовывать в свою записную книжку. Однако вскоре корреспондент распознал свою ошибку. Это животное оказалось не из семьи стопоходящих, а принадлежало к семье неполнозубых, это было „куба”, более известное под именем тихохода или ленивца; животное ростом не превышало большую собаку, покрыто было щетинистой шерстью грязного вида; на лапах у него были большие когти, что давало ему возможность свободно лазать по деревьям в поисках пищи, которая главным образом состояла из листьев. Охотники не нуждались в тихоходе, и потому не стали ему мешать в его мирных занятиях, а Гедеон Спилетт, зачеркнув слово „медведь”, написал вместо него под рисунком „куба”. Затем все отправились домой. {134}

В пять часов поселенцы вышли из леса и, продолжая путь, остановились у подошвы предгорий, подпиравших гору Франклина с восточной стороны. В нескольких сотнях шагов протекала Красная река.

Они занялись устройством табора, и не прошел час, как на опушке леса вырос шалаш из ветвей, переплетенных лианами, и поселенцы имели уже готовое жилище на новом месте. Геологические исследования были отложены до следующего дня.

Перед шалашом запылал яркий огонь. На вертеле жарилась выпотрошенная дичь. В восемь часов после сытного ужина поселенцы уже спали, и лишь дежурный, сидя у костра, поддерживал огонь, чтобы отгонять хищных животных.

На другой день, 21 апреля, Кир Смитт вместе с Гербертом отправился исследовать те слои формаций, в которых ему удалось найти образчики железной руды. Пласт начинался у самой поверхности земли, почти у истока ручья.

Руда оказалась весьма богата железом, так что представлялось вполне подходящим для выплавки чистого железа применить простой способ, называемый каталонским; однако инженер счел возможным применить и еще более упрощенный способ, практикуемый на острове Корсика.

Суть в том, что каталонский метод все-таки требует устройства особых плавильных печей, в которые насыпают попеременными слоями уголь и руду и все это подвергают действию высокой температуры. Кир Смитт же решил обойтись без плавильных печей, а просто сложить из чередующихся слоев угля и руды куб, в середину которого направить сильную струю воздуха из кузнечных мехов. Способ этот практиковался в глубокой древности, и его начало положено было знаменитым потомком Каина — Товелем. И то, что удалось потомкам Адама и дает в настоящее время хорошие результаты в странах, богатых насыщенной рудой и топливом, конечно, должно было получиться и на острове Линкольн.

Руда и каменный уголь добывались поселенцами без затруднений почти с поверхности земли. Руду разбивали на мелкие куски и очищали по возможности руками от посторонних примесей.

Под влиянием сильной струи воздуха, вгоняемой {135} мехами, уголь превращался в двуокись, а затем в окись углерода; при последнем этапе железо освобождалось от кислорода.

К этому способу и приступил инженер. Мехи из тюленьих кож снабжены были особыми трубочками из огнеупорной глины, которые предварительно были обожжены в горшечной печи. Приводились в движение мехи особым механизмом, состоящим из рам, веревок из растительных волокон и камней, последние заменяли гири. Мехи работали исправно, они вгоняли сильную струю воздуха, которая значительно повышала температуру и в то же время вызывала химический процесс, дающий чистое железо.

Труд был весьма тяжелый. Требовалось огромное терпение и весь ум колонистов, вся их старательность, чтобы получить желаемый результат, который наконец явился в виде большой железной болванки, ноздреватой по внутреннему строению. Теперь предстояло ее ковать.

Но импровизированным кузнецам недоставало молота; они находились в тех же условиях, в каких и первый металлург и, понятно, поступили так же, как и он.

Первая глыба железа, насаженная на палку, послужила молотом, чтобы вьпсовать вторую на гранитной наковальне и таким путем получить железо, годное для обработки.

Сколько усилий и трудов положили поселенцы, чтобы выковать 25 апреля первую полосу железа! Получив несколько таких полос они их стали превращать в нужные им инструменты: щипцы, клещи, ломы, кирки, лопаты и так далее. Это были, конечно, инструменты весьма грубой выделки, но Пенкрофф и Наб находили, что лучшего нельзя и желать.

Однако это железо не вполне удовлетворяло всем требованиям, предъявленным к инструментам, и возникла необходимость добыть сталь.

Сталь — это то же железо, но в соединении с углеродом. Ее получают или из чугуна, забирая у него избыток угля, или из железа, присоединяя к нему определенное количество углерода.

Первый метод дает так называемую пудлингованную, или натуральную сталь, а второй — сталь, называемую цементованною. {136}

Кир Смитт должен был обратиться ко второму способу, потому что у него не было чугуна. Первый же опыт дал желаемый результат. Железо вместе с мелкоистолченным углем он подверг нагреванию при высокой температуре в плавильном горшке и получил стань.

Затем эту сталь, одинаково ковкую в холодном и горячем состоянии, он проковал молотом. Наб и Пенкрофф под его руководством выделывали из этой стали молоты, топоры, наконечники для пик, которые закаливали самым' простым способом, а именно: они их нагревали до белого каления и затем быстро опускали в воду.

Наконец, 5 мая окончился первый, так сказать, металлургический период, и кузнецы возвратились в Камины. Теперь пришла очередь приниматься за другого рода работы, и из кузнецов превратиться в мастеров иной профессии.

ГЛАВА XVI

Снова встает вопрос о жилище.— Фантазия Пенкроффа.— Исследование северной части острова,— Северная окраина плато.— Змеи.— Оконечность озера.— Беспокойство Топа.— Топ.— Битва.— Дюгонь.

Наступило 6 мая — день, соответствующий 6 ноября в северном полушарии. Небо уже несколько дней как продолжало хмуриться, и погода изменилась к худшему; короче говоря, близилась зима. Температура не понижалась резко, и если бы на острове Линкольн имелся стоградусный термометр, он показал бы среднюю температуру от десяти до двенадцати градусов выше нуля.

Удивляться такой сравнительно высокой температуре почти в начале зимы не приходится, потому что остров Линкольн, лежащий между тридцать пятой и сороковой параллелью в южном полушарии, должен находиться в таких климатических условиях, как {137} Греция, но на нем точно так же, как и в Греции, бывают сильные холода, выпадает снег и замерзают реки. Без сомнения, и острову Линкольн предстояло испытать значительное понижение температуры в середине зимы, и потому необходимо было принять меры, чтобы не мерзнуть в зимнюю стужу. Во всяком случае, если холод грозил только в будущем, то пора дождей уже наступила, на этом уединенном острове, отданном на произвол всем ветрам и бурям океана, они должны были быть частыми и сильными, в чем поселенцы уже имели случай убедиться.

Поэтому встал вопрос о жилище, более удобном, чем Камины, решен был без промедления. Пенкрофф, понятно, имел какое-то пристрастие к открытому им убежищу, но и он понимал, что необходимо приискать другое, и потому не протестовал. Камины уже были однажды залиты водой, как помнит читатель; а испытать еще раз такие невзгоды никто не имел ни малейшего желания.

— Притом,— добавил Кир Смитт,— нам необходимо принять и другие меры к сохранению нашей безопасности.

— Почему? — спросил корреспондент.— Остров необитаем.

— Вероятно, но не достоверно,— ответил инженер,— мы еще не исследовали его весь; если на нем и нет людей, то, по-моему, хищные звери должны водиться, и в большом числе. Нам надо оградить себя от возможного нападения и не заставлять одного из нас караулить целую ночь и поддерживать огонь. Притом, друзья мои, нам надо быть очень осторожными. Мы находимся в той части Тихого океана, которая нередко посещается малайскими морскими разбойниками.

— Как! — воскликнул Герберт.— Они рискуют совершать набеги на острова, которые удалены от материка на такое громадное расстояние?

— Да, друг мой,— ответил Кир Смитт.— Пираты эти очень отважные моряки и в то же время свирепые разбойники, а потому, повторяю еще раз, мы должны быть настороже.

— Не беда,— сказал Пенкрофф,— мы примем меры и против четвероногих, и двуногих разбойников. Но, мистер Смитт, я полагаю, что прежде, чем решать {138} все эти вопросы, не лучше ли будет хорошенько исследовать весь остров.

— Конечно! — согласился с моряком корреспондент.— Очень возможно, что на противоположном берегу найдем мы такую подходящую для нашего жилища пещеру, какую до сих пор здесь не находим.

— Это так,— заметил инженер,— но вы забываете, друзья, что нам необходимо поселиться возле пресной воды, а с вершины Франклиновой горы мы не видели нигде ни одной речки. Здесь же у нас с одной стороны река Милосердия, с другой — озеро Гранта; это такое удобство, которым пренебрегать нельзя. Скажу более — этот берег обращен на восток и не подвергается действию пассатных ветров, дующих с северо-запада в этом полушарии.

— В таком случае, мистер Смитт,— сказал моряк,— построим дом на берегу озера. Теперь остановки за кирпичом и инструментами нет. Мы уже были кирпичниками, горшечниками, плавильщиками, кузнецами, неужели, черт возьми, не сумеем быть каменщиками и не выстроим себе дом!

— Да не в этом дело, друг мой,— ответил инженер,— пока нет необходимости строить дом из кирпича. Поищем сначала такое жилище, чтобы работы по его устройству выполнила сама природа и оно бы удовлетворяло условиям безопасности; поищем поблизости удобную пещеру в скалах.

— Мы ведь осматривали все побережье и не нашли ни одной пещеры, ни даже пригодной расселины! — возразил корреспондент.

— Положительно ни одной,— добавил моряк.— О, если бы мы могли устроить жилище в этой стене, и на такой высоте, чтобы сделать его недоступным — вот было бы отлично, чтобы фасад выходил на море... комнат в пять или шесть...

— Вы смеетесь! — воскликнул моряк.— Чему вы смеетесь? Что же невозможного в моем предложении! Нет у нас что ли топоров, заступов и чего там еще надо? Разве мистер Смитт не сумеет сделать порох, чтобы взорвать что нужно в этих скалах, черт побери! Не так ли, мистер Смитт?

Мистер Смитт слушал, как в порыве энтузиазма {139} моряк развивал свои фантастические проекты. Приняться за эту гранитную массу, даже с помощью взрывов, было геркулесовой работой, но к чему сетовать, что эту работу не приняла хотя бы частью природа! Инженер задумался и затем ответил моряку предложением исследовать более внимательно гранитную стену от места впадения реки до угла, которым она оканчивалась на севере.

Все тотчас же последовали этому предложению и, выйдя из Каминов, на расстоянии двух миль произвели тщательный осмотр гранитной стены. Но нигде гладкая и прямая стена не представляла ни малейшего выступа или углубления. Гнезда каменных голубей были незначительные, выдолбленные в самом гребне или же устроенные в расселинах по краям утеса.

Это было досадно, тем более, что нечего было и думать проделывать в этой массе гранита ломами, кирками и, наконец, порохом отверстие, достаточное для жилища поселенцев острова Линкольн, только случайно на этой части побережья удалось Пенкроффу найти годное убежище в Каминах, но в которых в зимнее время оставаться было немыслимо.

Продолжая осмотр, поселенцы дошли до северного угла стены, где она оканчивалась продолговатыми склонами, которые сливались с берегом. От этого места до крайней ее границы на западе склон был беспорядочно загроможден камнями, землей и песком, скрепленными корнями растений и кустарников, и шел наклонно под углом сорок пять градусов; повсюду выдавался гранит и острыми оконечностями выступал там, где стена была круче. Группы деревьев покрывали уступы, поросшие травой. Далее, до самой воды, расстилалась песчаная равнина. Весело и оживленно выглядел откос, зато грустную картину являло пустынное побережье.

Кир Смитт, не без основания, полагал что с этой стороны избыток вод в озере должен иметь сток в виде речки или водопада. Действительно, излишек воды, доставляемый Красной речкой, должен же был куда-нибудь уходить. Инженер предложил товарищам взобраться на откос и вернуться в Камины по горам с тем, чтобы дорогой исследовать северные и восточные берега этого озера. Предложение было принято, и через несколько минут Герберт и Наб были уже {140} наверху. Кир Смитт, Спилетт и Пенкрофф последовали за ними.

В двухстах футах сквозь листья деревьев блестящая гладь воды засверкала под лучами солнца. Вид был очаровательный. Уже начавшие желтеть листья своими нежными тонами еще более придавали очарования пейзажу. Громадные старые стволы, поваленные ветром, потемневшие от времени, резко выделялись своей черной корой на зеленом ковре, покрывавшем землю. Тысячи разноцветных какаду перелетали с ветки на ветку.

Вместо того чтобы идти прямым путем к северной оконечности озера, поселенцы двинулись вдоль по окраине площадки с целью достигнуть левого берега устья речки.

Это был крюк, по крайней мере, в полторы мили. Проход не представлял затруднений, деревья росли просторно, оставляя большие промежутки.

Поселенцы шли по этой новой для них части острова, соблюдая всевозможную осторожность. Их оружие составляли луки, стрелы, палки с острыми наконечниками. Однако ни один хищный зверь не показывался, так что явилось предположение, что эти звери скорее обитают в густых лесах юга.

Предположение не оправдалось. Вскоре они были крайне изумлены, увидя Топа, остановившегося перед громадной змеей в четырнадцать или пятнадцать футов длины. Наб бросился к ней и одним ловким ударом палки по черепу пресмыкающегося убил ее. Кир Смитт осмотрел животное и объявил, что это вовсе не ядовитая змея и принадлежит к породе так называемых алмазных змей, употребляемых в пищу туземцами Нового Южного Валиса. Однако это не исключало возможности существования других змей, укус которых мог быть смертелен, как например, гремучей или виперы, которая неожиданно и стремительно подымаясь из травы, бросается на жертву, или крылатых змей, с двумя ушками, набрасывающихся на жертву еще стремительнее. Оправившись от первого изумления, Топ с еще большей яростью стал гоняться за пресмыкающимися, так что было за него страшно, почему Смитт постоянно и отзывал его назад.

Вскоре поселенцы достигли устья Красной речки, где она вливалась в озеро. Они узнали на противоположном {141} берегу то место, где уже успели побывать, спускаясь с горы Франклина.

Инженеру пришлось еще раз убедиться, что количество вливавшейся воды было очень значительно и, вне всякого сомнения, где-либо существует сток озерной воды, ибо иначе озеро давно бы вышло из берегов. Этот сток надо было непременно отыскать, потому что если он образует водопад, то последним можно воспользоваться как механической силой для нужд колонии.

Они направились по берегу озера. Первоначальное предположение, что озеро изобилует рыбой, полностью оправдалоЛ. Пенкрофф тут же заявил, что по возвращении, он непременно наделает удочек и будет ловить рыбу.

Исследуя северо-восточную сторону озера, где поверхность воды была почти на одном уровне с краями плота, они все-таки не могли найти стока. Тогда они пошли по берегу озера, который снова шел параллельно побережью.

С этой стороны берег был менее лесист. Отсюда озеро Гранта виднелось на всем своем протяжении гладкой поверхностью полированной стали, так как не было ни малейшего ветра, рябившего воду. Топ шмыгал по кустам, подымая птиц, вдогонку которым корреспондент и юноша посылали не совсем меткие стрелы; впрочем, одна из птиц была задета стрелой и упала в болотистое место. Топ бросился за нею и вернулся, держа в зубах оригинальную водяную птицу аспидного цвета с коротким клювом, большой лысиной, с перепончатыми пальцами и крыльями, окаймленными белой полосой. Эта была черная лысуха, величиною с куропатку, она принадлежала к семейству, которое представляет собой переход от голенастых к плавающим. Лысуху подарили Топу на ужин, так как мясо этой птицы невкусно.

Вскоре поселенцам пришлось идти уже по восточному берегу озера. Всех, и в особенности инженера, поражало, что нигде не встречается ни малейших признаков стока, который обязательно где-то существует. Корреспондент и моряк шли рядом с инженером, который продолжал выказывать свое удивление.

Топ, до сих пор бывший спокойным, стал нервничать. Он бегал взад и вперед по берегу, останавливался, {142} смотрел в воду, подняв лапу, словно делал стойку над какой-то невидимой дичью, принимался яростно лаять, затем вдруг умолкал, отыскивая что-то. Сначала Кир Смитт и его товарищи не обращали внимания на Топа, но лай становился так яростен, что это уже стало тревожить Кира Смитта.

Топ в несколько прыжков очутился у ног своего хозяина, выказывая сильное беспокойство, но снова бросился к берегу и кинулся в воду.

— Топ, назад, Топ! — кричал инженер, не желавший, чтобы его пес рисковал собой в этих подозрительных водах.

— Он, вероятно, унюхал какое-нибудь земноводное животное,— ответил Герберт.

— Вероятно аллигатора,— высказал свое мнение корреспондент.

— Не думаю,— возразил Кир Смитт,— в этих широтах встретить аллигатора редкость.

Топ послушался призыва хозяина и вышел на берег, но он по-прежнему находился в крайне возбужденном состоянии и все время не мог успокоиться; он продолжал прыгать по высокой траве и, казалось, отыскивал какое-то неизвестное животное, которое плыло под водой, держась берега. А между тем поверхность озера была совершенно спокойна, и на воде нигде не виднелось даже ряби.

Несколько раз поселенцы останавливались на берегу и присматривались внимательно; но нигде никакого животного не показывалось. Поведение собаки становилось загадочным.

Инженер и все остальные этим сильно заинтересовались.

— Доведем исследования наши до конца,— обратился инженер к товарищам.

Через полчаса они подошли к юго-восточному углу озера и снова очутились на плато Далекого Вида. В этом пункте оканчивался осмотр всего берега озера, а инженеру так-таки не удалось найти место, где стекает вода из озера.

— Но тем не менее сток существует,— высказал он свою уверенность,— и если его нет снаружи, то он проходит внутри, под этими скалами. {143}

— К чему вам понадобился этот сток,— спросил корреспондент,— и тем более, на что он вам, если он подземный?

— Если он пробился сквозь эту гранитную стену, значит там внутри есть пещера или пустота, которую можно превратить в жилище, отведя воду в сторону,— ответил инженер.

— Но может и так быть, мистер Кир,— обратился к нему Герберт,— что вода уходит под землю где-нибудь на дне, и по подземному ходу изливается в море.

— Да, это возможно,— ответил инженер,— но это предположение, и надо в нем удостовериться.

Поселенцы уже намеревались перейти плато, чтобы вернуться в Камины, потому что наступал вечер, как вдруг Топ снова обнаружил прежнее беспокойство. Он стал еще яростнее лаять; не слушая хозяина, устремился к берегу и снова бросился в воду.

Все побежали к берегу. Собака уже отплыла больше чем на двадцать футов, и только Кир Смитт хотел ее отозвать, как вдруг на поверхности озера, которое казалось неглубоким в этом месте, показалась огромная голова.

Герберт сразу узнал, какому именно животному принадлежит эта коническая голова с большими глазами, украшенная длинными шелковистыми волосами.

Но это был некрупный экземпляр того же вида, относимый к порядку китообразных и называемый дюгонь.

Огромное животное бросилось на собаку, которая, спасаясь от страшной пасти дюгони, поплыла к берегу. Кир Смитт не мог спасти своего Топа, и прежде, нежели Гедеону Спилетту и Герберту пришла мысль пустить в ход свои стрелы, Топ, схваченный дюгонем, исчез под водой.

Наб, размахивая копьем, которое он держал в правой руке, хотел броситься в воду, чтобы вступить в борьбу со страшным животным.

— Не надо, Наб,— крикнул инженер, останавливая храбреца.

Между тем под водой шла борьба, борьба непонятная, так как бедняга Топ не мог сопротивляться. Очевидно, что там боролся не Топ, а кто-то другой. {144}

Борьба была ужасной; над тем местом, где она происходила, вода клокотала, как на огне. И вдруг из середины круга пены показался взлетающий на воздух Топ. Он поднялся ярдов на десять над водой, упал в кипевшую пену и вскоре выплыл на берег. На всем теле собаки не было видно ни одной серьезной раны.

Кир Смитт и его товарищи смотрели, ничего не понимая. Еще одно обстоятельство было необъяснимо. Борьба еще продолжалась под водою. Без сомнения, дюгонь подвергшись нападению какого-то сильного животного, выпустил собаку, борясь за свою жизнь.

Борьба продолжалась, но очень недолго. Вот вода окрасилась кровью, затем показался всплывший труп дюгонь и через несколько минут подплыл к южной оконечности озера, где и остановился на мели.

Поселенцы подошли к этому месту. Дюгонь был мертв. Это было большое животное, длиною от пятнадцати до шестнадцати футов и должно было весить до четырех тысяч фунтов. На шее у него зияла рана, как бы нанесенная острым предметом.

Что это было за животное, которое таким ужасным ударом могло убить страшного дюгоня? Никто ничего не мог сказать, и Кир Смитт, как и его товарищи, пораженные всем происшедшим, медленно направились к Каминам.

ГЛАВА XVII

Осмотр берегов озера,— Течение в озере,— Проект Кира Смитта.— Жир дюгоня.— Сланцевый колчедан.— Сернокислое железо.— Глицерин.— Мыло.— Селитра.— Серная кислота.— Азотная кислота.— Новый водопад.

На другой день, 7 мая, Кир Смитт и Гедеон Спилетт отправились на вершину Далекого Вида, в то время как Герберт и Пенкрофф подымались вверх по реке за топливом.

Инженер и корреспондент вскоре дошли до того {145} места на плоском берегу южной оконечности озера, на котором оставался труп дюгоня. Целые стаи птиц покрывали чудовищный труп этого огромного животного, и их надо было отгонять камнями, так как инженер вовсе не хотел кормить прожорливых птиц жиром дюгоня и намерен был употребить его на нужды колонии.

Мясо дюгоня могло пойти в пищу, и в некоторых малайских местностях оно очень высоко ценится туземцами, а кое-где его даже нарочно приберегают к праздничному столу туземных владык; но за мясом инженер не гнался и предоставил его на усмотрение Наба.

Кир Смитт был занят совершенно другими мыслями. Вчерашний случай с дюгонем не выходил у него из головы. Он хотел проникнуть в тайну подводной битвы и узнать, что это за животное, которое нанесло страшную рану индейскому моржу.

И он долго стоял на берегу озера, внимательно его осматривая и наблюдая за его ровной поверхностью, но ни одно животное не показывалось на спокойных водах, сверкавших, как драгоценные камни, под первыми лучами солнца.

У берега, где лежал дюгонь, было неглубоко; с берега видно было дно, но затем оно постепенно понижалось и, вероятно, на середине глубина была весьма значительная.

— Кир! — воскликнул корреспондент,— мне кажется, что воды не представляют ничего подозрительного.

— Я также ничего не вижу, любезный Спилетт,— ответил инженер,— но я, право, не знаю, как объяснить вчерашний случай.

— Признаюсь,— заметил Гедеон Спилетт,— что рана, нанесенная этому чудовищу, меня также удивляет, я не могу даже представить, кем она могла быть сделана, не понимаю также, почему Топ с такой ужасной силой был так высоко выброшен на воздух. Ей-ей, представляется, что чья-то могущественная рука его вышвырнула и что та же самая рука ударом ножа-кинжала умертвила дюгоня.

— Да,— ответил задумчиво инженер,— в этом есть что-то непонятное, таинственное. Как вы объясните, любезный Спилетт, чудо моего спасения? Каким {146} образом я был поднят из волн и перенесен на то место, где вы меня нашли. Разве я мог сам добрести до этой пещеры? Я предчувствую, что во всем этом скрывается тайна, и убежден, что она со временем откроется. Поживем — увидим; будем наблюдать, но пока ничего не надо говорить нашим товарищам о наших подозрениях. Оставим это при себе и будем заниматься делом.

Однако инженеру до сих пор не удалось обнаружить, где именно спускается излишняя вода из озера, но ничто не могло поколебать его уверенность, что такой спуск в том или ином виде существует.

Вдруг Кир Смитт с удивлением заметил довольно явственное течение воды озера. Он бросил несколько кусочков дерева, три-четыре ветки, и увидел, что они поплыли в направлении к южной оконечности озера. Инженер пошел по берегу, и держась направления течения, дошел до южной оконечности озера.

Здесь, по движению воды на поверхности, можно было догадаться, что вода изливается в какую-то трещину в береге, лежащую ниже уровня озера.

Инженер стал прислушиваться, приложив ухо к земле: он услышал явственный шум подземного водопада.

— Так вот где вытекает вода! — проговорил он, подымаясь.— Она пробила себе подземный проход в море. Чтобы пробиться через гранитную стену, она воспользовалось какой-то пещерой; прекрасно, мы это исследуем и, быть может, возможно будет всем этим воспользоваться. И то, что нам нужно, мы здесь как раз и найдем.

Он вырезал длинную ветку, очистил ее от листьев и, погрузив в воду в глубь между берегами, убедился в существовании широкого отверстия в гранитном берегу, на глубине всего двух футов. Это-то отверстие и было началом тоннеля, по которому озерная вода уходила в море. Сила течения была здесь так велика, что вырвала из рук инженера ветку, которая исчезла под водой.

— Сомнения не существует,— воскликнул Кир Смитт.— Вот вход в тоннель, и я его во что бы то ни стало исследую.

— Каким образом? — спросил Гедеон Спилетт. {147}

— Очень просто. Надо понизить уровень воды на три фута.

— Но ведь это гранитная сплошная стена! — заметил Спилетт.

— Так что ж,— ответил Кир Смитт,— я взорву этот гранит, воды озера бросятся в этот прорыв, и уровень настолько понизится, что обнаружит вход в тоннель.

— Да, водопад, которым мы воспользуемся! — воскликнул Кир Смитт.— Идем, идем скорее.

И он увлек своего товарища, который, вполне доверяя познаниям своего друга, ничуть и не сомневался, что все, им сказанное, будет исполнено.

А между тем исполнить это казалось прямо-таки невозможным.

Разве мыслимо, не имея пороха, с такими несовершенными инструментами пятерым людям пробить в гранитной скале широкий и глубокий проход для спуска воды озера? Не увлекается ли инженер?

Возвратившись в Камины, Кир Смитт и корреспондент нашли уже там Герберта и Пенкроффа, которые занимались выгрузкой дров.

— Дровосеки закончивают свое дело, мистер Смитт! — приветствовал инженера моряк, засмеявшись: — И если вам понадобятся каменщики...

— Да химики,— добавил корреспондент,— мы хотим взорвать остров.

— Взорвать остров! — воскликнул в изумлении Пенкрофф.

— То есть часть его, и часть небольшую,— пояснил Гедеон Спилетт.

— Выслушайте меня, друзья мои,— обратился инженер к товарищам.

И он стал сообщать им результаты своих наблюдений. По его мнению, более или менее значительная пещера должна существовать в гранитной массе, подпирающей плато Далекого Вида; и вот в эту-то пещеру он намерен проникнуть. Для этого прежде всего необходимо обнажить отверстие, через которое {148} вливается вода в тоннель, что вполне и просто достижимо.

Надо спустить воду в озере фута на три, а для этого необходимо устроить достаточно широкий и определенной глубины водослив. Итак, весь вопрос сводится к устройству отводного канала с той стороны берега озера, который всего ближе к морю. Но для того, чтобы все это устроить, необходимо приготовить взрывчатое вещество, с помощью которого можно было бы взрывать большие глыбы гранита, и вот приготовлением такого вещества он, Кир Смитт, и хочет заняться, употребляя в дело все то, что природа острова отдает в его распоряжение.

Лишнее упоминать о том восторге, с каким приняли товарищи инженера его проект.

Употребить в дело сильное средство, обратить сразу в щебень скалу, устроить водопад — все это было весьма по душе моряку. И не все ли равно — быть химиком, каменщиком или сапожником; инженеру теперь надо химика, и он будет химиком. Он готов сделаться чем угодно для человека с головой,— даже танцмейстером, как заметил Наб, если это необходимо.

На первых порах Набу и Пенкроффу было поручено вырезать весь жир из дюгоня и мясо, годное в пищу; оба они моментально бросились исполнять это поручение.

Спустя весьма короткое время, следом за ним вышли Кир Смитт, Герберт и Гедеон Спилетт, захватив с собою корзинку из прутьев, и стали подниматься вверх по реке, к угольным копям, где во время своих экскурсий инженер нашел в достаточном количестве куски сланцевого колчедана, находившиеся в новейших формациях.

Весь день ушел на перевозку этого колчедана в Камины; к вечеру собралось несколько тонн.

На следующий день, 8 мая, инженер приступил к работе. Сланцевый колчедан состоит главным образом из угля, кремнезема, алюминия и сернистого железа, последнее преобладает. Все дело заключалось в том, чтобы извлечь сернистое железо и затем из него добыть серную кислоту.

Серная кислота и была пока намеченной инженером целью. Серная кислота считается одним из наиболее употребительных химических продуктов, и {149} количеством ее потребления может измеряться культура страны. Эта кислота была пригодна поселенцам для выделки свеч, при дублении кож и так далее, но инженеру она нужна была пока для совершенно другой цели.

Кир Смитт выбрал позади каминов место, которое тщательно выровняли; наложили сухих ветвей и дров; на дрова горкой наложили крупные куски колчедана. Затем все это засыпали тонким слоем колчедана, размельченным не крупнее лесного ореха.

Затем зажгли дрова; огонь воспламенил колчедан, так как он заключал в себе уголь и серу. Едва огонь стал пробиваться наружу, его быстро засыпали толстым слоем мелкого колчедана, а сверху все это прикрыли землей и травой, в которых оставили отдушины, как это делается при обжигании угля.

Необходимо было от десяти до двенадцати дней для превращения сернистого железа в сернокислое железо, а алюминия в сернокислый алюминий; как то, так и другое отлично растворяется в воде, тогда как кремний, уголь и зола в воде нерастворимы.

Пока совершался этот химический процесс, Кир Смитт приступил к другим работам. Все работали не только с усердием, но с каким-то ожесточением.

Наб и Пенкрофф вырезали жир из дюгоня и собрали его в большие глиняные кувшины. Из жира надо было прежде всего извлечь глицерин, что получалось при обработке жира содой или даже простой известью.

Действительно, от прибавления или смешения жира с тем или иным веществом получаются два отдельных продукта — мыло и глицерин.

Последний-то и был нужен инженеру, чтобы из него добыть нечто более сильное по разрушительному действию, нежели порох.

В извести не было недостатка; но обработка жира известью дает так называемое известковое мыло, нерастворимое в воде, тогда как обработка содой дает мыло, вполне пригодное для обычного употребления. А наш инженер был человек практический, желавший всякий труд и материал утилизировать. И так как соды у него не было, надо было придумать, как добыть ее. В этом для Кира Смитта не встретилось препятствий — на берегу лежали целые горы богатых {150} содой морских растений — фукусов и других водорослей. Поселенцы или, как их называл Смитт, химики, собрали большое количество водорослей; сначала их высушили на солнце, затем сожгли в ямах на открытом воздухе. Операция эта продолжалась несколько дней, жар доходил до весьма высокой температуры, так что зола плавилась, и в результате в ямах оказалась плотная сероватая масса, известная под названием натуральной соды.

С получением соды инженер подверг обработке ею жир и получил годное для употребления мыло и глицерин.

Но это было не все, ему необходимо было добыть другое вещество — азотнокислый калий, или так называемую селитру.

Он бы мог добыть селитру из растительной золы, но только химическим путем, с помощью азотной кислоты, которой у него не было. В этом ему помог счастливый случай. Герберт открыл слой селитры на северной стороне острова, у подошвы горы Франклина, и оставалось только ее очистить.

Сбор селитры и ее очистка заняли целую неделю и окончились прежде, чем получилось сернокислое железо. В следующие дни имели время устроить из кирпичей огнеупорной глины особую печь, в которой можно было бы подвергнуть весьма высокой температуре сернокислое железо.

Все эти подготовительные работы окончились к 18 мая. Гедеон Спилетт, Герберт Пенкрофф и Наб под руководством инженера стали ловкими рабочими. Впрочем, нужда самый лучший учитель, и учитель, которого все прекрасно слушают.

Когда в куче колчедана под действием высокой температуры образовались требуемые химические продукты, землю сняли, а все остальное — сернокислое железо, сернокислый алюминий, кремний, остатки угля и даже золу — тщательно подобрали и опустили в большой глиняный таз с водой. Смесь эту хорошенько размешали, дали ей отстояться, слили осторожно воду; получилась светлая жидкость, состоявшая из раствора сернокислого железа и сернокислого алюминия, а все остальные вещества остались в твердом виде. Эту жидкость также осторожно слили и прокипятили на небольшом огне; в процессе испарения {151} кристаллики сернокислого -железа осели на дно и частью отложились на стенках сосуда, а затем так называемый маточный рассол, иначе — не испарившуюся жидкость, содержавшую в себе сернокислый алюминий, слили в другой сосуд.

Когда Кир Смитт получил таким путем достаточное количество сернокислого железа, он приступил к добыче из него серной кислоты.

В промышленном производстве устройство завода стоит больших денег. Строится особое здание, устанавливаются специальные приборы, пользуются платиновыми тиглями; камеры, внутри которых совершаются химические процессы, покрываются свинцом, который не подвергается разрушительному действию кислоты, и так далее. В распоряжении инженера ничего подобного не было, но он знал, что в Богемии добывают серную кислоту более примитивными способами и притом получают ее в высшей степени сгущения (концентрированную). Такая кислота известна в продаже под именем нордгаузенской.

Наш инженер мог получить на острове Линкольне серную кислоту одним только способом: прокаливать в герметически закрытом сосуде кристаллы сернокислого железа и извлекать из него серную кислоту в виде паров, затем превратить эти пары в жидкость, которая в обиходном языке называется серной кислотой.

Для этого послужили горшки из огнеупорной глины, которые, наполненные кристаллами, герметически закупоривались и подвергались действию высокой температуры. Результат превзошел все ожидания, и уже 20 мая инженер получил достаточное количество серной кислоты для намеченной им цели.

Зачем нужна была ему эта кислота? Главным образом для того, чтобы добыть азотную кислоту. А добыть ее было просто, так как селитра, подверженная действию серной кислоты, путем перегонки доставляет азотную кислоту.

Но зачем ему нужна была азотная кислота? Это был вопрос для его товарищей, и он никому из них не говорил ни полслова до последней минуты.

А между тем он последовательно приближался к своей цели. Ему предстояло произвести еще один последний химический процесс, чтобы получить то, чего {152} он добивался, и действие чего указало бы ясно его товарищам конечную цель всех этих работ.

После того как добыта была азотная кислота, он смешал ее с глицерином, предварительно сгущенным выпариванием, и получил, не прибегая даже к охлаждению, несколько пинт маслянистой жидкости желтоватого цвета.

Последнюю операцию Кир Смитт производил один, в стороне, далеко от комнаты, ибо представлялась опасность сильного взрыва.

Когда он принес товарищам небольшой сосуд с этой только что добытой маслянистой жидкостью, он ограничился тем, что сказал:

И действительно, это был нитроглицерин — то страшное вещество, взрывчатая сила которого в десять раз превосходит силу обыкновенного пороха, и который причинил уже столько разрушений и несчастных случаев. Впрочем, с тех пор как нашли средство превращать его в динамит, то есть смешивать или пропитывать с ноздреватыми веществами, как например, сахар, известковый туф и другие, разрушительная жидкость в таком состоянии стала менее опасной при обращении и даже требует особого приспособления для своего воспламенения. Но в эпоху, когда поселенцы пребывали на острове Линкольн, динамит не был еще известен.

— Неужели эта жидкость может взорвать скалы,— спросил Пенкрофф, недоверчиво посматривая на сосуд.

— Да, друг мой,— ответил инженер,— и этот нитроглицерин производит тем сильнейшее действие, чем будет тверже гранит.

— А когда мы это увидим, мистер Смитт? — не успокаивался моряк.

— Завтра, как только пробьем отверстие для мины,— ответил инженер.

На следующий день, 21 мая, на рассвете, минеры отправились к мысу, образованному восточным берегом озера Гранта и отстоявшему от берега моря в пятистах шагах. В этом месте плато было ниже уровня воды в озере, который удерживал только гранитный утесистый гребень. Очевидно, что стоило пробить эту каменную преграду, как вода озера ринется в этот {153} пролом и, сбегая по наклонной плоскости, быстро и бурно понесется к морю. В результате уровень воды в озере понизится и обнажится то отверстие, через которое вода до сих пор уходила подземным каналом, чего, собственно, и добивался инженер.

Итак, предварительно необходимо разрушить каменную ограду. Пенкрофф, вооружившись киркой, которой он владел очень ловко, принялся долбить гранит с наружной стороны. Чтобы заложить мину, нужно было пробить в граните углубление, которое, начиная с высоты уровня воды озера, углублялось и заканчивалось ниже уровня; помимо этого углубления, надо было пробивать углубление и в стороне, в соответствии с намеченной шириной прорыва. При этих условиях только и получился бы желаемой ширины и глубины прорыв.

Работа шла медленно и была весьма трудная, к тому же инженер определил величину заряда — не менее чем в десять литров нитроглицерина. Но Пенкрофф, сменявшийся Набом, работал так усердно, что к десяти часам вечера углубление было готово.

Теперь встал вопрос, как воспламенить нитроглицерин. Обыкновенно его воспламеняют гремучим порохом, который, сам по себе будучи взрывчатым веществом, вызывает то же действие и в нитроглицерине. Следовательно надо было вызвать быстрое сотрясение воздуха, так как просто зажженный нитроглицерин сгорает, как бенгальский огонь.

Конечно, Кир Смитт мог бы создать вещество вроде хлопчатобумажного пороха, так как азотная кислота была в его распоряжении. Вещество это, вложенное в патрон, введенный в нитроглицерин, воспламенилось бы при помощи фитиля и произвело бы взрыв.

Но Кир Смитт также знал, что нитроглицерин воспламеняется от удара и потому решил воспользоваться этим свойством и, в случае неудачи, прибегнуть к другому способу.

Действительно, удар молотка по нескольким каплям нитроглицерина, разлитого по поверхности твердого тела, производит взрыв. Но это рискованный способ, и при значительном количестве может погибнуть от взрыва тот, кто производит удар.

Поэтому Кир Смитт придумал поставить треножник {154} над миной и подвесить к нему на веревке железную болванку в несколько фунтов весом. Затем он взял другую веревку, предварительно натертую серой, привязал ее одним концом к середине первой веревки, а остальную ее часть при помощи подставок и колышков разложил на земле так, чтобы противоположный конец отстоял на несколько футов от мины. Таким образом зажженная со свободного конца веревка будет медленно гореть, и, когда начнет гореть другой ее конец, она зажжет посредине веревку, на которой подвешена болванка; последняя, упав всей массой на нитроглицерин,— вызовет взрыв.

Когда все приготовления были окончены, инженер, удалив товарищей как можно дальше, наполнил мину нитроглицерином, налил несколько капель на поверхность камня, над которым висела болванка, и весь остаток вылил тут же на землю.

Затем он подошел к концу фитиля, отведенному на несколько футов в отдалении, зажег его свободный конец, бегом пустился к своим товарищам и вместе с ними поспешил в Камины.

Горение фитиля рассчитано было на двадцать минут; так оно и было. Через этот промежуток времени раздался взрыв и притом такой сильный, какого никто из поселенцев и не представлял себе.

В первую минуту казалось, что дрогнул в своем основании весь остров. Камни снопом, как ракеты, полетели в воздух; так выбрасывает их только вулкан. Взрывная волна была такой сильной, что заколебались утесы Каминов.

Поселенцы, хотя и находились больше чем в двух милях от места взрыва, не могли удержаться на ногах.

Однако они тотчас же встали, отправились на плато и побежали к тому месту, где произошел взрыв.

Раздалось восторженное „ура”! Громадная преграда разрушилась на большом протяжении, и из нее, весь в пене, стремился быстрый поток, который, достигнув отвесного ската гранитной стены, низвергался водопадом с высоты трехсот футов на морской берег.

ГЛАВА XVIII

Пенкрофф ни в нем более не сомневается.— Прежний исток озера.— Подземный ход.— Исчезновение Топа.— Центральная пещера.— Подземный колодец.— Тайна.— Пенкрофф работает киркой.— Возвращение.

Проект Кира Смитта удался; но, следуя своей привычке, он не выказал никакой радости, а сжал губы и, глядя в одну точку, оставался неподвижным. Герберт пришел в восторг; Наб прыгал от удовольствия; Пенкрофф, стоя на месте, покачивал своей большой головой, бормоча вполголоса:

— Я говорил ведь, что наш инженер — молодец!

Действительно, нитроглицерин выказал могущественную силу, и перед ним бледнели все подвиги Геркулеса.

Пролом в гребне плато был так велик, что количество воды, изливавшейся через этот новый сток, было по меньшей мере втрое больше того, которое изливалось из озера в подземный канал. Благодаря этому, в непродолжительном времени уровень воды в озере должен был опуститься, во всяком случае, не меньше чем на два фута.

Поселенцы возвратились в Камины запастись кирками, окованными палками, веревками, огнивом и трутом; затем они вернулись на плато. Топ все время их сопровождал.

Дорогой моряк не мог удержаться, чтобы не сказать инженеру:

— Знаете, мистер Кир, что этой, вами сделанной, чудесной жидкостью можно взорвать весь остров.

— Без сомнения, и не только остров, но даже целый материк и весь земной шар,— ответил Кир Смитт,— вопрос только в количестве.

— А можно этим нитроглицерином зарядить ружье? — спросил моряк.

— Нет, Пенкрофф, его действие слишком разрушительно. Но вместо него мы можем приготовить хлопчатобумажный порох или даже обыкновенный, так как в нашем распоряжении имеются сера, селитра и уголь.

— О, мистер Кир! — воскликнул моряк,— немножко только доброй воли...

Пенкрофф, по-видимому, слово „невозможно” {156} окончательно вычеркнул из словаря обитателей острова Линкольн.

Поселенцы взошли на плато Далекого Вида и направились к оконечности озера, к тому месту, где вода уходила из озера в подземный канал, рассчитывая, что отверстие уже обнажилось. Они намеревались проникнуть сквозь это отверстие и осмотреть внутреннее расположение подземного прохода.

Спустя несколько минут они уже стояли около этого места и с одного взгляда убедились, что их предприятие увенчалось полным успехом.

Действительно, в гранитном берегу озера и теперь выше уровня воды зияло отверстие тоннеля, на розыски которого они потратили так много времени. Обнажившийся узкий выступ представлял возможность проникнуть в отверстие, которое водосток размыл в ширину около двадцати футов и в высоту всего в два фута. Отверстие весьма напоминало собой открытый люк на мостовой. Оно было слишком низко, и проникнуть через него возможно было разве только ползком. Но Наб и Пенкрофф немедля вооружились кирками и менее чем через час настолько расширили входное отверстие, что поселенцы прошли в него, немного согнувшись.

Инженер вошел в отверстие и, осмотрев внутренность тоннеля, убедился, что тоннель спускался вниз не особенно круто, с уклоном не более тридцати градусов, и, поэтому был доступен для исследования. Если бы, что весьма вероятно, уклон спуска оставался неизменным, то можно было спуститься до самого берега моря. Если же, что также весьма возможно, при этом окажется, что внутри гранитной массы существует пещера или пещеры, то можно будет ими воспользоваться, как жилищем.

— Что же нас удерживает, мистер Кир? — обратился моряк, горя желанием проникнуть в узкий проход.— Смотрите, Топ предупредил нас.

— Погодите немного,— ответил инженер.— Прежде всего нам надобно иметь факел, чтобы не бродить в потемках... Ступай, Наб, нарежь нам побольше смолистых веток.

Наб, а вслед за ним и Герберт побежали к тому месту, где росли сосны и другие хвойные деревья. С помощью огнива и трута факелы были зажжены, {157} и поселенцы во главе с Киром Смиттом вступили в тоннель, или на ложе бывшей подземной реки.

Сверх ожидания тоннель стал расширяться, и поселенцы могли уже через несколько десятков шагов идти во весь рост и даже держать факел высоко над головой. Вода, пробегая по тоннелю, смыла и сгладила все шероховатости, все неровности; стены и дно были до того гладки и скользки, что приходилось передвигать ноги, как это делают конькобежцы, чтобы не упасть; последнее весьма опасно, так как можно было неизвестно куда скатиться по скользкому и крутому скату. Чтобы избегнуть такого несчастья, поселенцы привязались друг к другу веревкой, как это обыкновенно делается во время путешествия по горам, где падение грозит гибелью в бездне.

Впрочем, дно тоннеля не везде было таким ровным и гладким; местами попадались выступы в виде лестницы, что весьма облегчало спуск. Капли воды, покрывавшие потолки и стены, при свете факелов сверкали, как бриллианты. Рассматривая внимательно гранит, инженер не заметил в нем никаких прослоек, гранитная масса представляла всюду однообразное строение и была словно отшлифована.

По-видимому, тоннель образовался одновременно с островом и своим происхождением не был обязан действию озерной воды, которая только воспользовалась готовым проходом, а не пробила его сама. Не Нептун, а Плутон его пробил и оставил следы этой работы, до сих пор не сглаженные водой.

Поселенцы спускались весьма медленно. Уходя в его глубину, они испытывали сильное волнение и шли молча; всем им, вероятно, приходило в голову, что какой-нибудь чудовищный осьминог или иной исполинский головоногий живет в нижних пещерах, сообщающихся с морем, и потому надо быть очень осторожным.

Впрочем, Топ шел впереди, на его тонкое чутье можно было положиться, он бы не преминул оповестить об опасности.

Пройдя футов сто по извилистому ходу, Кир Смитт и его товарищи остановились. Они находились в пещере средних размеров. Капли воды падали со свода, но они не просачивались сквозь гранит. Это были последние следы, оставленные потоком, который так {158} долго бурлил здесь. Воздух в пещере был влажен, но совершенно чист, и в нем дышалось легко.

— Ну, любезный Кир,— нарушил первым молчание Гедеон Спилетт,— вот убежище, вполне скрытое в этих глубинах, но, к сожалению, неподходящее для жилища.

— А кто нам мешает ее увеличить до каких угодно размеров,— возразил с жаром моряк,— можно пробить отверстия для воздуха и света; все от нас зависит.

— Идем дальше, друзья мои,— сказал Кир Смитт,— мы еще не осмотрели нижние пещеры, очень возможно, что мы встретим такую, которую сама природа подготовила для обитания.

— Мы прошли немного,— заметил Герберт,— возможно, треть всего тоннеля.

— Да, около трети,— подтвердил Смитт.— Мы теперь на сто футов ниже отверстия в тоннеле, и возможно, что футов на сто еще ниже...

— Топа нет! Топ где? — перебил своего господина Наб.

Все наклонили к земле факелы, осмотрели пещеру, звали Топа, но его нигде не было видно.

Они стали спускаться дальше. Инженер все время продолжал замечать повороты, которые делал тоннель, и, несмотря на его извилистость, всегда имел верное представление о его направлении.

Когда они спустились еще на пятьдесят футов, считая по вертикальной линии, до их слуха долетели отдаленные звуки из глубины. Они стали вслушиваться.

— Да,— ответил Пенкрофф,— и он лает яростно.

— У нас есть оружие,— успокаивал товарищей инженер,— но будем осторожны.

— Это становится очень и очень любопытно,— шепнул на ухо моряку Гедеон Спилетт.

Кир Смитт с товарищами спешил на помощь собаке, лай которой становился все явственнее. Это был отрывистый и яростный лай; вероятно, она схватилась {159} с каким-то животным. Поселенцев, несмотря на опасность, охватывало непреодолимое любопытство. Они уже не сходили, а скорее скользили своими подошвами по спуску и через несколько минут нашли Топа.

Они очутились в огромной и великолепной пещере. Топ, бросаясь в стороны, лаял с ожесточением, Пенкрофф и Наб, размахивая факелами, чтобы они ярче горели, старались осветить все уголки пещеры. Герберт, Гедеон Спилетт и Кир Смитт, вооруженные палками, готовы были отразить нападение врага, в каком бы количестве или виде он пред ними ни предстал.

Огромная пещера была пуста. Они прошли ее по всем направлениям. Нигде ни одного живого существа, а между тем Топ продолжал лаять; ни ласки, ни угрозы не могли его заставить замолчать.

— Тут должен быть где-нибудь проход,— сказал инженер,— по которому вода уходила в море.

— И по-моему, должен быть,— согласился Пенкрофф,— но надо быть очень осторожным, чтобы не провалиться в какую-нибудь дыру.

— Топ, пошел! Ищи! Ищи! — крикнул инженер. Собака бросилась в противоположный конец пещеры и там снова принялась яростно лаять.

За нею последовали поселенцы и при свете факелов увидели отверстие колодца. Сюда-то и спускалась вода, бежавшая по тоннелю, и на этот раз не в покатый, удобный для прохода коридор, а в настоящий отвесный колодец, в который невозможно было спуститься. Спустить кого-нибудь на веревке было опасно, веревка могла бы перетереться об острые края выступов гранита, и смельчак поплатился бы жизнью.

Поселенцы пробовали осветить внутренность колодца факелами, но из этого ничего не вышло: дна не было видно. Тогда инженер отломил горящую ветку и бросил в колодец. Смолистое дерево от быстрого падения сильнее разгорелось, глубже осветило его, но дна все-таки не было видно. Ветка потухла с легким треском, что послужило указанием, что она упала в воду.

Инженер, определив приблизительно время падения ветки, пришел к выводу, что глубина колодца около девяноста футов. Из этого следовало, что основание {160} пещеры находилось на высоте девяноста футов над поверхностью моря.

— Но оно было кем-то занято,— заметил Гедеон Спилетт.

— Вероятно, какой-нибудь амфибией или другим животным, которое добровольно нам его уступило, куда-то скрывшись.

— Это безразлично,— добавил моряк,— хотя я бы очень хотел быть на месте Топа четверть часа тому назад. Недаром же он лаял так свирепо!

Кир Смитт взглянул на Топа, и те из его товарищей, которые находились ближе к нему, слышали, как он прошептал:

— Да, я убежден, что Топ многое знает лучше нас. Желание поселенцев, видимо, осуществлялось,

мечты обращались в действительность. Счастливая случайность при изобретательности их руководителя доставила им то, в чем они в настоящее время более всего нуждались. Теперь они имели в своем распоряжении огромную пещеру, размеры которой при освещении факелами точно нельзя было определить. Во всяком случае, она была настолько обширна, что ее без затруднения можно было разделить перегородками на несколько комнат. Вода из нее вытекла, а опасаться ее возврата не приходилось. Место было свободно.

Оставалось два затруднения: во-первых, придумать способ осветить эту пещеру, укрывшуюся в массе гранита и скал; во-вторых, устроить выход или удобный доступ в нее. Осветить ее сверху было немыслимо, так как потолком служила непроницаемая огромная толща гранита; но возможным представлялся тот случай, что ее передняя стена, выходящая к морю, незначительной толщины.

Инженер, определив во время пути довольно приблизительно уклон тоннеля, высчитывал его длину и, по его расчету, передняя стена не должна была быть слишком толста. Если пробить эту стену, то легко устроить и окна, и выход, и лестницу.

Кир Смитт сообщил эту мысль своим товарищам.

— В таком случае, за работу, мистер Кир! — воскликнул моряк.— Кирка со мной, и я сумею пробить. Куда надо ударить? {161}

— Сюда,— ответил инженер, указывая сильному моряку на значительное углубление в стене.

Моряк стал работать киркой; в продолжение получаса, при свете факелов, вокруг него летали осколки, из-под кирки сыпались искры, пол засыпался мелким щебнем. Когда он утомился, его сменил Наб, а Наба — Гедеон Спилетт.

Работа продолжалась уже два часа, и вдруг при последнем ударе киркою Гедеоном Спилеттом, была пробита стена и кирка выпала наружу.

Стена в том месте, где пробивали отверстие, была не толще трех футов.

Кир Смитт выглянул в отверстие, возвышавшееся на девяносто футов над землей. Перед ним расстилался морской берег, островок и далее беспредельное море.

В пробитое отверстие, которое оказалось достаточно широким, так как гранит давал значительные трещины и обваливались большие куски, свет ворвался волнами и произвел магическое действие, осветив эту великолепную пещеру. Если с левой стороны она занимала пространство в сто футов длины и тридцать ширины, при тридцати футах высоты, то с правой стороны была огромной, и вершина свода достигала восьмидесятифутовой высоты. В некоторых местах произвольно расположившиеся гранитные столбы поддерживали заплечия свода, как колонны поддерживают своды собора. При первом взгляде на окружавшую их пещеру поселенцы замерли от восторга. Там, где они рассчитывали найти нечто вроде узкого погреба, оказался блестящий дворец, и Наб невольно снял шляпу, как бы чувствуя себя в храме.

У всех вырвались громкие восклицания восторга, которые эхо уносило в мрачную глубину.

— Друзья мои,— заговорил Кир Смитт,— когда мы осветим как следует внутренность этой громадины, когда устроим комнаты, кладовые в левой стороне, у нас останется свободным помещением эта чудная пещера, которую мы обратим в наш зал для занятий и в наш музей.

— Как мы назовем это наше жилище? — спросил Герберт.

— Гранитным дворцом,— ответил Кир Смитт. {162}

Факелы догорали, а так как для выхода из тоннеля по скользкому дну требовалось немало времени, то решено было возвратиться в Камины и дальнейшие работы по устройству помещения отложить до следующего дня.

Кир Смитт еще раз наклонился над мрачным колодцем, уходившим перпендикулярно до самого уровня моря, и стал внимательно прислушиваться. Никакого шума, даже плеска воды. Он снова бросил в него зажженную смолистую ветку. Стены колодца осветились на несколько секунд, но, как и прежде, дна не было видно. Если какое-нибудь чудовище и было застигнуто врасплох при спуске воды, то оно должно было успеть уйти подземным проходом в открытое море.

Между тем инженер продолжал стоять все в том же положении, напрягая слух и устремив глаза в одну точку.

К нему подошел Пенкрофф и, слегка дотронувшись до его плеча, обратился со словами:

— Что такое! — воскликнул инженер, выйдя из забытья.

— В дорогу! — ответил Кир Смитт. Разведчики направились к выходу. Топ замыкал

шествие, но все еще продолжал временами сердито ворчать. Подъем был труден. Они остановились отдохнуть на несколько минут в верхнем гроте, на половине пути этой длинной гранитной лестницы.

Отдохнув, они снова тронулись в путь. Вскоре на них пахнуло свежим воздухом; капельки воды, уже успевшие испариться, не блестели больше. Факелы почти догорели, надо было спешить.

Около четырех часов пополудни Кир Смитт и его товарищи вышли из тоннеля.

ГЛАВА XIX

План Кира Смитта.— Фасад гранитного дворца.— Веревочная лестница.— Мечты Пенкроффа.— Ароматические травы.— Кроличий садок.— Отводный канал.— Вид из окон Гранитного дворца.

На следующий день, 22 мая, начаты были работы по обживанию нового жилища. Поселенцам была пора переменить их убежище в Каминах, не защищенное ни от морских, ни от небесных вод и ветров, на новое обширное помещение, созданное природой в гранитной стене. Однако Камины они не покинули совершенно, инженер предполагал устроить в них мастерскую для больших работ.

Прежде всего Кир Смитт постарался определить, куда именно выходит фасад Гранитного дворца. Он отправился по морскому берегу к подошве гранитной стены, где выпавшая из рук Гедеона Спилетта кирка должна была упасть по отвесу, и потому стоило только ее найти, чтобы определить место, где было пробито отверстие.

Кирка была найдена легко, и, действительно, вверху в стене виднелось отверстие в футах восьмидесяти над землею.

Каменные голуби влетали и вылетали из отверстия, словно помещение Гранитного дворца было открыто для них.

Инженер предполагал разделить правую часть пещеры на несколько комнат с длинным коридором, осветить их пятью окнами, пробитыми в переднем фасаде, а также пробить в нем и дверь. Пенкрофф ничего не имел против пяти окон, но пользы от двери не понимал, так как ход по тоннелю, который представляет естественную лестницу, весьма удобен, и по нему легко войти в Гранитный дворец.

— Друг мой,— возразил Кир Смитт,— если по нему удобно будет нам входить в наше жилище, то одинаково будет легко и каждому другому. Я же хочу заделать отверстие в проходе и даже замаскировать его хотя бы повышением воды в озере, что весьма нетрудно, если мы устроим плотину на новом водосливе.

— Но каким образом мы будем входить? — спросил изумленный моряк.

— Через наружную лестницу,— ответил Кир {164} Смитт.— Мы повесим веревочную лестницу, которую достаточно поднять,— и наше жилище недоступно.

— Слишком много, мистер, предосторожностей,— возразил Пенкрофф,— животные, которых мы здесь встречали, не особенно опасны. Бояться туземцев острова не приходится по той простой причине, что остров необитаем.

— В последнем вы твердо уверены, Пенкрофф? — спросил инженер, пристально глядя на моряка.

— Твердо нельзя сказать, пока мы весь остров не исследуем,— ответил Пенкрофф.

— И я того же мнения,— сказал Кир Смитт.— Мы знаем лишь небольшую часть этого острова. Но во всяком случае, если он и необитаем, то ничто не мешает малайским пиратам этой области Тихого океана посетить его. Необходимо принять все меры против всякой случайности.

Благоразумные доводы мистера Смитта заставили моряка прекратить свои возражения и повиноваться его распоряжениям.

Итак, фасад Гранитного дворца должен был освещаться не менее чем пятью окнами и иметь дверь, что должно придать пещерам характер квартиры, а широкий просвет и круглые окна должны были обильно освещать грот, предназначенный служить залом. Фасад, возвышавшийся над землею на восемьдесят футов, выходил на восток, и потому первые лучи восходящего солнца должны были его 'ласкать. Он был защищен от бурных северо-восточных ветров, которые могли только скользить по нему. Кроме того, на первое время, пока не будут сделаны рамы и вставлены стекла, инженер предполагал закрыть все оконные отверстия ставнями, на случай сильного дождя или ветра, а также в холодные ночи.

Все это предположения будущего; в настоящем же первым делом было — пробить отверстия для окон и двери. Кирка слишком медленно и плохо работала в этой твердой породе гранита. В распоряжении инженера были и другие средства; как нам известно, у него оставалось порядочное количество нитроглицерина, и он им воспользовался весьма умело; им приняты были меры, чтобы взрывчатая жидкость не производила излишнего разрушения и проделывала отверстия в тех местах и в таких размерах, как это {165} требовалось. Затем кирки и лом доделали пять окон, слуховые окошки и двери. Надо заметить, что инженер и его помощники не следили за правильностью линий, что сильно замедлило бы работу, напротив, им даже нравились ломаные линии, придававшие немного дикий характер их будущему дворцу. Через несколько дней волны света проникали во внутренние помещения, освещая его до самых потаенных уголков.

Согласно плану, составленному Киром Смиттом, все помещение приходилось разделить на пять комнат, выходящих окнами к морю. Со стороны фасада выходила дверь, которая должна была сообщаться с берегом подъемной веревочной лестницей; рядом с передней помещалась кухня шириною в тридцать футов, за ней следовали анфиладой столовая и спальня, каждая в сорок футов ширины и, наконец, по просьбе Пенкроффа, отведена была гостиная, присоседившаяся к столовой.

Эти покои, или этот ряд комнат, по длине не занимали всей глубины пещеры; их отделял коридор и затем ряд кладовых для хранения инструментов, оружия, провизии и вообще всего, что необходимо иметь под рукой. Съестные запасы должны были здесь прекрасно сохраняться ввиду полного отсутствия сырости в пещере.

Недостатка в месте не было, самые громоздкие предметы просторно размещались, кроме того, в распоряжении поселенцев находилась еще меньшая пещера, которая лежала выше и предназначалась служить чердаком.

Этот составленный инженером план и стали приводить в исполнение. Минеры и камнетесы превратились снова в кирпичников. Когда кирпич был заготовлен в достаточном количестве, его перенесли и сложили у подошвы Гранитного дворца.

До сих пор Кир Смитт и его товарищи входили в пещеру через тоннель. Таким образом им приходилось сначала взбираться на плато Далекого Вида, делать обход по берегу реки, затем спускаться на двести футов по узкому тоннелю и снова подниматься на такую же высоту, когда понадобится выйти из пещеры. Все это было долго и утомительно. Поэтому Кир Смитт решил немедля приступить к устройству крепкой веревочной лестницы, которую можно поднять {166} по желанию и тем прекратить всякий доступ в Гранитный дворец.

Лестница вскоре была устроена весьма добротно и искусно. Веревки, заменившие собой перила, были сплетены с помощью ворота из особого вида тростника и имели вид толстого кабеля. Что же касается ступенек — то их выстрогали из толстых ветвей красного кедра в легкие, но прочные дощечки — этим занимались искусные руки Пенкроффа. Прочие веревки были также тщательно и искусно свиты из волокнистых растений. Вверху дверей прикрепили большой блок, пользуясь которым, легко было поднимать кирпич и прочие материалы до самых дверей, что, понятно, значительно облегчало и ускоряло работы. В извести недостатка не было, и несколько тысяч кирпичей уже были заготовлены. Не было остановки и за плотничьими работами, появились деревянные перегородки, размещенные по плану, выработанному инженером, и в очень короткое время вся внутренность пещеры разделилась на комнаты, коридор и кладовые.

Все работы производились под непосредственным руководством инженера и при его личном участии как рабочего, владеющего и киркой, и лопатой. Все работали усердно и весело, последнему много способствовал моряк, всегда находивший словцо, чтобы рассмешить или привести в веселое настроение товарищей.

Вера Пенкроффа в инженера стала безграничной, и никто и ничто не могли ее изменить. Он считал его способным на все и заранее был уже уверен, что все удастся и непременно так, как хотел инженер. Вопрос об одежде и обуви, бесспорно очень важный вопрос; вопрос об освещении дворца в зимние ночи, об обработке полей и посеве — все это казалось ему пустяком, раз за это примется мистер Кир Смитт. Он отдавался фантазии, мечтам. Реки обращались в каналы, проводились новые и по ним перевозились богатые произведения природы, разрабатывалась руда, эксплуатировались каменоломни, сооружались заводы с паровыми и водяными двигателями и даже строились железные дороги! Да, именно железные дороги, которые должны были в один прекрасный день покрыть густой сетью остров Линкольн. {167}

Инженер не противоречил Пенкроффу и позволял этому добряку строить воздушные замки, какие ему угодно.

Кир Смитт, понимая, как вообще заразительно доверие, лишь слегка улыбался, выслушивая мечты моряка, и никогда ни словом не упоминал о тревожных думах и беспокойстве за их общую будущность. А между тем опасения инженера были основательны: их остров лежал совершенно в стороне, в мало посещаемой части Тихого океана, и они могли никогда не получить помощи. Рассчитывать нужно было исключительно на самих себя и более ни на кого. Остров Линкольн был настолько удален от других ближайших островов, не говоря уже о континентах, что они не могли даже и мечтать построить лодку и на ней доплыть до ближайшей земли. Это было крайне рискованно, опасно, и, несомненно, такая лодка не выдержала бы далекого морского плавания.

Но, как выражался моряк, они были на сто голов выше Робинзона и всех последующих Робинзонов, которые считали чудом, если удавалось сделать самую простую вещь.

И, действительно, они многое знали, а тот, кто знает, выживает там, где незнайки неизбежно погибают.

Во всех работах выдвигался по преимуществу Герберт. Умный от природы, деятельный, он ловил на лету мысли инженера и всегда все исполнял быстро, хорошо и аккуратно; Кир Смитт все более и более привязывался к юноше. Со своей стороны, и Герберт питал живую горячую привязанность и глубокое уважение к инженеру. Пенкрофф видел эту возрастающую между ними симпатию, но не ревновал.

Наб оставался Набом. Он был тем, чем будет всегда — олицетворением храбрости, усердия, самоотвержения и преданности своему господину. Он так же веровал в своего господина, как и Пенкрофф, но демонстрировал это не так шумно. Когда матрос приходил чуть ли не в раж, лицо Наба как бы говорило: „для него все это просто”. Он сильно подружился с Пенкроффом, и они были на „ты”.

Что же касается Гедеона Спилетта, то тот всегда принимал участие в общих работах и оказался очень хорошим и умелым работником, что крайне удивляло {168} моряка — простой журналист, и не только все понимает, но и умеет хорошо работать.

Лестница была окончена 28 мая; она имела сто ступенек при высоте в восемьдесят футов. Кир Смитт разделил ее на две части, воспользовавшись выступом в стене в виде карниза, находившимся на сорока футах от земли, то есть как раз по ее середине. Выступ этот немного расширили и образовали площадку, к которой и была прикреплена нижняя ее часть, то есть собственно подъемная лестница. Благодаря этому, раскачивание лестницы значительно уменьшилось, но, на всякий случай, неподвижно закрепленная на площадке и у дверей верхняя лестница могла весьма остроумным приспособлением подниматься вместе с нижней половиной до самой двери. Впрочем, инженер рассчитывал со временем устроить гидравлическую подъемную машину, чтобы она, без малейшего физического утомления, могла почти моментально подниматься от подошвы скалы до входной двери Гранитного дворца.

Поселенцы очень скоро освоились с подъемом и спуском по этой лестнице. Они и раньше были ловкими гимнастами; а к тому же Пенкрофф в качестве матроса, привыкшего лазать по мачтам, бегать по реям и вантам, дал им несколько практических уроков. Большое затруднение явилось при обучении лазать по лестнице Топа. Бедное животное, у него ничего не получалось. Однако моряк был настойчивый, терпеливый и искусный учитель, и в конце концов Топ научился лазать по лестнице так же, как это проделывают его собратья в цирке; надо заметить, что таким успехом Пенкрофф сильно гордился, хотя, по своему расположению к Топу, он частенько его втаскивал на своих плечах, чем Топ был очень доволен.

В продолжение работ, которые шли спешно ввиду приближения зимнего времени, поселенцы также заготовляли и большие запасы провизии. Корреспондент вместе с Гербертом, принявшие на себя обязанности поставщиков колонии, ежедневно уделяли несколько часов охоте.

Они охотились пока в лесу Жакамар, на левом берегу реки Милосердия, так как за отсутствием моста или лодки они еще не переходили ее. {169}

Все эти огромные под общим наименованием леса Дальнего Запада до сих пор оставались не исследованы, что предполагалось сделать с наступлением первых теплых весенних дней. Впрочем, сам по себе лес Жа-камар достаточно изобиловал дичью; в нем водились кенгуру, дикие свиньи, и короткие со стальными наконечниками палки и стрелы, пущенные из лука, производили чудеса. Кроме того, Герберт открыл близ юго-западной оконечности озера нечто вроде натурального кроличьего садка, поместившегося на влажной лужайке, заросшей ивами и всевозможными душистыми травами, распространявшими благоухание; здесь росли тмин, богородская трава, базилик, мята и прочие душистые породы из семейства губоцветных, столь лакомых для кроликов.

На это сообщение юного ботаника и зоолога корреспондент заметил, что если здесь кроликам приготовлен такой вкусный стол, то странно было бы, если бы они от него отказывались. Этот вывод оба охотника намотали себе на ус. Они внимательно осмотрели лужайку и встретили многие лекарственные растения. Герберт собрал несколько пучков базилика, розмарина, мелиссы, буквицы и прочих обладающих целительными свойствами трав и от грудных болезней и против спазм, ревматизма и лихорадки.

Позже Пенкрофф спросил юношу, для чего собраны эти пучки трав.

— Лечиться, если кто-нибудь из нас заболеет,— ответил Герберт.

— Зачем же мы будем болеть, когда на всем острове нет ни одного доктора,— с самым серьезным видом заметил Пенкрофф.

На это нечего было ответить, но Герберт тем не менее продолжал собирать травы, которые и сохранялись в Гранитном дворце.

Молодой натуралист, помимо разных лекарственных растений, как-то отыскал и довольно большое количество особых хвойных, известных в Северной Америке под названием „освегского чая”, настой которого очень вкусен.

Наконец в один прекрасный день наши охотники отыскали местопребывание кроликов. Земля в этом месте оказалась вся изрыта.

Вопрос, однако, не замедлил разрешиться. Сотни маленьких животных, очень похожих на кроликов, выскочили из норок и разбежались во все стороны с такой быстротой, что Топ не мог поймать ни одного из них. Напрасно охотники и собака пустились за ними, кролики также моментально скрылись. Корреспондент решил не покидать места до тех пор, пока с полдюжины этих животных не попадут в его сумку. Сейчас он хотел только пополнить запасы их кладовой новыми экземплярами дичи, но затем рассчитывал заняться их приручением. Изловить кроликов живыми не представляло ни малейших затруднений. Надо было только расставить ловушки и силки. Но так как в настоящую минуту ни силков, ни ловушек у него не было, а желание добыть этой дичи было настойчиво, то он вместе с Гербертом принялся осматривать одну за другой норки и раскапывать их. По прошествии часа им удалось убить четырех кроликов. Эти грызуны были очень похожи на так называемых американских кроликов.

Добыча торжественно была внесена в Гранитный дворец и в тот же вечер подана в жареном виде на ужин. Жаркое оказалось отличного вкуса. Благодаря находке Герберта, маленькая община могла себя считать обеспеченной провизией.

31 марта перегородки были сооружены. Оставалось только меблировать комнаты, что откладывалось до зимнего времени, когда длинные вечера доставят много свободных часов.

В первой комнате, предназначенной служить кухней, был сложен камин. Над устройством дымовой трубы пришлось поработать немало; так как ее нельзя было вывести вверх на плато, то Кир Смитт, пробив отверстие в гранитной стене над кухонным окном, вывел ее в это отверстие. Вероятно, даже наверное, во время сильных восточных ветров камин будет сильно дымить, но мистер Наб не выражал претензии.

С окончанием работ по внутреннему устройству жилищ Кир Смитт занялся заделкой входного отверстия в тоннель. Его заделали наглухо, и таким {171} образом проход через тоннель стал недоступным; что же касается маскировки отверстия путем поднятия уровня воды озера, то инженер отложил работы по устройству запруды, а пока ограничился тем, что закрыл отверстие дерном и насадил в расщелинах кустарниковые растения, которые должны были сильно разрастись и совсем скрыть собою это место.

Но он все-таки воспользовался старым водостоком, чтобы провести пресную воду из озера в Гранитный дворец.

Для этого было пробито небольшое отверстие ниже уровня воды, через которое и далее по небольшому каналу вода доставлялась в жилище поселенцев ежедневно в количестве около двадцати пяти галлонов, и они в воде недостатка не имели.

В конце концов все работы были выполнены, и как раз к тому времени, когда наступила ненастная и холодная погода.

Из-за отсутствия стекол к окнам фасада были приделаны практичные ставни, державшиеся на петлях.

Гедеон Спилетт весьма искусно расположил по выступам утеса и вокруг окон различные декоративные растения, по преимуществу ползучие; все это, действительно, придало прелестный и своеобразный вид новому жилищу.

Обитателям такого прочного, здорового и неприступного жилища оставалось только восхищаться результатом своих работ.

Из окон открывался чудный вид на залив Союза, замкнутый на юге двумя утесами, названными Челюстями, а на севере мысом Когтя и далее на беспредельное море.

Да, эти прекрасные работники и неутомимые труженики имели основание быть довольными, и Пенкрофф мог вполне расточать похвалы новому жилищу, которое он в шутку называл „своей квартирой на пятом этаже под антресолью”.

ГЛАВА XX

Дождливое время.— Вопрос об одежде.— Охота на тюленей.— Свечной завод.— Внутренние работы в Гранитном дворце.— Два мостика.— Устричная отмель.— Что нашел Герберт у себя в кармане.

Зима началась с июня месяца, который здесь соответствует декабрю северного полушария. Началась она беспрерывными ливнями и бурями. Обитатели Гранитного дворца только теперь могли оценить на деле все преимущества своего жилища, в котором не чувствовалась ненастная погода. Их временное убежище в Каминах нельзя было назвать даже сносным в такую дурную погоду; для зимовки оно было совсем непригодно вследствие холода; к тому же с наступлением сильных ветров, дующих по направлению к берегу, уровень воды значительно повышался, и Камины были затоплены. Но так как там оставались кузница и печи, устроенные Киром Смиттом, то были приняты некоторые меры, чтобы сохранить их от разрушения.

Июнь месяц обитатели дворца провели в самых разнообразных работах, всегда наперед распределенных. Охота и рыбная ловля шли удачно, и кладовая Наба всегда была обильно снабжена различной провизией. Пенкрофф обещал при первом свободном времени устроить западни, в которые, как он рассчитывал, должны попасться и крупные звери. Начал он с того, что расставил силки из растительных волокон. Не проходило дня, чтобы в ловушки не попало несколько кроликов. Наб все дни проводил, заготовляя на всякий случай впрок съестные запасы; он сам коптил, сушил, вялил мясо и рыбу.

С наступлением холодов пришлось позаботиться и о теплой одежде. Другого платья у поселенцев, кроме того, в котором они были выброшены на остров, не было. Правда, одежда и белье неплохо сохранились; они тщательно о них заботились, но тем не менее все это вскоре обязательно нужно было заменить новым, не говоря уже о том, что.на случай холодной зимы необходимо было иметь и более теплую одежду.

Но в этом случае Кир Смитт, несмотря на всю изобретательность своего ума, ничего придумать не мог. К тому же он должен был заботиться об удовлетворении самых неотложных потребностей: устроить {173} само жилище, обеспечить продовольствие, а холода могли наступить гораздо раньше, чем будет разрешен вопрос об одежде. Что же делать? В таком случае они останутся на зиму без теплой одежды и придется померзнуть в холодные дни. Но поселенцы острова Линкольн и не думали горевать о таких пустяках, как выражался Пенкрофф. Они решили, как только прекратятся дожди и несколько стихнет ветер, устроить большую охоту на горных баранов, которых видели при восхождении на гору Франклина. А раз у них будут бараньи шкуры, то и дело в шляпе; понадобится, инженер сумеет из шерсти сделать теплые и прочные материи, а каким образом? — это будет видно потом.

— А пока,— сказал Пенкрофф,— мы будем поджаривать себе икры в нашем дворце. Дров, слава Богу, в изобилии, чего их жалеть! Понадобится, еще привезем.

— Притом,— заметил Гедеон Спилетт,— остров Линкольн лежит не особенно высоко по широте, следовательно, здесь зима и не должна быть суровой. Кир Смитт, вы как-то говорили, что климат тридцать пятого градуса параллели южного полушария соответствует климату Испании?

— Да,— ответил инженер,— но и в Испании некоторые зимы бывают очень холодные, выпадает снег и реки и озера покрываются льдом; одним словом, зима, как следует. И остров Линкольн, весьма возможно, также испытает это удовольствие. Но так как это остров, то надо надеяться, что климат его зимою несколько умереннее.

— Потому только, что это остров? — спросил, недоумевая, Герберт.

— Да, потому, мой милый,— ответил Кир Смитт.— Океан можно рассматривать как обширный резервуар, в котором сохраняются огромные запасы летнего тепла. Когда наступает зима с ее холодами, океан возвращает это тепло, почему в местностях, расположенных по берегам морей и даже близких к ним, температура не подвергается резким колебаниям; здесь летом никогда не бывает так жарко, как в странах под той же широтой, но удаленных от моря, и зимою термометр не опускается низко, то есть зима не столь сурова. {174}

— Это мы увидим,— заметил скептик Пенкрофф,— я, со своей стороны, не придаю никакого значения зимнему холоду. Холод не беда, а вот что скверно: дни стали короче и вечера длиннее, и, по-моему, прежде всего надо подумать об освещении.

— Потолковать об этом? — ответил вопросом Пенкрофф.

— Хотите завтра. Только предварительно надо устроить охоту на тюленей.

— Гм, понимаю, вы хотите наделать сальных свечей?

Действительно, инженер имел полную возможность изготовить стеариновые свечи; на острове имелась известь и серная кислота, в тюленях острова — необходимый жир.

Было 4 июня, Троица, и поселенцы решили отпраздновать ее. Работы были прекращены, и утром все они собрались в общий зал на молитву. Легко и весело было на сердце поселенцев острова Линкольн в этот день. Это не были уже несчастные воздухоплаватели, выброшенные на необитаемый остров и не имевшие места, где преклонить голову. Теперь у них было все необходимое, и в то время как за окном ревела буря, они в теплой комнате собрались на молитву. Они уже не просили ни о чем, только благодарили.

На другой день, 5 июня, несмотря на дурную погоду, хотя она и улучшилась, они отправились на островок. Чтобы перейти пролив, им пришлось ожидать отлива. Эта задержка вызвала со стороны моряка предложение построить лодку, чтобы удобнее сообщаться с островом, помимо того, на той же лодке можно было подниматься вверх по реке Милосердия, когда они отправятся исследовать юго-западную часть острова, что было отложено до наступления первых ясных дней.

Тюленей на острове оказалось множество, и охотникам удалось без труда убить палками с полдюжины этих животных из породы ластоногих. Наб и Пенкрофф сняли с тюленей кожу и жир и перенесли все {175} это в Гранитный дворец. Жир предназначался на выделку свечей, а кожа — для обуви, в которой чувствовался недостаток. Шесть убитых тюленей доставили, по самому скромному расчету, не менее трехсот фунтов жира, который инженер решил весь употребить на производство свечей.

Процесс приготовления свечей был донельзя прост, и если получились свечи, во многом уступающие таковым же фабричного производства, то все-таки они были вполне годны для употребления. Если бы Кир Смитт имел в своем распоряжении одну серную кислоту, то и тогда, нагрев ее вместе с нейтральным жиром, каким в данном случае являлся тюлений жир, он мог бы выделить глицерин, а затем ему было уже совсем легко выделить с помощью кипящей воды и олеина маргарин и стеарин. Однако он еще более упростил эту и без того нехитрую операцию, превратив жир в мыло с помощью извести. Таким образом, он получил известковое мыло, легко разлагаемое серной кислотой, которая осадила известь в виде сернокислой соли и освободила жирные кислоты.

Из этих трех кислот: олеиновой, маргариновой и стеариновой — олеиновая, как наиболее жидкая, была выделена посредством простого давления на массу. Оставшиеся кислоты составляли именно тот продукт, из которого на фабриках выделывают свечи. Сам процесс приготовления занял не более суток. Фитили, после нескольких неудачных опытов, были сплетены из волокнистых растений. В конце концов получились настоящие стеариновые свечи, но формованные от руки, не отшлифованные и грязно-желтого цвета. Кир Смитт собственноручно сделал пару щипцов для снимания нагара. Теперь обитатели Гранитного дворца не были обречены проводить в потемках длинные вечера, которые, конечно, были бы очень тягостны.

В продолжение всего июня работы не прекращались и продолжались по вечерам в самом дворце. В особенности много времени заняли столярные работы и отделка жилища внутри; переделывалось многое из старого, делались новые вещи по чертежам инженера. И слесарные работы также необходимо было производить, по преимуществу по изготовлению новых инструментов. Между прочим, были сделаны {176} ножницы, и поселенцы получили возможность постричься и, если не обрить, то подравнять свои бороды.

У Герберта и Наба бород не было, зато у остальных они успели до того разрастись, что не мешало бы пройтись по ним ножницами.

Выделка ручной пилы из тонкой стальной пластинки стоила неимоверных трудов по своей кропотливости, но в конце концов получилась пила, которой можно было распиливать всякое дерево. Тогда обитатели дворца с жаром принялись за его меблировку: они наделали столов, скамеек, стульев, табуретов, шкафов и кроватей. Вместо матрасов служили ворохи весьма упругой морской травы. Принарядилась и кухня, появились полки, уставленные разнообразной глиняной утварью.

Огонь в очаге пылал с утра до ночи, и Наб с какой-то особенной торжественностью расхаживал от печи к столу и обратно, словно ученый химик в своей лаборатории.

Вскоре потребовались и плотничьи работы. По случаю постройки нового водоема понадобилось устроить два мостика для перехода через поток,— один на плато Далекого Вида, а другой — между подошвой утеса и берегом моря. С устройством мостов, чтобы попасть на другую сторону озера, уже не приходилось бы идти окружным путем и переходить вброд Красный ручей или обходить его истоки. Длина каждого мостика составляла от двадцати до двадцати четырех футов. Моряк и негр горячо принялись за дело и через несколько дней соорудили два мостика из достаточно толстых бревен, обтесанных топором; они же первые и перешли через эти создания своих рук, отправляясь к устричной мели, которую давно не посещали. Отправляясь за устрицами, они взяли небольшую тележку и доставили домой несколько тысяч устриц. Надо заметить, что это была их последняя поездка за устрицами, так как поселенцы решили разводить их на отмели недалеко от устья реки Милосердия. Все они были большими любителями устриц и с аппетитом уничтожали их десятками, по преимуществу за завтраком.

Несмотря на свои небольшие размеры, остров Линкольн будучи поселенцами исследован далеко не весь, уже доставлял им все необходимое. Не {177} оставалось сомнения, что при дальнейших исследованиях, в особенности в лесистой части от реки Милосердия до мыса Рептилии, встретятся новые богатства.

В настоящее время поселенцы не ощущали недостатка в азотистой пище, равно как и в растительной; великолепные корни драконника, распаренные, и перебродивший из них настой, доставлял слегка кисловатый напиток вроде пива и предпочтительный воде.

У них был даже сахар, понятно не тростниковый и не свекловичный, а добытый из особого вида клена, растущего во всех странах умеренного пояса; он в изобилии рос на острове. Добывался сахар весьма просто: собирался сок из надрезов ствола сахарного клена, подвергался выпариванию, и получались кристаллы сахара.

Чай заменил настой из монард, у них был даже этот, почти единственный минеральный продукт, входящий в пищу, но хлеба... хлеба у них совсем не было, и это они чувствовали постоянно.

Может, впоследствии им представится возможность заменить хлеб, например, мукой саговой пальмы или плодами хлебного дерева, но до сих пор они не встретили ни одной саговой пальмы, ни одного хлебного дерева. Очень возможно, что в дальнейших их экскурсиях они встретят и эти полезные деревья.

Однако Провидение и тут пришло им на помощь, и в ту минуту, когда они этого менее всего ожидали. Помощь эта могла казаться ничтожной, но как ни была она мала, сам Кир Смитт, при его редком уме и обширных познаниях, никогда бы не мог сделать того, что совершенно случайно нашел в своей куртке Герберт.

Дождь в этот день лил как из ведра; обитатели Гранитного дворца все были в сборе и сидели в большом зале. Герберт чинил свою куртку. Вдруг раздалось его радостное восклицание:

И он показал товарищам ржаное зернышко, одно-единственное зернышко, которое из разорванного кармана куртки провалилось в подкладку.

Эта находка объяснялась тем, что юноша в то {178} время, когда был в Ричмонде, кормил голубей, которых ему подарил Пенкрофф.

— Хлебное зерно? —- с живостью переспросил инженер.

— Э, милый, невелика находка,— сказал Пенкрофф,— куда годится одно зернышко!

— Мы будем печь из него хлеб,— заявил Кир Смитт.

— Хлеб, пироги и так далее! — воскликнул моряк.— Это хорошо сказано, но долго же придется ждать, чтобы всего этого отведать.

Герберт, не придавая важности своей находке, хотел ее бросить, но Кир Смитт остановил его, взял зерно и стал внимательно рассматривать. Зерно оказалось неиспорченным и, по его мнению, сохранило способность произрастать.

— Пенкрофф,— обратился он к моряку, смотря на него пристально,— знаете ли вы сколько одно хлебное зерно может дать колосьев?

— Один колос, вероятно,— ответил моряк, удивленный вопросом.

— Десять, Пенкрофф, целых десять! А знаете ли вы, сколько дает колос зерен?

— В среднем восемьдесят зерен,— торжественно заявил инженер.— Итак, если мы посадим это зерно, то от первой жатвы получим восемьсот зерен, которые на второй год дадут уже шестьсот сорок тысяч, на третий — пятьсот двенадцать миллионов и на четвертый — более четырехсот миллиардов зерен. Вот, прогрессия возрастания количества зерен.

Товарищи Кира Смитта слушали его молча; их ошеломили эти цифры.

— Да, друзья мои,— продолжал инженер,— вы поражены, а между тем это так; природа щедра в своих дарах и изумительной производительности. Вы еще более удивитесь, когда я вам скажу, что урожай в восемьдесят зерен — пустяки в сравнении с урожаем макового зернышка, которое одно дает свыше тридцати двух тысяч зернышек. Иду далее, табачное зернышко приносит свыше тридцати тысяч зерен; за несколько лет это растение могло бы заполнить всю территорию земного шара. {179}

Видимо, инженер решил сегодня поражать своих слушателей цифрами; обратясь к Пенкроффу, он его спросил:

— Пенкрофф, четыреста миллиардов зерен, как вы полагаете, сколько составят четвериков?

— Не знаю,— ответил тот,— но зато знаю, что я глупая скотина!

— Более трех миллионов, считая в мере триста тысяч зерен.

— Да, за четыре года, и даже за два года, если, как я надеюсь, под этой широтой можно собирать две жатвы.

Эти слова обрадовали моряка, и он по своему обыкновению разразился громким „ура”.

— Итак, Герберт,— обратился инженер к юноше,— ты совершенно случайно сделал важную находку, и вот вам пример, что то, что нам кажется ничтожным пустяком, может иметь огромное значение, и в особенности для нас в настоящем нашем положении. Прошу, друзья мои, этого не забывать.

— Не беспокойтесь, мистер Смитт, мы этого не забудем,— ответил за всех моряк.— И, если я найду хоть одно табачное зерно, теперь я знаю, что надо будет с ним сделать; можете быть уверены, что не брошу его на ветер. А что же мы будем делать сейчас с хлебным зерном?

— Несомненно,— вступил в разговор Гедеон Спилетт,— и со всеми подобающими ему почестями, ибо на нем покоятся все наши надежды на жатву.

— Лишь бы оно взошло,— проговорил тревожно Пенкрофф.

— Оно взойдет! — уверенно ответил Кир Смитт.

Было 20 июня — пора, удобная для посева единственного и драгоценного зерна. Сперва решили посадить его в горшок, но по общем рассуждении предпочли оставить его расти в природных условиях и посадить в землю под открытое небо; так и поступили в тот же день, приняв все меры, чтобы зерно взошло, а именно: перебрали землю руками, выбрали червей и насекомых, подмешали к земле немного фосфорно-кислой {180} извести и огородили место. Местом посадки было избрано плато.

Все сознавали, что положен фундамент их благосостояния.

Это напомнило Пенкроффу день, в который он зажег единственную сохранившуюся у них спичку с такой осторожностью, боясь, чтобы она не погасла. Но сегодня этот посев единственного зерна являлся делом, куда более важным, огромным по результатам.

Огня они могли добыть себе тем или иным способом, но никакая человеческая сила не могла им создать нового хлебного зерна, если бы оно, к несчастью, погибло.

ГЛАВА XXI

Несколько градусов ниже нуля.— Исследование болотистой части на юго-востоке.— Вид с моря.— Беседа о будущности Тихого океана.— Беспрепятственная работа инфузорий.— Что ожидает земной шар.— Охота.— Болото „Tadornes”.

С этих пор не проходило дня, чтобы Пенкрофф не посетил своего, как он называл, „хлебного поля”. И горе насекомым, которые забирались на это поле: они не могли ждать пощады!

В конце июня после непрерывных дождей погода установилась холодная, и 29 июня термометр Фаренгейта показывал двадцать градусов ниже нуля, что соответствует шесть целых шестьдесят семь сотых градуса ниже точки замерзания (по термометру Цельсия).

На другой день, 30 июня, соответствующего 31 декабря северного полушария, была пятница. Наб заметил, что год оканчивается несчастным по приметам числом, на что Пенкрофф ответил:

— Тогда натурально, что Новый год начинается со счастливого дня, и это гораздо лучше.

Во всяком случае, Новый год дебютировал довольно резким холодом. Льдины затерли устье реки {181} Милосердия, а озеро покрылось льдом на всем пространстве.

Приходилось много раз возобновлять запас топлива. Пенкрофф еще до того времени, когда река встала, пригнал огромные плоты дров, пользуясь течением, как неутомимым двигателем. К этому топливу, которое в изобилии доставлял лес, был доставлен на тележках каменный уголь, добываемый в копях у подножия Франклиновой горы. Сильный жар, получаемый от каменного угля, был оценен по достоинству, когда температура 4 июня пала на восемь градусов по термометру Фаренгейта (тринадцать градусов ниже нуля по стоградусному термометру Цельсия).

Обитатели Гранитного дворца устроили еще камин в столовой, которая служила им и общей рабочей комнатой.

Во время этого холодного периода Кир Смитт не мог не порадоваться, что провел в Гранитный дворец пресную воду из озера Гранта. Маленькая струйка не замерзала всю зиму и, выбиваясь из-под поверхности озера, бежала сначала по руслу старого водостока, а затем собиралась в небольшой резервуар, устроенный у задней стороны кладовой; избыток же воды стекал в колодец, а оттуда в море.

Все это время погода стояла чрезвычайно сухая, и поселенцы, закутавшись возможно теплее, посвятили один день на исследование юго-восточной части острова, лежащей между рекой Милосердия и мысом Коготь. Это было обширное болотистое пространство, сулившее хорошую охоту, так как водяные птицы должны были здесь водиться в изобилии.

Предстояло пройти миль восемь или девять; считая столько же и на обратный путь, оказывалось, что прогулка займет весь день. Так как предстояло исследовать неизвестную часть острова, то в этом приняла участие колония в полном составе. И вот 5 июля, в шесть часов утра, с рассветом Кир Смитт, Гедеон Спилетт, Герберт, Наб, Пенкрофф, вооруженные палками с железными наконечниками, сетями, луками и стрелами, запаслись достаточным количеством съестных припасов, вышли из Гранитного дворца в сопровождении Топа, лающего и прыгающего перед ними от радости. {182}

Они направились кратчайшим путем, в чем им оказала услугу замерзшая река Милосердия.

— Однако,— заметил корреспондент,— это далеко не солидный мост.

Его справедливое замечание вызвало решение при первой же возможности построить солидный мост.

Поселенцы в первый раз вступили на правый берег реки Милосердия и проникли в вековые леса, исключительно из хвойных деревьев, покрытых в это время снегом.

Не прошли они и полумили, как из густых зарослей выскочила целая семья четвероногих, вероятно, здесь обитающих и выгнанных из убежища Топом.

— Лисицы, да, лисицы! — вскрикнул Герберт, увидев зверей, которые спасались бегством.

Действительно, это были лисицы, только значительно крупнее наших лисиц, которые как-то особенно лаяли, и тем привели Топа в такое недоумение, что он остановился и дал время им скрыться.

Собака имела полное право удивляться, так как она не была знакома с естественной историей. Но эти лисицы своим лаем, похожим на собачий, рыжевато-серым цветом шерсти и длинными хвостами, с белыми кончиками, сами выдали свое происхождение. Герберт, не задумываясь, дал им настоящее название „кюльпе”. Эти „кюльпе” часто встречаются в Чили и на Малукских островах, как и на всем пространстве американского материка между тридцатой и сороковой параллелями. Герберту было очень досадно, что Топу не удалось ни одной из них поймать.

— А их едят? — спросил Пенкрофф, которого все встречаемые им животные интересовали только с кулинарной точки зрения.

— Нет,— ответил Герберт.— До сих пор зоологи не определили, какой у них зрачо — дневной или ночной, и не следует ли их отнести к породе собак.

Кир Смитт невольно улыбнулся, слушая рассуждения юноши, обнаруживавшие его серьезное отношение к естественной истории. Что же касается моряка, то он, узнав, что кюльпе не съедобны, забыл о них и думать, но заметил, что когда в Гранитном дворце будет создан птичник, обязательно придется против этих тварей принять строгие меры. {183}

Обогнув мыс Коготь, поселенцы вышли на длинную прибрежную равнину. Был восьмой час утра. Небо отличалось чистотой, не виднелось ни одного облачка, что часто наблюдается во время продолжительных и больших холодов. Кир Смитт и его товарищи не чувствовали холода, к тому же ветра не было вовсе, а при этом условии легко переносятся и сильные понижения температуры. Светившее, но не гревшее солнце выплывало из-за синеющей глади океана, точно купалось в волнах горизонта. Благодаря полному штилю море было удивительно хорошо в этот день; синее, как небесная лазурь, оно чуть колыхалось, искрясь и переливаясь под косыми лучами утреннего солнца. Мыс Коготь, загнутый в виде ятагана, ясно виднелся не более как в четырех милях к юго-востоку. Немного левее на полдороге, виднелся еще небольшой скалистый выступ, обозначенный солнечными лучами огненной чертой, рядом с которым сейчас же тянулись болота. На всем заливе Союза, открытом разгулу волн, нигде не виднелось никакого прикрытия от них, ни даже песчаных мелей, за которыми мог укрыться от ярости восточных ветров гонимый ими корабль. Чувствовалась глубина моря, но, спокойное, оно говорило об отсутствии подводных скал, однообразное по окраске без малейшего желтоватого оттенка,— о крутизне берегов; видно, что океан прикрывает здесь глубочайшую пропасть.

Сзади на западе на расстоянии четырех миль развертывались в тонком строе ряды деревьев мыса Дальнего Запада. Далее пустынный берег, загроможденный скалами, походил, допуская такое сравнение, на берега полярного острова, загроможденного льдинами. Здесь поселенцы остановились, чтобы позавтракать.

Зажгли костер из хвороста высохших водорослей, и Наб угостил товарищей холодным мясом и чаем „освего”.

Во время завтрака они продолжали осматривать окрестности. Эта маленькая часть острова была, в противоположность западной, совершенно бесплодна, что заставило корреспондента заметить, что если бы они были выброшены на это побережье, то получили бы самое безотрадное впечатление о своем будущем месте жительства. {184}

— А я полагаю,— сказал инженер,— что мы и не могли бы добраться до него; море здесь глубоко, и нет ни одной скалы, на которой можно было бы приютиться. А перед Гранитным дворцом находится мель, затем островок,— все это дает шансы на спасение. Здесь же ничего, кроме бездны.

— Это исключительное явление,— заметил Гедеон Спилетт,— чтобы такой небольшой остров представлял столь разнообразную почву. Эта особенность свойственна только континентам огромного пространства. Право, можно подумать, что западная часть острова Линкольн, столь богатая и плодородная, омывается водами Мексиканского залива, а северный и юго-восточный берега — Ледовитым океаном.

— Вы правы, любезный Спилетт,— ответил Кир Смитт,— я и сам того же мнения. Наш остров для меня весьма странен и по своей природе, и по форме. Здесь собралось все, что представляет обширный материк, и я ничуть не удивился бы, если кто-нибудь сказал мне, что он был некогда материком.

— Что! Материк среди океана! — воскликнул моряк.

— А почему бы и нет? — ответил Кир Смитт.— Почему же Австралия, Новая Зеландия и все, что англичане называют Полинезией, вместе с архипелагами Тихого океана не составляли некогда шестую часть света, такую же обширную, как Европа или Азия, Африка или Америка? Ум мой не отказывается допустить, что все острова огромного океана не более как возвышенности материка, существовавшего в доисторические времена и затем затонувшего.

— Да, мой милый, если только она когда-нибудь существовала.

— И остров Линкольн также составляв часть этого материка? — спросил Пенкрофф.

— Вероятно,— ответил Кир Смитт,— этим и объясняется разнообразие его почвы.

— И множество всяких животных и растений,— добавил Герберт.

— Да,— ответил инженер,— ты подкрепляешь мою мысль. Да, мы здесь встретили множество животных и притом разнообразных видов. Да, остров Линкольн должен был составлять часть континента, {185} который стал постепенно опускаться и обратился в морское дно.

— Тогда,— заключил Пенкрофф, далеко не убежденный в такой гипотезе,— все, что осталось от одного древнего материка, в один прекрасный день может исчезнуть, и между Америкой и Азией будет сплошное море.

— Нет,— ответил Кир Смитт,— явятся новые материки, над постройкой которых в настоящее время трудятся миллиарды миллиардов микроскопических животных.

— А что это за каменщики-строители? — спросил Пенкрофф.

— Коралловые полипы,— ответил Кир Смитт,— это они своим беспрерывным трудом создают коралловые острова, атоллы и другие, лежащие в Тихом океане. Это очень маленькие, почти микроскопические животные. Работая беспрерывно день и ночь, поглощая ужасное количество минеральных и других твердых веществ из морской воды, эти кораллы перерабатывают их в известняк; известковая масса образует громадные подвижные постройки и становится твердой, как гранит. Дальше, в первые эпохи мироздания природа подымала острова и материки на поверхность земного шара действием подземного огня, или, как выражаются геологи, вулканическим действием; но теперь они возложили этот труд на микроскопические существа, так как динамические силы огненно-жидкого ядра нашей земли, вероятно, значительно ослабели, что доказывается, между прочим, и тем, что большинство огнедышащих гор весьма слабо действуют, а многие и потухли. Надо полагать, что по прошествии многих веков при беспрерывной работе постоянно сменяющихся поколений кораллов, Тихий океан преоб.разится в материк, который заселят новые поколения людей.

— Долго придется этого ждать! — воскликнул Пенкрофф.

— Но кому и для чего нужны эти континенты? — спросил Герберт.— Мне кажется, что и существующих вполне достаточно для человечества. А между тем природа не создает ничего ненужного, бесполезного!

— Да, конечно, ничего бесполезного,— ответил {186} инженер,— но можно дать такое объяснение созданию новых материков, в особенности в том тропическом поясе, где встречаются коралловые острова. Мне эта гипотеза кажется правдоподобной.

— Расскажите, пожалуйста, мистер Кир,— просил Герберт.

— Ученые придерживаются того мнения, что в один прекрасный день наш земной шар окончит свое существование; собственно, земной шар останется, но на нем исчезнет все живое вследствие сильного охлаждения, которому он подвергнется. Однако, строя эту гипотезу, ученые не пришли к какому-либо обоснованию причины охлаждения земного шара. Одни предполагают, что причиной этому послужит охлаждение солнца, которое будет продолжаться миллионы лет; другие же полагают, что земная кора охладится вследствие постоянного ослабления внутреннего жара земли, влияние которого гораздо более, чем вообще думают. Я лично держусь последней гипотезы, основываясь на том, что Луна, по всей вероятности, застывшая планета, на которой жизнь прекратилась уже давно, хотя солнце и посылает на ее поверхность то же количество тепла. Если Луна остыла, то это только потому, что внутри нее погас тот огонь, которому обязаны происхождением все планеты звездного мира. Но дело не в том, по той или иной причине остынет наша планета, а в самой сути — в охлаждении, которое идет медленно и постепенно.

— А то, что умеренные пояса в эпоху более или менее отдаленную станут столь же непригодными для обитания, как и полярные области в наше время. Начнется переселение людей и животных в страны, лежащие непосредственно под влиянием солнечных лучей. Эта массовая эмиграция обязательно будет выполнена. Европа, Средняя Азия, Северная Америка постепенно опустеют, так же как Австралия, как и южная часть Южной Америки. Растительность, конечно, последует за людьми. Фауна и флора отступят к экватору. Центральные части Южной Америки и Африки по преимуществу станут населенными континентами. Лопари и самоеды будут жить на берегах Средиземного моря в тех же условиях, в каких они {187} живут в настоящее время по прибрежью Ледовитого океана. Все это говорит нам, что в ту эпоху в экваториальной местности будет недостаточно места для всего эмигрирующего человечества, чтобы дать ему приют и прокормить его. Вот почему предусмотрительная природа, дабы дать убежище животной и растительной эмиграции, и позаботилась расширить для этого экваториальную территорию через создание ее вновь коралловыми полипами. И Колумбы будущих веков будут открывать острова Чимбаразо, Гималаи или Монблан, оставшиеся после исчезновения Азии или Европы. Далее, и новые континенты в свою очередь станут необитаемы: земля охладится внутри, как тело, которое покинула душа, и жизнь исчезнет и прекратится на земном шаре. Быть может, тогда наш сфероид либо отдохнет, либо преобразуется, и затем снова воскреснет в другом, быть может, лучшем виде. Но все это, мои друзья, составляет тайну Творца всего живущего и существующего.

— Дорогой Кир,— сказал Гедеон Спилетт,— эта теория для меня пророчество, и она когда-нибудь будет осуществлена на деле.

— Повторяю, это тайна Божия,— ответил инженер.

— Все это чудесно и хорошо! — заметил Пенкрофф, слушавший во все уши рассуждения инженера.— Но вы не сказали нам главного — остров Линкольн также построен кораллами?

— Нет,— ответил Кир Смитт,— он вулканического происхождения.

— В таком случае он исчезнет в один прекрасный день?

— Надеюсь, что мы до этого времени покинем остров.

— Успокойтесь, Пенкрофф, никому из нас не хочется здесь умереть, и мы постараемся поскорее уехать отсюда.

— А до нашего отъезда,— заметил Гедеон Спилетт,— надо все так устроить, как бы навеки. Никогда не надо делать дела наполовину.

Охотники, позавтракав, снова отправились на исследование предназначенной части острова и дошли до того места, где начиналось болото. {188}

Это было настоящее болото, занимавшее пространство вплоть до юго-восточного закругленного берега острова — около двадцати пяти квадратных миль. Почва состояла из глинистой кремнистой тины, смешанной с перегнившими остатками болотных растений. Его покрывала нитчатка, тростник, осока, ситник, местами густые травы, кое-где замерзшие лужи сверкали, отражая солнечные лучи. Ни дожди и никакая островная река в половодье не могли бы образовать такое огромное водохранилище. Болото питалось просачивающейся почвенной водой. Несомненно, что во время летней жары оно являлось опасным скоплением всяких миазм, по преимуществу порождающих лихорадку.

Над болотом, как над его травянистой, так и водной поверхностями, носились тучи птиц. Здесь охотник не терял бы даром заряда. Дикие утки и бекасы различных пород, видимо, не боялись людей и подпускали их очень близко.

Одним выстрелом из ружья, заряженного дробью, можно было бы свалить несколько десятков птиц, до того были огромны стаи. Стрела, понятно, не могла принести такой добычи, но она имела то преимущество, что не пугала птиц шумом и не разгоняла их по болоту. Трофеи наших охотников составила дюжина белых уток с коричневым поясом, черно-рыжими крыльями, с зеленой головой и плоским носом, которых Герберт признал за тадорн. Таким именем и назвали поселенцы эту болотистую часть острова.

Итак, они нашли место, которое могло им служить неистощимым источником пополнения запаса дичи. Они решили со временем некоторые породы птиц сделать домашними или приучить их держаться в окрестностях озера, чтобы иметь живую дичь всегда под рукой.

Около пяти часов вечера Кир Смитт и его товарищи покинули болото и, пройдя по льду реку Милосердия, отправились домой.

В восемь часов они уже были в Гранитном дворце.

ГЛАВА XXII

Западни.— Лисицы.— Пекари,— Северо-западный ветер.— Снежная буря.— Корзинщики.— Зимние холода.— Кристаллизация сахара, добываемого из клена.— Таинственный колодец.— Проектируемые разведки.— Дробинка.

Сильные холода продолжались до 15 августа. В тихую погоду холод выносить было легко, но когда стал дуть северный ветер, он становился весьма чувствительным для людей, лишенных достаточно теплой одежды.

Пенкрофф весьма сожалел, что остров Линкольн не служит убежищем медведям, а лишь лисицам и тюленям, мех которых оказывался недостаточно пушистым.

— Медведи,— говорил он,— теплее одеты, и я не желал бы ничего лучшего, как воспользоваться их шубой.

— Однако,— отвечал смеясь Наб,— быть может, эти медведи не согласятся тебе, Пенкрофф, уступить свои шубы. Ведь это не святые Мартины, это — животные.

— Надо их обязать, Наб, надо их заставить,— возражал Пенкрофф самым авторитетным тоном.

Но медведей не было на острове, или, по крайней мере, они до сих пор не показывались.

Герберт, Пенкрофф и корреспондент стали устраивать и ставить западни на плато Далекого Вида и по опушке леса. По мнению моряка, каждое животное, какое бы оно не было, было пригодной добычей, и пользуясь мехом грызунов, можно сшить отличные шубы для обитателей Гранитного дворца.

Западни устраивались весьма просто: вырывали достаточно глубокие ямы и, чтобы замаскировать отверстие, прикрывали их сверху ветками и травой, а на дне ямы клали приманку, запах которой должен был привлекать животное; вот и все. Однако, надо заметить, что западни не ставились, куда придется, но наоборот всегда избирались такие места, которые часто посещались животными, о чем свидетельствовали их следы.

Пенкрофф каждый день осматривал все западни, а в первое время даже по три раза в день, причем каждый раз находил добычу. Однако, к сожалению, {190} добычею оказывались только лисицы, которых они уже видели на правом берегу реки Милосердия.

— Вот тебе и на, здесь, кроме лисиц, других зверей и не водится! — воскликнул Пенкрофф, вытаскивая в третий раз лисицу, попавшуюся в западню.— Эти животные ни на что не годны.

— Нет,— возразил Гедеон Спилетт,— они годны кое на что.

Корреспондент был прав, и с этого времени в западни стали класть трупы лисиц для приманки.

Моряк в то же время смастерил несколько силков из тонких веревок, и эти силки оказались пригоднее западней. Не было почти дня, чтобы в какой-нибудь силок не попался кролик из числа тех, которые расплодились на острове. Правда, добыча состояла исключительно из кроликов, но Наб, как искусный повар, умел их приготовить под различными соусами, и его товарищи не могли жаловаться на однообразие стола.

Между тем раза два на второй недели августа западни доставили охотникам и животных более полезных, чем кролики. Это оказались дикие кабаны, которых колонисты уже встречали на северном берегу озера. Теперь Пенкроффу уже не приходилось осведомляться, съедобны ли эти животные. Это было сразу видно по их разительному сходству с американской или европейской свиньей.

— Ведь это не свинья,— сказал ему Герберт,— предупреждаю тебя, Пенкрофф.

— Мой милый мальчик,— ответил моряк, наклонясь над западней и вытаскивая оттуда за хвостик одно из животных породы свиней.— Позволь мне верить, что это свинья.

— Потому, что это мне доставляет удовольствие.

— Следовательно ты, Пенкрофф, очень любишь свиней?

— Да, я очень люблю свиней,— отвечал моряк,— и в особенности за их ноги, и если бы они имели восемь ног, вместо четырех, я бы их вдвойне любил.

Что касается самих животных, то это оказались пекари, принадлежащие к одному из четырех видов {191} мексиканских свиней, отличающемуся от своих сородичей остальных трех видов, темных цветом кожи и отсутствием клыков, которыми пекари вооружены. Эти пекари живут обыкновенно стадами, и весьма вероятно, что они водились в достаточном количестве в лесистых частях острова. Во всяком случае они были съедобны целиком, чего больше и не требовал Пенкрофф.

Около 15 августа погода неожиданно изменилась, так как стал дуть северо-западный ветер. Температура поднялась на несколько градусов, и сгустившиеся пары образовали тучи, которые разрешились снегом. Весь остров покрылся белой пеленой и представился своим обитателям в новом виде. Снег падал в продолжение нескольких дней и покрыл землю слоем толщиной почти в два фута.

Ветер вскоре сильно засвежел и с высоты Гранитного дворца слышно было, как ревело море. Местами появлялись вращающиеся столбы из снега, которые, продолжая кружиться, неслись по равнине так же стремительно, как и водяные смерчи, которые корабли разбивают пушечными выстрелами. Ураган несся по направлению от севера на запад, пересекая остров наискось, а так как фасад Гранитного дворца выходил на восток, то и действие урагана не было непосредственно ощутимо. Однако в продолжение этой снежной метели ни Кир Смитт, ни его спутники не решались, несмотря на свое желание, выйти из своего убежища и оставались в заключении с 20 по 25 августа. Слышен был разгул ветра и в лесу Жакамар, который должен был значительно пострадать. Вероятно, множество деревьев были вырваны с корнем, но Пенкрофф утешал себя тем, что их не придется ему рубить.

— Ветер принял на себя труд дровосека, пусть его себе работает,— повторял он.

К тому же не было и никакой возможности ему помешать.

Сколь должны были быть благодарны небу обитатели Гранитного дворца, что оно доставило им солидное и непоколебимое убежище! Киру Смитту в этом отношении принадлежала значительная часть заслуги, хотя главная роль принадлежала исключительно природе, создавшей эту огромную пещеру, которую {192} инженеру пришлось только отыскать. Здесь они находились в полной безопасности, и никакие бури не были им страшны. Если бы они построили на плато Далекого Вида дом из бревен и кирпичей, он бы не устоял против урагана. Что же касается Каминов, то судя по одному грохоту валов, раздававшемуся с неимоверной силой, можно смело утверждать, что они в это время не могли служить убежищем. Море залило островок еще в первый день бури, и теперь все побережье находилось под водой, которая залила и Камины. Короче говоря, лучшего жилища в смысле прочности и безопасности, чем Гранитный дворец, и придумать нельзя было.

В продолжение этих дней колонисты, конечно, не оставались в праздности. В складах находился достаточный запас дерева, распиленного на доски, которыми они воспользовались, чтобы меблировать свое жилище, и принялись изготовлять весьма прочные столы и стулья. Мебель получилась далеко не изящная и слишком тяжеловесная, но вполне соответствовала своему назначению, вся она была сделана руками Наба и Пенкроффа, которые не променяли бы ее на лучшую мебель Буля.

Затем столяры обратились в корзинщиков и оказались весьма искусными ремесленниками. Им удалось разыскать около северной окраины озера густые заросли различных пород ивняка и между ними так называемую красную иву. До наступления периода дождей Пенкрофф и Герберт заготовили в значительном количестве материал, который к зиме был вполне годен для работы. Первая проба была не совсем удачна, но благодаря ловкости и сообразительности, а также усердию колонистов, работа во всех отношениях быстро улучшилась, воспоминания о виденных ими плетеных изделиях послужили им моделью, и вскоре всевозможных форм, размеров и видов корзинки обогатили материальную часть колонии. Кладовые были наполнены различными плетеными изделиями, и Наб ими воспользовался, чтобы хранить в них сбор с корнеплодных растений, миндальные орехи и корни драконника.

В продолжение последней недели августа погода еще раз изменилась. Температура воздуха несколько понизилась, и буря утихла. Представилась возможность {193} выйти на воздух. На берегу слой снега достигал двух футов толщины, но его поверхность от мороза настолько затвердела, что по ней можно было свободно ходить без опасения провалиться. При первом выходе Кир Смитт с товарищами направились на плато Далекого Вида.

Какая перемена! Те леса, которые они оставляли зеленеющими, в особенности в ближайшей местности, где преобладали породы хвойных деревьев, исчезли под покровом однообразного цвета. Все было бело, начиная с вершины горы Франклина и кончая побережьем: леса, луга, озеро, долина, река, ее берега.

Воды реки Милосердия текли под ледяной корой, которая при каждом приливе и отливе трескалась и разламывалась с шумом. Многочисленные стаи уток, бекасов, куликов и других птиц носились над твердым покровом озера. Тут их были целые тысячи. Все пространство до опушки леса между утесами, где изливалась вода водопадом, также было сплошь покрыто льдом. Судить о вреде, причиненном ураганом в лесу, еще нельзя было, надо было переждать, пока не растает снежный покров и обнажится земля.

Гедеон Спилетт, Пенкрофф и Герберт не упустили случая воспользоваться осмотром расставленных ими западней. Найти их под снегом оказалось не легко. Ходить по замерзшей поверхности снега надо было весьма осторожно, чтобы не провалиться самим в вырытые ямы, к тому же было и позорно попасться в собственную западню. Однако все обошлось благополучно, они отыскали свои западни, никем не тронутые. Ни одно животное в них не попалось, а между тем кругом виднелось множество следов и среди них следы когтистых лап крупного животного. Герберт признал эти следы, оставленными животным из кошачьей породы, что подтверждало предположение инженера, что на острове Линкольн водятся хищные животные. Вне сомнения такие хищники водились в густых лесах Дальнего Запада. Гонимые голодом, они стали посещать дальние места, не исключая и плато Далекого Вида. Весьма возможно, что их приманила сюда и добыча в лице гостей Гранитного дворца.

— Не можешь ли ты определить, какого вида эти кошки? — спросил моряк юношу. {194}

— А я полагаю, что тигры водятся только в жарких странах.

— В Новом Свете,— отвечал юноша,— их встречают от Мексики до пампасов Буэнос-Aiipeca. А так как остров Линкольн лежит под одной и той же широтой с провинцией Ла-Платы, то нет ничего удивительного, что здесь водятся тигры.

— Хорошо, мы это увидим! — ответил Пенкрофф.

Между тем температура стала заметно повышаться и снег стал таять. Вскоре пошел дождь, благодаря чему снежный покров исчез. Хотя стояла и дурная погода, однако колонисты принялись возобновлять свои пищевые запасы, они стали собирать орехи, корни драконника, корнеплоды, добывать кленовый сок, и им удалось поймать несколько штук кроликов и одну кенгуру. Для того чтобы запастись всем этим, пришлось совершить несколько походов в лес, где им пришлось убедиться, какие опустошения произвел в нем ураган. Моряку и Набу удалось пробраться на своей тележке до угольных копий и привезти с собой каменного угля. Проходя мимо бывшего кирпичного завода, они увидели, что ветер сильно попортил трубу обжигательной печи и она уменьшилась в объеме футов на шесть.

В это время был возобновлен в Гранитном дворце также и запас дров. Доставка их шла обычным путем, так как река Милосердия уже вскрылась, и явилась возможность пользоваться ее течением. Дровами и углем было необходимо во что бы то ни стало запастись: зима еще не кончилась и холода могли возобновиться.

Колонисты не забыли осмотреть Камины и могли только радоваться, что им не пришлось жить здесь во время урагана. Море оставило заметные следы своих опустошений. Вздымаемые ветром волны перекатывались через островок и яростно набрасывались на узкое в этом месте побережье, которое наполовину было засыпано песком, скалы покрылись толстым слоем водорослей. В то время как Наб, Герберт и Пенкрофф охотились или возобновляли пищевые запасы, Кир Смитт и Гедеон Спилетт занялись очисткой Каминов. Работы было достаточно, хотя кузнечный горн и печи оказались в целости, так как {195} во время бури они были уже защищены толстым слоем песка.

И действительно, вновь заготовленные запасы топлива и провизии оказались весьма благоразумной мерой. Зимние холода еще не прекратились. Известно, что в северном полушарии февраль отличается главным образом резкими колебаниями температуры. То же самое наблюдается в южном полушарии, в конце августа соответствующего февралю северного полушария.

Около 25 августа попеременно стали идти снег и дождь, но затем подул холодный юго-западный ветер и снова наступили сильные холода. По предсказанию инженера ртутный столб в термометре Фаренгейта опустился и остановился на восьми градусах ниже нуля (22°, 22 ниже точки замерзания по стоградусному термометру), и столь низкая температура наряду с ветреной погодой, державшаяся несколько дней, дала себя сильно почувствовать, колонистам пришлось снова укрыться за стенами Гранитного дворца, причем пришлось герметически закупорить все окна и двери, оставив лишь небольшие отверстия для притока свежего воздуха.

Надо было утилизировать то свободное время, которое им навязывало заключение в стенах их обиталища. И вот Кир Смитт предпринял один опыт, который был весьма удобен для заключенных в четырех стенах.

Нам известно, что колонисты взамен сахара пользовались соком сахарного клена, который они добывали, делая глубокие надрезы на стволах этого дерева. Им достаточно было собрать этот сок в чашки, и дать ему несколько дней простоять, пока он не побелеет и не сгустится в сироп; в таком виде пользовались им в качестве сахара.

Однако была возможность добыть из сиропа сахар, и вот однажды Кир Смитт заявил своим товарищам, что он обратит их в рафинировщиков^*.

— Рафинировщиков! — воскликнул Пенкрофф,— это ремесло, мне кажется, несколько жаркое?

— В таком случае это каприз по сезону,— в свою очередь ответил моряк.

Для того чтобы кристаллизировать сироп, достаточно очистить его посредством весьма простой операции. Надо налить сироп в большие глиняные вазы и затем поставить их на огонь с целью выпаривания воды; так и было сделано; вскоре жидкость закипела, и на ее поверхности показалась пена. Как только сироп стал сгущаться, Наб принялся мешать его деревянной лопаткой, чтобы усилить испарение и не дать сиропу пригореть.

После нескольких часов кипячения на сильном огне, который приносил одинаковую пользу как сахароварам, так и самому сиропу, последний получил значительную густоту... Тогда его в горячем виде перелили в глиняные сосуды, особо для того обожженные и особой формы. К утру на следующий день сироп успел застыть, и у колонистов оказалось в их распоряжении несколько штук сахарных голов и брусков. Это был уже сахар, правда несколько рыжеватого цвета, но почти прозрачный и превосходного вкуса.

Между тем наступало время, когда заключение должно было окончиться. Все с нетерпением ожидали, когда наступит, если не теплая погода, то по крайней мере, настолько потеплеет, что можно будет выходить на воздух и не дрожать от нестерпимого холода. Если бы колонисты имели теплое платье, они, понятно, охотно проводили бы время на холодном воздухе, предпринимая походы на дюны и болота.

Надо заметить, что самым нетерпеливым обитателем Гранитного дворца оказывался Топ. Верному псу казались слишком тесными помещения Гранитного дворца; он бродил из одной комнаты в другую и демонстрировал на всякий манер свое недовольство казарменным заключением.

Кир Смитт часто замечал, что когда собака приближалась к темному колодцу, который сообщался с морем и отверстие которого выходило в одну из кладовых, то она, по-видимому, без всякой причины начинала сердито и как-то особенно ворчать и с беспокойством бегала вокруг отверстия колодца, прикрытого досками; случалось, что она пыталась просунуть свои лапы под доски, как бы с целью их приподнять. {197} При этом она как-то особенно тявкала, продолжая выражать злобу и беспокойство.

Инженер не раз следил за таким поведением собаки. Что бы могло быть такое в этой бездне, что могло до такой степени раздражать умное животное? Колодец опускался в море, это было вне сомнения. Не разветвлялся ли он там под скалой? Не сообщатся ли он боковыми проходами с какими-нибудь другими пещерами? Может быть, какое-нибудь морское чудовище посещало время от времени его дно, чтобы подышать воздухом? Инженер не знал, что и думать, и в его уме зарождались самые мрачные предположения. Приучив себя мыслить, не выходя за пределы научного обоснования, он упрекал себя, когда его предположения входили в область чистой фантазии или чего-то сверхъестественного.

Но как же объяснить поведение Топа, животного, у которого так высоко развито чувство инстинкта; ведь если он лаял, то лаял не на луну. Поведение Топа сильно интересовало Кира Смитта.

Все свои соображения инженер сообщая только одному Гедеону Спилетту, считая ненужным говорить об этом с остальными товарищами, чтобы не вызывать в них напрасного беспокойства; к тому же поведение Топа можно было объяснить и непонятным капризом животного.

Наконец холода прекратились. Возвращение весны сильно обрадовало жителей Гранитного дворца, и вскоре они уже проводили в нем время только для отдыха и сна.

Во второй половине сентября колонисты много охотились и Пенкрофф снова стал предъявлять инженеру требование, чтобы тот сделал им огнестрельное оружие, ссылаясь на то, что он, Кир Смитт, обещал. Инженер, понимая, что без специальных инструментов нет возможности сделать ружья, откладывал эту работу на более позднее время. К тому же он заметил, что Гедеон Спилетт и Герберт стали столь искусными стрелками из лука, что от их стрел не удавалось спастись ни агути, ни кенгуру, ни кабие, ни уткам, ни бекасам, короче говоря, никакой дичи, будь она покрыта мехом или перьями. Но упрямый моряк стоял на своем, не принимал во внимание никаких отговорок и заявил, что до тех пор не отстанет от инженера, {198} пока тот не удовлетворит его желание; впрочем, и Гедеон Спилетт вполне разделял желание Пенкроффа.

— Если на острове, как можно предполагать,— говорил он,— водятся крупные хищники, то надо вступить с ними в борьбу и их уничтожить. И это наша обязанность.

Но в это время Кира Смитта занимал вопрос не об огнестрельном оружии, а об одежде. Платье, носимое колонистами, успело за зиму сильно обветшать и не могло долго служить. Необходимо было запастись платьем из звериных шкур или из руна длинношерстных животных. К счастью, они могли воспользоваться „муфлонами”, которых надо было добыть несколько штук, чтобы составить из них стадо, достаточное для необходимого количества шерсти на потребности колонии. Тогда она бы имела все, в чем нуждается, скотный двор для животных, птичий двор для птиц, одним словом, устроилась бы небольшая ферма, доставляющая все необходимое колонии. Таковы были главные заботы инженера, которые необходимо было осуществить во время наступившего сезона.

В то время как колонисты ожидали с нетерпением наступления весны, произошло неожиданное событие, которое вызвало у них желание скорее совершить полный обзор своих владений.

Было 24 октября. В этот день Пенкрофф отправился осматривать свои западни, в которых всегда лежала какая-нибудь приманка. В одной из западней он нашел трех животных, весьма желанных для них всех. Это были самка пекари и два ее детеныша.

— Вот так находка! Мы устроим пир, мистер Кир! — воскликнул он.— И вас, господин Спилетт, мы на славу угостим.

— Да, я хочу есть,— ответил корреспондент,— но чем намерены меня угостить?

— Правда, Пенкрофф, молочным поросенком? Судя по вашей радости, я думал, что вы раздобыли пулярку с трюфелями.

— Как! — воскликнул Пенкрофф.— Разве вы не любите поросенка?

— Отчего нет,— ответил Гедеон Спилетт, не выказывая восторга,— если не особенно на него налечь.

— Хорошо, хорошо, господин журналист,— возразил {199} скороговоркой моряк, которому весьма не понравилось, что так холодно оценили успех его охоты.— Семь месяцев тому назад, когда мы высадились на этот остров, вы бы были очень счастливы, если бы вам предложили такого рода дичь.

— Так, так,— отвечал корреспондент,— человек уж так устроен, что никогда не бывает совершенен и никогда не бывает доволен.

— Наконец,— возразил Пенкрофф,— Наб оценит мою добычу как следует. Взгляните! Этим двум маленьким пекари всего только три месяца. Их мясо будет нежно, как мясо перепелки. Иди сюда, Наб. Я сам буду следить, как они будут жариться.

И моряк, в сопровождении Наба, отправился на кухню и предался кулинарным занятиям.

Ему предоставили распоряжаться по своему желанию. И он вместе с Набом приготовил великолепный обед, состоявший из двух сосунков-пекари, потафе из кенгуру, копченого окорока, миндальных орехов, перебродившего отвара драконника, чая „освего” и, наконец, из всего лучшего, что имелось в кладовых; но между этими блюдами первое место занимали вкусные поросята, которых приготовили тушеными.

К пяти часам стол был накрыт в зале Гранитного дворца. Суп из кенгуру дымился на столе.

За супом последовали пекари, которых разрезать стал сам Пенкрофф и оделил товарищей чудовищными порциями.

Поросята оказались, действительно, весьма вкусными, и Пенкрофф принялся уничтожать свою часть с аппетитом, как вдруг разразился криком и проклятиями.

— А то, что я чуть не сломал себе зуб! — ответил моряк!

— Вот что! — воскликнул Гедеон Спилетт,— значит, в ваших пекари находятся камушки.

— Выходит, что так,— ответил Пенкрофф, доставая изо рта тот предмет, который едва не стоил ему коренного зуба.

Но это оказался не камушек... Это была свинцовая дробинка.

ИЗГНАННИК

ГЛАВА I

По поводу дробинки.— Постройка пироги.— Охота,— На вершине каури.— Ничто не указывает на присутствие человека.— Рыбная ловля.— Перевернутая черепаха.— Черепаха исчезла.— Объяснение Кира Смитта.

того дня, когда воздушные путешественники были выброшены на остров Линкольн, прошло уже семь месяцев. Ни одна из предпринятых ими разведок не обнаруживала присутствие на острове человека. Нигде никакой дым не выдавал, что здесь находится человеческое жилище. Нигде не встречались даже следы человеческих рук, хотя бы самых отдаленных эпох в истории человечества. Остров казался не только необитаем, но надо было предположить, что он и никогда не был обитаем. А теперь это предположение сразу рухнуло вследствие такой, по-видимому, ничтожной причины, как найденный в теле пекари крохотный кусочек свинца — дробинка.

И, действительно, иного объяснения, как то, что эта дробинка вылетела из огнестрельного оружия, быть не могло, а какое другое существо, кроме человека, может пользоваться огнестрельным оружием?

Как только Пенкрофф положил этот небольшой свинцовый шарик на стол, все тотчас же принялись внимательно его рассматривать. Всем было вполне понятно, что этот сам по себе незначительный факт находки дробинки может иметь громадные последствия. Если бы они верили в привидения, то появление одного из них произвело бы ничуть не большее впечатление, чем эта находка, глубоко интересовавшая и пугавшая их одновременно.

Кир Смитт не стал строить предположений, {201} опирающихся на факты, в уверенности, что он вскоре получит истинное разъяснение. Он взял в руку дробинку, внимательно ее рассмотрел и даже попробовал ее сжать между большим и указательным пальцами. Он обратился к Пенкроффу:

— Уверены ли вы, Пенкрофф, что раненный этой дробинкой пеккари был в возрасте не более трех месяцев?

— Едва ли было и три месяца,— ответил Пенкрофф,— он еще сосал свою мать, когда я нашел его в яме.

— В таком случае,— сказал инженер,— надо прийти к выводу, что не далее как три месяца тому назад кто-то стрелял из ружья на острове Линкольн.

— Дробью,— добавил Гедеон Спилетт,— и притом неудачно, так как попавшая дробинка только легко ранила животное.

— Это вне сомнения,— продолжал Кир Смитт,— и этот случай приводит к такому заключению: или остров был обитаем еще до нашего прибытия, или на него высаживались люди не далее как три месяца тому назад. Добровольно ли или невольно, вследствие крушения корабля, попали сюда эти люди? — вопрос, который может разрешиться только впоследствии. Что же касается того, европейцы они или малайцы, враги наши или друзья — это так же остается в области предположений, как и то, живут ли они еще на острове или покинули его. Однако все эти вопросы непосредственно нас касаются, и в той степени, что оставаться дальше в неизвестности мы не можем.

— Нет! Сто раз нет! Тысячу раз нет! — воскликнул моряк, вставая из-за стола.— Кроме нас, нет ни одного человека на острове! На кой черт! Да, наконец, и остров не так велик; если бы он был обитаем, мы, наверное, встретили бы кого-либо из его жителей!

— Да, не встретить до сих пор ни одного человека, если остров обитаем, это крайне удивительно,— заметил Герберт.

— Но еще более удивительно,— заметил корреспондент.— предположить, что молоденький пекари родился с дробинкой в теле.

— Если только,— начал Наб,— у Пенкроффа не было в...

— Вот что выдумал Наб,— договорил предположение {202} негра Пенкрофф.— Он думает, что у меня пять или шесть месяцев мог сидеть в зубах свинцовый шарик, и я об этом даже не подозревал. В таком случае, где бы он мог спрятаться? А! — вскрикнул моряк и, раскрыв рот, показал тридцать два великолепных зуба.— На, смотри хорошенько! Найди хоть один гнилой зуб в верхней или нижней челюсти, и я позволю тебе вырвать у меня целую дюжину!

— Предположение Наба несостоятельно,— заявил Кир Смитт, который, несмотря на свою серьезность и серьезность вопроса, не мог удержаться от улыбки.— Достоверно пока, что кто-то не более как три месяца тому назад стрелял из ружья на этом острове. Я имею основание предполагать, что высадившиеся на нем люди, находясь здесь недавно, вероятно, уже уехали; быть может, они только сходили на берег во время остановки их корабля у нашего острова. Иначе, в то время, когда мы осматривали остров с вершины горы Франклина, мы, наверное, заметили бы присутствие этих людей. И потому вполне вероятно, что несколько месяцев тому назад к острову пристал корабль, или к какому-либо пункту берега пристали потерпевшие крушение. Еще раз повторяю, кто бы ни были эти люди, остались они здесь или уехали, нам необходимо, и притом немедля, выяснить этот вопрос во всех подробностях.

— Я полагаю, что нам надо действовать крайне осторожно,— сказал корреспондент.

— Я того же мнения,— ответил Кир Смитт,— весьма возможно, что высадившиеся — малайские пираты.

— Мистер Кир,— обратился к нему моряк,— не будет ли лучше, прежде чем отправиться на розыски, построить лодку, на которой мы бы могли подняться вверх по реке, а если понадобится, то и объехать вокруг острова? Нельзя допускать, чтобы нас захватили врасплох.

— Мысль хороша,— ответил инженер,— но, к сожалению, это потребует много времени, а мы не можем так долго ждать. Пройдет не меньше месяца, пока мы выстроим лодку.

— Если строить настоящую лодку, да,— согласился моряк,— но нам нет необходимости в лодке, пригодной к морскому плаванию. В пять дней — это {203} наибольший срок — я берусь построить пирогу, на которой можно будет плавать по реке Милосердия.

— В пять дней,— воскликнул Наб,— построить лодку?

— Деревянную? — спросил Наб, продолжая сомневаться.

— Да, из дерева,— ответил Пенкрофф,— или, вернее, из древесной коры. Повторяю, мистер Кир, что в пять дней все будет готово.

— Но до тех пор нам все-таки надо быть настороже! — сказал Герберт.

— И весьма бдительными, мои друзья! —- добавил инженер.— Я прошу вас во время охоты, держаться невдалеке от Гранитного дворца.

Обед окончился не так весело, как предполагал Пенкрофф.

Итак, по предположению поселенцев, на острове жили и, быть может, живут и в настоящее время, кроме них, другие люди. Эта дробинка, найденная в теле пекари, служит неопровержимым доказательством. А раз это так, то весьма понятно и чувство беспокойства поселенцев.

Кир Смитт и Гедеон Спилетт перед сном еще долго обсуждали положение, в котором находились, ввиду того, что на острове живут неизвестные им люди. Им казалось, что этот инцидент с дробинкой находится в тесной связи со многим, оставшимся до сих пор необъяснимым, как например спасением его, Кира Смитта, и другими странными явлениями, заставившими их задуматься.

Кир Смитт после долгого обсуждения за и против предположения обитаемости острова, закончил свои рассуждения так:

— Хотите вы знать мое окончательное мнение, милейший Спилетт?

— Ну, так вот вам оно: как бы тщательно ни исследовали мы остров, мы ничего не найдем!

Со следующего же дня Пенкрофф принялся за работу Дело шло не о постройке настоящей лодки с бортами и оснащенной, а просто-напросто — легкого плавучего плоскодонного судна, пригодного для {204} плавания по реке Милосердия и в особенности по ее верховью, где она была весьма мелководна. Большие полосы коры, содранные с дерева, должны были быть крепко и плотно сшиты таким образом, чтобы получилась форма лодки, достаточно легкой, так как она должна была поднять пять человек. Сам по себе материал, из которого строилась или сшивалась пирога, обеспечивал ее легкость — это необходимое условие, так как встречалась надобность волочить или перетаскивать ее на себе с одного места на другое на большое расстояние.

Пенкрофф сшивал кору с помощью железных заклепок и был твердо убежден, что пирога выдержит любые толчки, не разойдясь по швам.

Главный вопрос заключался в выборе подходящей породы дерева, кора которого отличалась бы крепостью, прочностью и упругостью. Задачу эту облегчил ураган, поваливший массу огромных деревьев, в том числе покрытых корой, вполне пригодной для постройки пироги. Сломанные под корень сосны особой породы лежали на земле, так что оставалось только сдирать с них кору, но это было тем не менее весьма затруднительной работой за отсутствием приспособленных к тому инструментов. В конце концов нужная кора была добыта.

В то время как матрос при помощи инженера и без отдыха занимался постройкой лодки, Гедеон Спилетт и Герберт не сидели сложа руки; они доставляли провизию. Корреспондент не мог налюбоваться ловким юношей, научившимся в короткое время искусно владеть копьем и стрелять из лука. Герберт при этом отличался большой сметливостью, соединенной с опытностью старого охотника, и его поистине можно было называть „рассудительной храбростью”. Оба товарища по охоте придерживались совета инженера не удаляться более двух миль от Гранитного дворца, но и в этом районе они, едва вступая в лес, уже встречали и агути, и кабие, и кенгуру, и пекари, и прочих. В западни в это время дичи, из-за холода, не попадалось, но к услугам поселенцев всегда находились кролики садка, почему в жаркбм недостатка не могло быть.

Во время охоты юноша и корреспондент часто беседовали между собой о найденной дробинке и о {205} тех обстоятельствах, при которых им удалось найти инженера. Это было 26 октября. Юноша обратился к корреспонденту со словами:

— Согласитесь, мистер Спилетт, весьма странно то, что потерпевшие крушение, высадившись на этом острове, до сих пор не показывались в окрестностях Гранитного дворца.

— Да, это очень странно, если они только на острове, так как нет ничего удивительного, если они его покинули.

— Вы того мнения, что они покинули остров? — спросил Герберт.

— Это более чем вероятно, мой милый, потому что, если бы они продолжали здесь жить, то тот или иной случай или обстоятельство выдали бы их присутствие.

— Но если они могли уехать с острова,— ответил юноша,— следовательно, это не потерпевшие крушение.

— Нет, Герберт, это, во всяком случае, потерпевшие временное крушение или приставшие к острову для пополнения съестных припасов и запаса пресной воды. Возможно, что их отнесла к острову буря, и они, переждав время, когда стихнет, снова отправились на своем корабле в море.

— Можно утверждать,— сказал Герберт,— что мистер Смитт уверен в отсутствии на острове человеческих существ.

— Это так,— ответил корреспондент,— он предполагает, что только малайцы могут посещать этот остров, а это джентльмены такого сорта, каких желательно избегать.

— Вероятно, мистер Спилетт,— сказал юноша,— настанет день, когда мы найдем следы высадки и тогда многое разгадаем.

— Я не говорю, что этого не будет, мой милый. Место покинутой стоянки, потухший костер, могут направить нас на след, и вот эти-то места мы и будем разыскивать, как только отправимся на исследование острова.

Во время этой беседы оба охотника находились в лесу, близ берегов реки Милосердия, в местности, покрытой замечательной красоты деревьями. Некоторые из них достигали высоты около двухсот футов; в {206} числе этих великанов красовались восхитительные хвойные деревья, которые туземцы Новой Зеландии называют „каури”.

— Вот идея, мистер Спилетт! — воскликнул Герберт.— Если я взберусь на вершину одного из этих „каури”, тогда я буду иметь возможность осмотреть местность на значительном расстоянии.

— Идея недурна,— ответил корреспондент,— ко сможешь ли ты взобраться на вершину этих гигантов?

— Все-таки попробую! — ответил Герберт. Ловкий и проворный юноша схватился за нижние

ветви, которые росли невысоко и от земли, и друг от друга в вертикальном направлении, что значительно облегчало возможность взобраться на „каури”. За несколько минут юноша добрался до самой вершины, высоко подымавшейся над огромным морем зелени.

Отсюда взор окидывал всю нижнюю часть острова, начиная от мыса Коготь на юго-востоке, до мыса Рептилии — на юго-западе, и только на северо-западе нижние отроги горы Франклина загораживали вид на эту часть горизонта.

Но Герберта мало интересовала эта часть острова; взор его был прикован к противоположной стороне; он осматривал неисследованную часть острова, где по предположению поселенцев живут или, по крайней мере, недавно жили люди.

Юноша с напряженным вниманием всматривался в незнакомую местность. В открытом море ни вблизи берегов, ни на горизонте не виднелось ни одно судно, ни один парус. Густая зелень лесов скрывала все пространство побережья вплоть до самого берега; возможно было, что какое-либо судно, лишенное мачт, рей и парусов, и стояло где-нибудь у самого берега, но Герберт, конечно, не мог его видеть за высокой зеленью.

Среди лесов Дальнего Запада также ничего не было видно. Они также образовывали непроницаемый свод зелени, скрывающей пространство в несколько квадратных миль, нигде не пробивалась ни одна прогалина, ни одно светлое пятно. С верхушки каури не было видно даже реки Милосердия, нельзя было найти истоков на горных отрогах. Может быть, помимо этой реки и Красного ручья, немало еще {207} ручьев брало начало в горах и впадало в море на западе, но этого Герберту не было видно.

Еще от взора Герберта скрывалось то место, к которому могло причалить судно; но, быть может, он заметит хотя бы легкий дымок над лесом, который бы обнаружил присутствие на острове человека? Воздух был чист, и даже пар ясно вырисовывался на чистой лазури неба.

Была минута, когда юноше показалось, что он видит легкий дымок на западе, но, всматриваясь внимательнее, он убедился, что ошибается. Он, обладавший острым зрением и большою зоркостью, еще раз, что называется, впился глазами в это место. Нет ни малейших следов, хотя бы рассеявшего дыма не видно.

Он также ловко спустился с дерева, и затем оба охотника возвратились в Гранитный дворец. Кир Смитт, молча выслушав рассказ юноши, только покачал головой. Очевидно было, что разрешение столь интересующего их вопроса может последовать лишь после подробного изучения острова.

Спустя два дня, следовательно, 28 октября, новый случай или происшествие опять сильно их заинтересовало, и они его так и не сумели себе объяснить.

Бродя по берегу, в двух милях от Гранитного дворца, Герберту и Набу случайно удалось поймать великолепный экземпляр чернокожего животного из породы морских черепах. Это была черепаха вида mydase, броня которой отливала зеленоватым цветом.

Герберт заметил черепаху в ту минуту, когда она пробиралась между камнями, спеша уйти в море.

— Наб, сюда! Ко мне, Наб! — закричал он. Наб подбежал.

— Какое красивое животное,— воскликнул Наб,— но как нам его захватить?

— Ничего нет легче, Наб! — ответил Герберт.— Перевернем его на спину, и оно никуда не уйдет. Держи крепче в руках палку и делай, что я буду делать.

Чернокожее животное, чувствуя опасность, ушло в свой панцирь; ни головы, ни ног не было видно, оно оставалось неподвижным, как камень.

Герберт и Наб подсунули свои палки под грудной щит черепахи и соединенными усилиями, но с большим {208} трудом, перевернули черепаху на спину. Ее длина доходила до трех футов, и она должна была весить не менее четырехсот фунтов.

— Отменно! — воскликнул Наб.— Вот обрадуется Пенкрофф!

И действительно, друг Пенкрофф не мог не обрадоваться такой находке, так как мясо этих черепах, питающихся морскими растениями, чрезвычайно вкусно и нежно. Черепаха вскоре немного высунула свою длинную плоскую голову.

— Что же мы будем дальше с ней делать? —- спросил Наб.— Вдвоем ее нет никакой возможности дотащить до Гранитного дворца.

— Оставим ее здесь, она все равно никуда не уйдет,— ответил Герберт,— а потом приедем за ней с тележкой.

Однако предусмотрительный Герберт на всякий случай принял меры, чтобы черепаха не ушла; он обложил ее со всех сторон камнями, несмотря на уверения Наба, что это лишнее.

Затем оба охотника отправились в Гранитный дворец, идя побережьем, обнажившимся вследствие отлива. Герберт, желая сделать сюрприз Пенкроффу, ни одним словом не обмолвился о своей вкусной и великолепной находке. Через два часа он и Наб уже тащили тележку к тому месту, где лежала опрокинутая на спину черепаха.

Но увы! Вкусная великолепная находка исчезла.

Наб и Герберт взглянули вопросительно друг на друга, затем оглянулись вокруг. Черепахи нигде не было видно. Между тем место, где они ее оставили лежать опрокинутой на спину, было ими сразу признано. Герберт нашел тут же те камни, которые он подложил под нее.

— Вот так штука! — воскликнул Наб.— Стало быть эти животные могут сами переворачиваться!

— Оказывается, что могут,— ответил Герберт, ничего не понимая и рассматривая сдвинутые на этом месте камни.

— Плохо! Теперь приятель Пенкрофф будет, наверное, нами недоволен!

— Мистер Кир будет в большом затруднении объяснить это исчезновение,— подумал Герберт... {209}

— Хорошо, мы об этом никому не станем говорить,— предложил Наб.

— Напротив, Наб,— возразил Герберт,— об этом надо непременно рассказать.

Они потащили привезенную ими тележку по направлению к Гранитному дворцу.

Дойдя до мастерской, где инженер и моряк сооружали вместе пирогу, Герберт рассказал в подробности обо всем случившемся.

— Ах вы ротозеи! — воскликнул моряк.— Упустить прекрасное мясо на пятьсот супов по меньшей мере!

— Но, послушай, Пенкрофф,— возразил Наб,— мы тут ни при чем, если она ушла, ведь тебе говорили, что мы ее опрокинули на спину.

— Значит, вы ее плохо перевернули,— ворчит несговорчивый моряк.

— Это, по-твоему, плохо перевернули! — протестовал Герберт.

И он еще раз повторил рассказ о тех мерах, которые были приняты, чтобы черепаха не ушла в море.

— Я полагаю, мистер Кир,— сказал Герберт,— что черепахи, если их перевернуть на спину, не в состоянии сами снова перевернуться и встать на ноги, в особенности, когда они больших размеров.

— Это совершенно верно, дитя мое,— ответил Кир Смитт.

— На каком расстоянии от воды оставили вы черепаху? — спросил инженер, прервав свою работу и всерьез задумавшись.

— Футов пятнадцать, не более,— ответил Герберт.

— В таком случае это весьма понятно,— ответил инженер.— Чего не могла сделать черепаха на суше, лежа на песке, то она без малейшего затруднения проделала в воде. Она перевернулась, когда ее поднял прилив, и преспокойно поплыла, куда ей вздумалось.

— О чем я и имел честь вам докладывать,— не унимался моряк. {210}

Кир Смитт дал подробное объяснение этому, не совсем обыкновенному, исчезновению черепахи. Но был ли он сам убежден в соответствии такого объяснения действительности? Утверждать этого нельзя.

ГЛАВА II

Первое испытание пироги.— Находка на берегу.— На буксире.— Мыс Находка.— Инвентарь: утварь, оружие, инструменты, одежда, книги.— Чего недостает Пенкроффу? — Евангелие.— Один стих из сея-щенной книги.

29 октября лодка из коры была совершенно готова. Пенкрофф сдержал свое обещание, и род пирог, в которой корпус распирался особыми ребрами из крепких прутьев crejumba, был изготовлен за пять дней. Эта лодка, или пирога, имела поперечины на корме, посередине и на носу для того, чтобы борта не расходились, накладки на бортах, в которые вставлялись уключины для пары весел и, вместо руля,— кормовое весло. Это все, что было необходимо для легкого суденышка, длиною в двенадцать футов и весившего не более пяти пудов.

Никаких затруднений в спуске пироги на воду не встретилось. Это делалось все просто. Легкое суденышко было перенесено и опущено на песок как раз против Гранитного дворца, и волна прилива его подняла. Пенкрофф в ту же минуту вскочил в него и стал его испытывать, двигаясь в разных направлениях при помощи одного кормового весла; он мог убедиться, что лодка прекрасно служила своему назначению.

— Ура! — кричал моряк, не упуская случая приветствовать свой триумф.— Да на ней можно объехать...

— Нет, вокруг острова. Несколько камней, вместо балласта, мачту впереди и кусок паруса из той парусины, которую нам смастерит в один прекрасный день мистер Смитт — и можно идти в далекое плавание; {211} ну, а вы, мистер Кир и мистер Спилетт, и вы Герберт, и ты Наб, разве вы не хотите испытать это сооружение? Черт возьми! Надо же узнать, сможет ли оно поднять всех нас пятерых.

Действительно, это было необходимо испытать. Пенкрофф одним взмахом весла причалил пирогу к берегу, ловко пройдя по узкому пространству между скал.

Он был весьма доволен, что ее испытают его товарищи сейчас, так как решено было проплыть на ней вдоль берега до того места, где оканчивались южные утесы.

В то время как садились в пирогу, Наб закричал:

— Твое сооружение, Пенкрофф, видимо, любит выпить.

— Это ничего не значит, Наб,— воскликнул моряк.— Надо, чтобы дерево разбухло. Пройдет два дня, и ни одна капля не просочится; в желудке нашей пироги будет не больше воды, чем в брюхе самого горького пьяницы. Садитесь!

Когда все уселись, Пенкрофф отчалил. Погода была великолепная, море было спокойно, словно его воды были заключены в тесные берега небольшого озера, и пирога понеслась с такой же уверенностью, как скользила по течению реки Милосердия.

Из двух весел одно взял Наб, другое Герберт; Пенкрофф остался на своем месте в качестве рулевого.

Моряк пересек канал и направил суденышко к южной оконечности островка. Подул легкий ветерок; но волнения не было ни в канале, ни в открытом море, и пирога, достаточно нагруженная, испытывала самые незначительные колебания, быстро и правильно скользя на поверхности воды.

Они удалились на полмили от берега, чтобы иметь возможность полюбоваться открывшимся видом на гору Франклина.

Затем Пенкрофф, держась берега, направился к устью реки. Пирога следовала вдоль закругленного берега до его оконечности, который все время скрывал болотистую местность, окрещенную поселенцами „Tadornes”.

Эта оконечность находилась в трех милях от реки Милосердия. Поселенцы решили плыть до самого конца мыса и пробраться далее, насколько это {212} окажется возможным, с целью сделать беглый обзор всего побережья до мыса Коготь.

Лодка плыла вдоль берега на расстоянии от него не более двух кабельтовых, избегая рифов, которыми была усеяна эта часть залива и которые прилив стал скрывать.

Берег шел понижаясь, начиная от устья реки и кончая мысом. Здесь он имел вид прихотливо или капризно нагроможденных друг на друга гранитных утесов и камней разнообразных форм и размеров, что придавало пустынный и крайне дикий вид этой местности. Казалось, что здесь были опрокинуты гигантские возы с камнями. Ни одного деревца, ни одного кустика не виднелось на всем протяжении стрелки, выступавшей вперед почти на две мили; она походила на громадную руку великана, выступавшую из зеленого рукава тянувшихся за ней лесов.

Лодка шла легко и достаточно быстро. Гедеон Спилетт, держа в одной руке карандаш, в другой — свою записную книжку, срисовал в набросках берега и побережье.

Наб, Пенкрофф и Герберт вели оживленный разговор, с любопытством осматривая незнакомую им местность, и обменивались друг с другом своими впечатлениями. По мере того, как пирога продвигалась вперед к юго-востоку, оба мыса Челюсти, казалось, перемещались и еще теснее замыкали бухту Союза.

Что касается Кира Смитта, то он не разговаривал, и судя по выражению глаз и по морщинам на лбу, ум его напряженно работал, разрешая какой-то важный вопрос.

Через три четверти часа легкая на ходу ладья достигла острого мыса, оставлявшего оконечность стрелки. Пенкрофф, правя веслом, как рулем, уже стал огибать стрелку, как вдруг Герберт приподнялся и, указывая на видневшееся черное пятно, воскликнул:

— Что это такое? Что там виднеется на берегу? Взгляды всех обратились на указанную точку.

— Действительно,— сказал корреспондент,— там что-то есть! Можно это признать за ящик, наполовину зарытый в песок.

— А,— я знаю, что это такое,— воскликнул Пенкрофф.

— Бочонки, бочонки! и быть может, не пустые,— ответил моряк.

— Правьте к берегу, Пенкрофф! — распорядился Кир Смитт.

Несколько взмахов весел, и пирога, войдя в углубление небольшой бухточки, пристала к берегу. Пассажиры моментально выпрыгнули на землю.

Пенкрофф не ошибся. Два бочонка, наполовину засыпанные песком, лежали на берегу; они были крепко привязаны к большому ящику, который, поддерживаемый ими, плавал по морю до тех пор, пока волны не выбросили его на берег.

— Ведь это значит, что где-нибудь поблизости острова корабль потерпел крушение? — спросил Герберт.

— Но что в этом ящике? — воскликнул Пенкрофф в весьма понятном нетерпении,— что в нем находится? Он весь заделан, и у нас нет ничего, чем бы его вскрыть — нечего делать, придется его разбить камнями.

Он уже поднял большой камень, намереваясь выбить одну из досок ящика, но инженер остановил его.

— Пенкрофф! — обратился он к нему,— можете вы сдержать ваше нетерпение всего на час времени?

— Но, мистер Кир, подумайте сами! Может быть, в нем находится все, что нам недостает.

— Мы это узнаем, Пенкрофф,— ответил инженер.— Послушайтесь меня и не разбивайте этот ящик, который может нам очень пригодиться. Мы его перевезем в Гранитный дворец и там легко вскроем, не разламывая. Он, видимо, предназначался быть сброшенным в воду, и плавая до сих пор, оказался совершенно цел и крепок; поэтому он может еще легко проплыть до устья реки.

— Вы совершенно правы, мистер Кир,— ответил моряк,— я, как всегда, неправ, потому что не умею быть господином своих чувств.

Предложение инженера было вполне разумно. Действительно, пирога и не могла поднять все предметы, находящиеся в ящике, которые должны составить в общем значительный груз, судя по тому, что для удержания ящика на воде, пришлось надвязать к нему два пустых бочонка. Поэтому всего лучше было {214} его пробуксировать до берега, ближайшего к Гранитному дворцу.

Вставал вопрос: откуда этот ящик — и вопрос весьма настойчивый, назойливый. Кир Смитт внимательно осмотрел кругом и на расстоянии нескольких сотен шагов тщательно исследовал побережье. Нигде ничего не было видно. Они осмотрели море, и для удобства Герберт с Набом взобрались на возвышенный утес. Но до самого горизонта и на море ничего не было видно, ни одного разбитого судна, ни одного паруса в отдалении.

А между тем кораблекрушение было, и в этом не могло быть сомнения. Возможно, что это происшествие имело связь с найденной дробинкой? Возможно, что потерпевшие крушение пристали к какому-нибудь другому пункту острова? Может быть, они там и в настоящее время? Но теперь предположение, имевшее до сих пор наибольшую вероятность, что эти люди должны были быть малайцы или малайские пираты — отпадало, так как найденный ящик был, видимо, европейского или американского происхождения.

Все снова собрались около ящика длиною в пять футов и шириною в три фута, и стали его внимательно осматривать.

Он оказался сделанным из дубового дерева, был весь тщательно заколочен и, помимо того, обшит толстой кожей, прибитой медными гвоздями. Два больших, наверное, судя по звуку, пустых, герметически закупоренных бочонка, были привязаны к ящику с боков крепкими веревками, и Пенкрофф сразу признал в этом работу матроса, потому что веревки были завязаны морскими узлами. Ящик сохранился в целости, без малейших повреждений, и это объяснялось тем, что он был выброшен на песчаный берег, а не на утесы. При внимательном осмотре можно было утверждать, что он не долго пробыл в воде, а также, что недавно был выброшен волнами на берег. Нигде не было никаких повреждений, и это позволяло надеяться, что вода не проникла внутрь ящика и все заключающиеся в нем предметы находятся в полной сохранности.

По всей вероятности, этот ящик был выброшен за борт с какого-нибудь судна, потерпевшего крушение, и искавшего спасения вблизи острова, и {215} пассажиры или экипаж в надежде, что им удастся достигнуть берега, наскоро уложили в ящик самые необходимые предметы и спустили его в воду, привязав предварительно два пустых бочонка, герметически закрытых, которые не дали ящику утонуть и донесли его до берега.

— Мы его доставим в Гранитный дворец,— заявил инженер,— и проведем инвентаризацию всему, что в нем найдем; затем, если мы встретим людей, спасшихся на нашем острове после предполагаемого кораблекрушения, мы им передадим все найденное по принадлежности. Если мы не найдем никого...

— Тогда все это будет нашей собственностью! — вскрикнул Пенкрофф.— Но, Бог ты мой, как бы скорее узнать, что в нем может быть!

Прилив начинал уже достигать ящика и мог его вскоре, подняв на волны, унести в море. Одна из веревок, которыми он был привязан к бочонкам была рассучена — благодаря чему появилась возможность привязать ящик к пироге.

Затем Пенкрофф и Наб стали разрывать веслами песок, в котором довольно глубоко засел ящик. Вскоре ящик всплыл, и пирога, таща его на буксире, стала огибать оконечность стрелки, которой поселенцы дали название Находка.

Содержимое в ящике представляло значительную тяжесть, и это можно было заключить из того, что, несмотря на два бочонка, поддерживавших ящик, он едва-едва выступал над поверхностью воды. Пенкрофф все время сильно волновался, опасаясь, чтобы не порвалась какая-нибудь веревка и ящик не пошел бы ко дну.

Однако ничего подобного не случилось, и после полуторачасового буксирования пирога пристала к берегу перед Гранитным дворцом.

Лодку и ящик вытащили на песок, а так как в это время был отлив, то вскоре и пирога, и находка остались на сухом месте. Наб отправился за необходимыми инструментами.

Как только он возвратился, поселенцы принялись осторожно вскрывать ящик. Пенкрофф ничуть не скрывал своего крайне возбужденного состояния.

Моряк начал отвязывать оба бочонка, которые оказались в отличном состоянии и весьма пригодными {216} для употребления; затем при помощи клещей взломали замки и подняли крышку.

Оказалось, что внутри ящика находится еще цинковый ящик, предназначенный, несомненно, для того, чтобы сохранить заключающиеся в нем предметы от сырости на случай, если бы вода проникла в деревянный ящик.

— А! — вскрикнул Наб,— наверное, здесь лежат консервы!

— Надеюсь, что нет! — возразил корреспондент.

— Ах, если бы только нашлось...— проговорил вполголоса моряк.

— Что? — спросил Наб, который услыхал своего Друга.

Цинковый лист был разрезан по всей длине, затем отогнут на оба бока ящика, и постепенно стали извлекаться один за другим самые разнообразные предметы, которые поселенцы раскладывали тут же на песке. При появлении каждого нового предмета Пенкрофф разражался громким „ура”, Герберт хлопал в ладоши, а Наб, как истый негр, принимался танцевать.

В числе извлекаемых из ящика предметов оказались книги, приведшие Герберта в безумный восторг, и кухонная утварь, которую Наб стал чуть ли не лобызать.

Находка принесла большую радость поселенцам, так как в ящике оказались и инструменты, и оружие, одежда, книги и прочее; вот поименный список всего того, что они нашли, список, собственноручно занесенный Гедеоном Спилеттом в его записную книжку:

„Орудия: три складных ножа с несколькими лезвиями; два топора, которые употребляют дровосеки, два топора плотничьих, три рубанка, два напильника, три молота, три буравчика, два бурава, десять мешков с гвоздями и винтами, три пилы различной величины, два ящичка с иглами.

Оружие: два кремниевых ружья, два пистонных ружья, два карабина центрального боя, пять кортиков, четыре палаша, два бочонка с порохом, в каждом не менее двадцати пяти фунтов; двенадцать коробок с пистонами.

Инструменты: один секстант, один бинокль, одна подзорная труба, один ящик с компасом, одна {217} карманная бусоль, один термометр Фаренгейта, один барометр-анероид, один ящик, заключавший в себе фотографический аппарат со всеми принадлежностями, объективы, пластинки, химические препараты и прочее.

Одежда: две дюжины рубашек из особой ткани, похожей на шерстяную, но тканой из растительных волокон, три дюжины чулок из того же материала.

Кухонная посуда: один железный котелок, шесть кастрюль медных луженых, три сковороды железные, десять столовых приборов из алюминия, два маленьких котелка, одна небольшая переносная печка, шесть столовых ножей.

Книги: одна Библия, заключавшая Ветхий и Новый Заветы, атлас географический, один лексикон различных полинезийских наречий, один научный словарь в шести томах, три стопы писчей бумаги, две записные книги с чистыми страницами”.

— Надо отдать должное,— заявил корреспондент, окончив составление описи,— что собственник всех этих вещей был, несомненно, практичный человек. Инструменты, оружие, одежда, домашняя утварь, книги — все что необходимо! Можно подумать, что он предвидел крушение и заранее к нему приготовился.

— Действительно, тут ни в чем нет недостатка,— задумчиво шептал Кир Смитт.

— Можно смело утверждать,— заметил в свою очередь Герберт,— что судно, на котором плыл владелец этого ящика, не принадлежало малайским пиратам.

— Почему? Могло быть,— не соглашался моряк,— что владелец был пленником пиратов.

— Это неправдоподобно,— возразил корреспондент.— Более вероятно, что какое-нибудь европейское или американское судно было занесено сюда бурей, и пассажиры, желая спасти все, им крайне необходимое, уложили все это в ящик, который и выбросили в море.

— Вы того же мнения, мистер Кир? — спросил Герберт.

— Да, мое дитя,— ответил инженер,— это могло быть так. Вероятно, во время кораблекрушения в этот ящик уложили все вещи первой необходимости и кинули его в море в расчете, что волны выбросят ящик на берег, где они его и найдут. {218}

— Но зачем попал сюда ящик с фотографическими принадлежностями? — заметил моряк.

— Это и меня удивляет,— ответил инженер,— конечно, для нас, как и для потерпевших крушение, было бы полезнее получить вместо фотографического аппарата побольше одежды или в изобилии съестных припасов.

— Нет ли на этих инструментах, на утвари, на книгах какой-нибудь марки или отметки, адреса? — спросил Гедеон Спилетт.— Тогда мы бы могли определить их происхождение.

Начался осмотр. Каждая вещь была внимательно рассмотрена и по преимуществу книги, инструменты и оружие.

Но ни на оружии, ни на инструментах, против обыкновения, нигде не были проставлены фабричные клейма, к тому же все вещи прекрасно сохранились и, видимо, не были в употреблении.

В частности и инструменты, и утварь оказались совершенно новыми, и все в общем указывало, что выбор предметов производили не случайно, не из того, что первым попадается под руку, а напротив, подбор был подвергнут строгому обсуждению. О том же говорила и цинковая покрышка, которую, наверное, не удалось бы запаять, если бы с укладкой вещей в ящик нужно было торопиться.

Что же касается словаря научных знаний и лексикона полинезийских наречий, составленных на английском языке, то на них не оказалось даже и фамилии издателя, ни года и места выхода в свет. Отсутствовали те же указания и на Библии, роскошно изданной в типографском отношении на английском языке и носившей на себе следы частого ее перелистывания.

Атлас представлял собой прекрасную работу, заключал в себе подробные карты обоих полушарий и планисферы, составленные по проекции Меркатора, с номенклатурой на французском языке; но и на таком роскошном и редкостном издании отсутствовали фамилия составителя, издателя и год выпуска в свет.

Таким образом, ни на одном из найденных предметов не встречалось ничего такого, чтобы указывало на их происхождение, а следовательно, отсутствовали какие-либо данные, по которым можно было бы {219} узнать принадлежность судна, по всей вероятности, еще очень недавно проходившего в этих местах. Но откуда бы ни взялся этот ящик, он во всяком случае являлся благодатной находкой для поселенцев острова Линкольн. До сих пор, используя то, что давала природа, они все сами создавали с достаточным успехом. И теперь казалось, что Провидение хотело их вознаградить, посылая им в дар в готовом виде столь разнообразные произведения человеческой индустрии. Они единодушно вознесли благодарность небу.

Однако один из них не был вполне удовлетворен. Это был Пенкрофф. К его огорчению, в ящике не было того, чего он страстно ожидал. Хотя он и продолжал выкрикивать каждый раз „ура”, как только извлекалась новая вещь, но эти крики становились все слабее и слабее, и, когда была вынута последняя вещь, вместо „ура” моряк пробормотал следующие слова:

— Все это прекрасно, но лично для меня ничего не оказалось в ящике.

— А что, друг Пенкрофф, ты рассчитывал найти?

— Полфунта табаку,— ответил совершенно серьезно моряк,— и тогда бы я был вполне счастлив!

Находка ящика еще более настоятельно требовала скорейшего осмотра всего острова. С общего согласия было решено на следующий же день с раннего утра отправиться в путь, и, поднявшись вверх по течению реки Милосердия, достигнуть западного берега. Если потерпевшие крушение высадились в этом месте, в таком случае положение их ужасное, и надо спешить к ним на помощь.

В течение дня все вещи, разложенные на песке, были перенесены в Гранитный дворец и разложены в большой зале.

Этот день, 29 октября, пришелся на воскресенье. Перед тем, как отправиться спать, Герберт обратился к инженеру с просьбой прочесть что-либо из Евангелия.

Он взял священную книгу и только собрался ее открыть, как Пенкрофф его остановил и сказал:

— Мистер Кир, я человек суеверный. Откройте {220} книгу наудачу и прочтите первый стих, который бросится в глаза, мы увидим, насколько он подойдет к нашему положению.

Кир Смитт слегка улыбнулся и исполнил желание моряка; он раскрыл Евангелие на той странице, в которую вложена была закладка.

Его взор остановился на красном крестике, помеченным карандашом у 8-й главы Евангелия от Матфея.

И он прочел этот стих, оканчивающийся следующими словами:

„Просите и дастся вам, талцете и отверзется”.

ГЛАВА III

Отъезд.— Прилив.— Ильмы и каркасы.— Различные растения.— Жакамары.— Вид леса.— Гигантские эвкалипты.— Почему их называют лихорадочными” деревьями? — Банды обезьян.— Водопад.— Ночлег.

На завтра, 30 октября, все было готово для предполагаемого исследования, которое так настоятельно вызывало последнее событие. Положение вещей приняло такой оборот, что поселенцы острова Линкольн считали себя не только не нуждающимися в помощи, но и способными оказать ее другим.

Решено было подыматься вверх по реке Милосердия, пока это будет возможно, и таким образом наибольшая часть пути будет сделана без усталости, и в то же время они перевезут провизию и оружие до самой отдаленной западной части острова.

Приходилось позаботиться не только о вещах, которые они брали с собой в дорогу, но также и о том, что, может быть, им придется возвращаться в Гранитный дворец, неся на себе немалый груз. Если крушение произошло, как они предполагали на противоположном берегу, то и многие вещи должны быть выброшены на том же берегу. Ввиду этого тележка могла бы оказать значительную услугу в сравнении с хрупкой пирогой, но тяжелую и неуклюжую тележку {221} пришлось бы тащить на себе, и это составляло главное неудобство. Это заставило Пенкроффа высказать сожаление, что в ящике недоставало вместе с полуфунтом табаку и пары рослых лошадей из Нью-Джерси, в которых сильно нуждалась колония.

Запас провизии был уже уложен в пирогу Набом и заключался в мясных консервах, нескольких талонах пива и особого напитка, чего вполне хватило бы для существования в продолжение трех дней — наибольший срок, определенный Киром Смиттом для предстоящего исследования. К тому же они рассчитывали в случае надобности пополнить запасы провизии дичью, которая встретится по пути. Наб не забыл захватить с собой и переносную печку.

Поселенцы захватили также два топора, на тот случай, если придется проходить гущей леса, а из астрономических инструментов — подзорную трубу и бусоль.

Из оружия было взято два кремниевых ружья, которыми было расчетливее пользоваться, чем пистонными ружьями, так как кремни могли быть легко заменены новыми, между тем как пистонов имелось всего несколько коробок. Но на всякий случай взят был и один из карабинов центрального боя, и несколько штук патронов. Что касается пороха, которого в ящике было всего двадцать пять фунтов, то им также воспользовались, так как пироксилин, которым хотел инженер заменить порох, пребывал пока в проекте. Каждый из поселенцев, помимо того, вооружился кортиком. Вооруженные таким образом, они могли смело отправиться в неисследованный дремучий лес, не опасаясь встречи ни с дикими зверями, ни с людьми.

Пенкрофф, Герберт и Наб были несказанно довольны своим вооружением, несмотря на то, что Кир Смитт взял с них обещание не тратить даром ни одного заряда.

В шесть часов утра все, не исключая Топа, уселись в пирогу и направились к устью реки Милосердия.

Прилив начался не более получаса, и поселенцы могли плыть еще несколько часов, пользуясь течением прилива.

Прилив в это утро был очень силен, потому что полнолуние — период особенно сильных приливов — должно было наступить через три дня, и благодаря {222} этому пирога без помощи весел быстро неслась вместе с приливом. Управление лодки заключалось в работе кормовым веслом, которым Пенкрофф старался держать лодку посреди реки Милосердия, протекавшей среди высоких берегов.

Исследователи в несколько минут достигли крутого поворота реки и очутились у того самого места, где семь месяцев тому назад устроили свой первый дровяной плот.

За этим довольно острым углом река, закругляясь, текла к юго-западу между сплошной стеной вечнозеленых хвойных деревьев.

Вид берегов реки Милосердия был великолепен. Кир Смитт и его товарищи не могли налюбоваться теми чудными эффектами, которые природа так легко достигает в разнообразных сочетаниях воды и леса. По мере того как они подвигались вперед, лесная растительность изменялась. На правом берегу реки тянулись великолепные, громадные ильмы, столь ценимые строителями, так как обладают свойством долгое время сохраняться в воде. Далее выступали многочисленные группы деревьев, принадлежащих к тому же семейству, и между ними каркасы и „железные” деревья, из плодов которых добывают масло. Еще далее Герберт узнал породу lardizabalees, гибкие и тонкие ветви которых будучи вымочены в воде, идут на плетение веревок, а также два или три экземпляра из семейства эбеновых деревьев столь высоко ценимых в столярных работах по своей черной окраске и капризным очертаниям жилок.

Временами, где было легко пристать к берегу, пирога причаливала. Гедеон Спилетт, Герберт и Пенкрофф, предшествуемые Топом, с ружьями в руках отправлялись в лес. Не говоря о дичи, здесь можно было встретить много полезных растений, которыми не следовало пренебрегать, и молодой натуралист нашел многое, чего желал. Между прочим, он открыл нечто вроде дикого шпината и многочисленные образцы крестоцветных, которые легко было разводить и около Гранитного дворца, а именно: кресс, редьку, репу и, наконец, маленькие ветвистые стебельки, покрытые волосками, высотой около метра, доставлявшие зернышки коричневого цвета.

— Знаешь ли ты, что это за растение? — спросил {223} Герберт моряка, подавая ему один из вырванных стебельков.

— Табак! — воскликнул Пенкрофф, очевидно, видевший это дорогое его сердцу растение только в кисетах и трубках.

— Нет, Пенкрофф! — заметил Герберт.— Это не табак, а горчица.

— Убирайся со своей горчицей,— ответил Пенкрофф,— но если случайно наткнешься на табак, хотя бы на один листочек, не проходи мимо.

— Правда? — вскрикнул Пенкрофф.— В этот день на нашем острове поистине ни в чем не будет недостатка!

Все полезные растения были осторожно вырваны из земли и перенесены на пирогу, в которой оставался Кир Смитт, погруженный в свои размышления.

Гедеон Спилетт, Герберт и Пенкрофф причаливали не раз то к одному, то к другому берегу реки. Надо заметить, что левый берег значительно отложе и менее лесист, нежели правый.

Инженер, следя за показаниями стрелки карманной бусоли, мог удостовериться, что направление русла реки, начиная от первого поворота, шло сперва на юго-запад, а затем на северо-восток. Но было основание предполагать, что выше река Милосердия еще раз меняет это направление и далее идет на северо-запад к горе Франклина, откуда она, вероятно, и берет свое начало.

Во время одной из лесных экскурсий Гедеону Спилетту удалось поймать живьем две пары птиц из семейства куриных. Эти птицы обладали тонкими и длинными клювами, длинными шеями, короткими крыльями и не имели хвоста. Герберт назвал их „тинамусами”. Поселенцы решили сделать пленников первыми обитателями будущего птичьего двора.

До сих пор ружья молчали, и первый выстрел, который раздался в этом лесу Дальнего Запада, был вызван пролетом весьма красивой птицы, похожей на мартына-рыболова.

— А я узнал!..— воскликнул Пенкрофф, совершенно случайно выстрелив.

— Что вы узнали? — спросил его корреспондент.

Это был, действительно, жакамар,— красивая птица, черные перья которой отливали металлическим блеском. Несколько дробинок подбили птице крыло, она упала на землю, но была найдена Топом и доставлена им на пирогу. Вскоре Герберту удалось одним выстрелом положить чуть ли не дюжину маленьких попугайчиков. Попугайчики очень походили на ползунов — они были величиною с голубя, зеленого оперения с ярко-малиновыми крыльями и большим прямым хохолком с белой каемкой. Попугайчики оказались вкуснее жакамара, мясо которого довольно жестко. Но Пенкрофф был другого мнения, и его трудно было разубедить в том, что он убил не царя съедобных птиц.

Уже наступил одиннадцатый час утра, когда пирога достигла второго поворота реки, пройдя от ее устья почти пять миль. Здесь исследователи решили остановиться и позавтракать. Привал под тенью огромных красивых деревьев продолжался полчаса.

Здесь река имела все те же шестьдесят-семьдесят футов ширины при глубине шесть-семь футов. Инженер заметил, что в реку Милосердия впадало с обеих сторон множество притоков, но все эти притоки, несмотря на свою многоводность, были в сущности ручьями, по которым нельзя было и думать плыть в лодке. Лес продолжал тянуться по обоим берегам, насколько позволял видеть глаз в просвете реки, и, вероятно, составлял одну лесную площадь Дальнего Запада. Однако на всем исследованном поселенцами новом месте нигде не пришлось им встретить ни малейших следов пребывания человека; нигде топор дровосека не прикасался к этим деревьям, нигде нож не разрезал сеть лиан, путавшихся между стволами деревьев и среди ветвистых кустарников. Можно было предположить, что если потерпевшие крушение высадились на острове, то они еще не покидали побережья, и искать их следов в лесной чаще — напрасный труд.

Поэтому Кир Смитт желал как можно скорее достигнуть западного берега острова Линкольн, до которого от места их стоянки, по его обстоятельному вычислению, было не меньше пяти миль. Желание инженера вполне разделяли его товарищи, которые спешили оказать помощь потерпевшим крушение, {225} поэтому после коротких сборов поселенцы снова тронулись в путь. Река в этом месте делала поворот не к западному берегу острова, а к северо-западу, к горе Франклина; несмотря на это, поселенцы решили плыть по реке и не покидать пироги до тех пор, пока это будет возможно. Плывя по реке, они не только сберегали свои силы, но и выигрывали время, потому что идя прямо через лес, им пришлось бы прокладывать дорогу топором сквозь густую чащу.

Однако вскоре влияние прилива на течение реки прекратилось, и действительно, наступало время отлива, пришлось приняться за весла. Наб и Герберт заняли свои места; Пенкрофф стал усерднее работать кормовым веслом, и пирога продолжала продвигаться вверх по реке.

Лес уже был не тот и заметно начал редеть на правом берегу реки, то есть на северной стороне лесов Дальнего Запада. Деревья росли уже не так густо, а местами попадались даже прогалины, на которых стояли одиночные деревья. Зато здесь, благодаря этому простору, свободному доступу света и воздуха, деревья поражали своими громадными размерами и роскошной листвой.

Какие типичные представители флоры этого пояса! Ботаник при одном виде этой чудной растительности, не колеблясь, определил бы параллель острова Линкольн.

Действительно, это были эвкалипты, исполины подтропического пояса, одной породы с эвкалиптами Австралии и Новой Зеландии; и те и другие растут под одним градусом широты. Некоторые из этих деревьев подымались на высоту двухсот футов. Стволы их на высоте человеческого роста от земли имели двадцать футов в обхвате, а кора с выступившей на ней сеткой душистой смолы была толщиной в полфута. Трудно себе представить что-нибудь более красивое и в то же время более оригинальное этих красивейших представителей семейства миртовых, с листвой, обращенной к солнцу.

Почва, где росли эвкалипты, была покрыта свежей травой и кустарниками, из которых вырывались стаи маленьких птичек, сверкающих на солнце всевозможными цветами и металлическими отблесками. {226}

— Вот так деревья! — восклицал Наб.— Не годятся ли они на что-нибудь?

— Пфу! — воскликнул в ответ Пенкрофф.— Великаны-деревья так же, как и великаны-люди, годятся на то только, чтобы их показывать на ярмарках.

— Вы ошибаетесь, Пенкрофф,— заметил Гедеон Спилетт,— на эвкалипты в последнее время большой спрос, они идут на разные изделия.

— А я добавлю,— сказал Герберт,— что эвкалипты принадлежат к семейству, насчитывающему множество полезных пород, так например: гуява, дающая плоды вроде груш, гвоздичное дерево, гранатовое дерево — производят гвоздичное масло и гранаты; Eugenia caulilora, из плодов которой выделывается вино; мирт ugni, доставляющий приятный напиток с большим содержанием спирта, мирт Caryophyllus, кора которого в продаже известна под названием корицы; обыкновенный мирт, ягоды которого доставляют обыкновенный перец; eucalyptus robusta, доставляющей нечто, похожее на манну и притом отличного вкуса; eucalyptus Gunei, перебродивший сок которого дает напиток вроде пива, наконец, все деревья, известные под общим названием „хлебных деревьев” и „железных деревьев”, также принадлежащих к семейству миртовых, которых насчитывают сорок шесть родов и тысячу триста видов.

Никто не прерывал коротенькой лекции юного ботаника, слушая его с увлечением. Кир Смитт слушал, улыбаясь, а Пенкрофф с горделивым выражением на лице.

— Отменно, Герберт,— воскликнул моряк,— но я полагаю, что не все же эти эвкалипты исполины?

— Значит,— сказал Пенкрофф,— я был прав, когда утверждал, что великаны никуда не годны.

— Нет, вы ошибаетесь, Пенкрофф,— заметил инженер,— и как раз эти великаны, под тенью которых мы укрываемся, приносят большую пользу.

— Они, если можно так выразиться, дезинфицируют воздух той местности, где растут. Знаете вы, как называют эти деревья в Автралии и Новой Зеландии?

— Как раз наоборот. Они предохраняют от заболевания лихорадкой.

— Я это сейчас запишу! — воскликнул корреспондент.

— Запишите, любезнейший Спилетт. Полагают, что эвкалипты нейтрализуют вредное влияние болотных миазм. В этом отношении они испытаны были в некоторых местах на юге Европы и на севере Африки, где свирепствовали лихорадки, и результаты получались весьма благоприятные. Там, где миртовые деревья разрослись в значительные рощи и леса, лихорадки совсем прекратились. Этот факт не подлежит ни малейшему сомнению, и нам, колонистам острова Линкольн, это на руку.

— Ай, да остров! Отменный остров! — воскликнул моряк.— Все, что надо, на нем есть, только одного...

— Все будет со временем, Пенкрофф,— ответил Кир Смитт,— будьте уверены, все со временем найдется. А теперь примемся за весла.

Пирога понеслась вверх по реке и плыла еще по меньшей мере две мили между сплошной стеной эвкалиптов.

Русло реки было довольно извилисто; во многих местах попадались заросли водорослей, и хотя реже, но попадались утесы с острыми ребрами; все это сильно затрудняло плавание. Вскоре действовать веслами нельзя было, и Пенкрофф принялся работать шестом. Река становилась все мельче, и с минуты на минуту можно было опасаться сесть на мель. К этому времени солнце стало склоняться к горизонту, и тени удлиняться. Было очевидно, что в этот день им не удастся достигнуть западного берега, почему Кир Смитт решил ночевать в лесу, избрав для ночлега то место, где пирогу задержит мелководье. По его соображению, они находились в пяти, много шести милях от Западного берега и пройти это расстояние по лесистой местности ночью он считал ничем не оправдываемым риском.

Пирога медленно, отталкиваемая шестом, продолжала продвигаться. Лес становился все гуще и гуще; Пенкроффу показалось, что невдалеке от берега промелькнула стая обезьян, и он не ошибся.

Вскоре эти четверорукие стали выскакивать на {228} самый берег и, останавливаясь невдалеке от пирог, безбоязненно и с любопытством разглядывали поселенцев. С шлюпки легко было застрелить несколько обезьян, но инженер воспротивился этому бесполезному убийству, на которое покушался пылкий Пенкрофф. И помимо бесполезного убийства, стрелять по обезьянам запрещала и осторожность: эти обезьяны, принадлежащие к крупной породе, благодаря своей силе и ловкости, будучи раздражены, могли быть очень опасны.

Вскоре плавание по реке Милосердия стало весьма затруднительным, потому что течение реки загромождалось все более зарослями и камнями, и оно уже начинало пробиваться между контрфорсами горы Франклина.

— Через четверть часа придется остановиться,— сказал моряк.

— Хорошо,— ответил инженер,— остановимся и займемся устройством ночлега.

— А на каком расстоянии от нас Гранитный дворец? — спросил Гедеон Спилетт.

— Примерно, в семи милях,— ответил инженер,— принимая во внимание извилистость реки и ее направление к северо-западу.

— Пока еще есть, но завтра с раннего утра мы оставим здесь пирогу, отправимся через лес напрямик к западному берегу и дойдем часа через два, так что в нашем распоряжении для исследования этой части острова останется целый день.

Вскоре пирога стала задевать каменистое дно реки, ширина которой в этом месте не превышала двадцати футов. Деревья, сплетаясь ветвями, образовали свод из зелени, окутывая реку мраком. Послышался невдалеке шум водопада, очевидно, что в нескольких сотнях шагов дальше реку запруживала какая-то естественная преграда.

И действительно, при последнем повороте реки, сквозь зеленую листву, показался водопад. В то же время лодка сильно ударилась о дно реки. Спустя минуту исследователи уже были на берегу и привязали пирогу к стволу дерева на правом берегу.

Было около пяти часов вечера. Последние лучи заходящего солнца пробивались сквозь листву деревьев {229} и падали светлыми пятнами на водопад, водяная пыль которого играла всеми цветами радуги. Далее река исчезала в густых зарослях, где, по всей вероятности, она и брала свое начало.

Место, где высадились поселенцы, весьма им понравилось, они решили здесь переночевать и первым делом развели огонь под группой гигантских каркасов, на ветвях которых, в случае надобности, можно было и устроиться на ночь.

ГЛАВА IV

По дороге к берегу.— Стаи четвероруких.— Новый поток.— Почему не заметно влияния прилива? — Лес, вместо берега.— Мыс Рептилия.— Гедеон Спилетт завидует Герберту.— Бамбуковая петарда.

Было шесть часов утра, когда поселенцы после первого завтрака отправились в путь, намереваясь кратчайшей дорогой добраться до западного берега острова. Во сколько времени могли они совершить этот переход? По мнению Кира Смитта, в два часа, но это зависело и от обстоятельств, которых предвидеть нельзя. Эта часть леса Дальнего Запада густо заросла деревьями самых различных пород и частым кустарником. По всей вероятности, придется прола-гать дорогу с топором в руках, так как деревья, кустарники и даже травы настолько крепко переплетены и связаны цепкими лианами, что пробираться сквозь такую чашу будет крайне утомительно, а кроме того, надо все время держаться настороже, если хищники действительно водятся в этом лесу.

Поселенцы покинули бивуак, предварительно убедившись, что пирога прочно привязана. Пенкрофф и Наб захватили с собою провизию, которой должно было хватить на три дня. Исследователи не рассчитывали на охоту, и Кир Смитт просил даже не стрелять, чтобы преждевременными выстрелами не выдать своего присутствия в окрестностях побережья.

Первые удары топора пришлись на густые заросли {230} мастикового дерева. Кир Смитт с бусолью в руках указывал направление.

В этих местах лес состоял из деревьев, большинство которых уже встречалось в окрестностях озера и на плато Далекого Вида. Это были дугласы, казаурины, камедные деревья, эвкалипты, чибискусы, кедры и другие породы, по большей части низкоствольные, так как густота леса не давала им развиться. Поселенцы могли продвигаться вперед весьма медленно, местами буквально шаг за шагом, и все время должны были прочищать дорогу топорами и ножами. Инженер, продолжая указывать направление, в то же время измышляй более легкий способ провести эту дорогу до Красного ручья.

С самого начала экскурсии поселенцы все время спускались по низким покатостям и шли по совершенно сухой почве, хотя, судя по роскошной растительности, можно было предположить, что тут находятся или подземные потоки, или близкий источник какого-нибудь ручья.

Пробираясь через лес, поселенцы снова встретили несколько групп обезьян, которые с любопытством осматривали совершенно незнакомых им гостей. Гедеон Спилетт шутя спрашивал, не смотрят ли эти ловкие и сильные четверорукие на него и его товарищей, как на своих выродившихся собратьев? И, говоря откровенно, когда наших пешеходов на каждом шагу задерживали кустарники, лианы, деревья,— они являлись весьма жалкими в сравнении с этими проворными животными, которые смело и ловко перепрыгивали с ветки на ветку и не останавливались ни перед какими препятствиями. Обезьян было очень много, но, к счастью, они не проявляли враждебных намерений.

Кроме обезьян поселенцы встретили в лесу диких свиней, агути, кенгуру и прочих грызунов, в которых Пенкрофф с превеликим удовольствием послал бы несколько зарядов свинца.

— Но,— говорил он,— охота пока запрещена! А потому прыгайте, скачите, мои друзья, и улепетывайте. А вот на обратном пути, мы вас попросим на два слова.

В половине десятого поселенцы, продолжавшие двигаться в юго-западном направлении, неожиданно {231} встретили загораживающий им путь ручей, шириною от тридцати до сорока футов, который быстро катил свои воды и с рокотом переливал их через грады камней, усеявших его русло. Несмотря на свои незначительные размеры, ручей оказался многоводным, но совершенно не пригодным для плавания по нему.

— Нет! — возразил Герберт.— Это только ручей, и мы можем переправиться вплавь.

— Зачем,— ответил Кир Смитт,— несомненно, ручей впадает в море. Держась левого берега, мы дойдем до берега моря. В путь!

— Одну минуту,— задержал корреспондент.— А название ручью, мои друзья, иначе в нашей географии окажется белое пятно.

— Назови ты его, милое дитя! — сказал инженер, обращаясь к юноше.

— Я думаю это отложить до тех пор, пока мы его не исследуем до самого устья,— ответил Герберт.

— Так! — согласился Кир Смитт.— Не будем останавливаться, идем!

— Если охота запрещена, то это не касается рыбной ловли,— продолжал моряк.

— Мы не можем терять времени,— ответил инженер.

— Всего каких-нибудь жалких пять минут,— возразил Пенкрофф.— Всего пять минут, я прошу это в интересах нашего завтрака.

И Пенкрофф лег на берег ручья у самой воды, запустил в нее руки и скоро натаскал несколько дюжин крупных раков.

— Вот так дело! — воскликнул Наб идя по пятам своего друга.— Э, да сколько их тут.

— Я ведь говорил, что, кроме табака, на нашем острове все есть,— проговорил Пенкрофф, тяжело вздыхая.

Однако не понадобилось и пяти минут, чтобы запастись свежей провизией к завтраку, потому что раки кишмя кишели в ручье. Добычу положили в мешок и снова двинулись в путь.

Идти по берегу ручья было несравненно легче. Оба {232} берега имели тот же вид девственного леса, и нигде не обнаруживали ни малейших признаков присутствия человека. Время от времени попадались только следы крупных животных, которые, вероятно, пользовались ручьем как водопоем. Все указывало, что сюда не ступала нога человека и что не в этой местности Дальнего Запада маленький пекари заполучил дробинку, за которую Пенкрофф чуть не поплатился зубом.

Осматривая ручей, быстро стремившийся к морю, Кир Смитт, к удивлению своему, пришел к заключению, что он ошибся, и они гораздо дальше от западного берега, чем он думал. К этому времени прилив должен был быть достаточно силен, чтобы залить береговую полосу и гнать воду назад в ручей, если бы его устье находилось на расстоянии не более трех миль от моря, как это предполагал инженер и как это было в действительности. Но ничего подобного пока не было заметно, и ручей по-прежнему продолжал также быстро катить свои воды к морю по естественному склону русла. Кир Смитт недоумевал, не находя объяснения этому явлению, и с озабоченным видом то и дело посматривал на бусоль, точно ожидая, чтобы ручей повернул свое течение к середине лесов Дальнего Запада.

Между тем ручей становился все шире и шире, и воды его текли спокойнее. Деревья на правом берегу росли так же густо, как и на левом и не закрывали тесной стеной все лежащее впереди пространство; эта лесная масса была пустынна, так как Топ не лаял, а между тем чуткое животное, конечно, дало бы знать о присутствии животного или человека поблизости ручья.

Был одиннадцатый час, когда Герберт, шедший впереди, внезапно остановился и, к величайшему изумлению Кира Смитта, вскрикнул:

И действительно, спустя три-четыре минуты перед поселенцами, остановившимися у опушки леса, развернулось западное побережье острова.

Но какой контраст представлял этот берег по сравнению с восточным, на который их выбросило! Ни гранитной стены, ни рифов, отсутствовал даже плоский песчаный берег! Сплошной лес тянулся до {233} самого берега, и подступившие вплотную к самой его окраине деревья как бы выходили из пенистых волн. Берег здесь был какой-то особенный, не обычный для природы острова: не было ни широкого песчаного побережья, заливаемого приливами и обнажаемого отливами, ни утесов, вдающихся в море мысами. Взамен всего этого — прекрасная лесная опушка из самых красивейших деревьев в мире. Берег здесь был настолько высок, что его не могли достичь никакие волны прилива, и на плодоносной почве, лежащей на гранитном основании, деревья росли так же густо и так же прочно, как и в чаще, внутри лесов Дальнего Запада.

Поселенцы подошли к незначительной бухточке, тесной и для двух барок, которая, собственно, и была до известной степени устьем ручья,— до известной степени потому, что воды ручья, вместо того чтобы вливаться в море по покатому ложу, падали каскадами с высоты более сорока футов. Теперь Киру Смитту сразу стало ясно, почему во время прилива в верховье ручья не замечалось никакой перемены в течении. Приливы Тихого океана даже при maximum'e поднятия воды никогда не могли достигнуть русла. С общего соглашения ручей был назван FaUs-reker, то есть рекой Водопада.

Далее к северу опушка леса тянулась на расстоянии не менее двух миль, затем деревья заметно редели, и за ними ясно виднелись вдали весьма живописные высоты, идущие в направлении от севера к югу. Все прибрежье от реки Водопада до мыса Рептилии представлялось зеленеющей массой или стеной зелени, придвинутой к самой воде.

Предстояло произвести исследование именно этой части острова, так как потерпевшие крушение — если таковые были,— могли только здесь найти убежище; другой берег представлял бесплодную пустыню.

Погода стояла прекрасная, небо было безоблачно, и с утеса, на котором Наб и Пенкрофф готовили завтрак, можно было видеть на большое расстояние. Горизонт был совершенно чист, и нигде не белелся ни один парус; по берегу на всем его протяжении, доступном глазу наблюдателя, не было видно ни одной лодчонки, никаких обломков судна, прибитых к берегу {234} волнами. Однако Кир Смитт заявил, что он только тогда категорически выскажет свое мнение по этому поводу, когда им будет исследовано все побережье Змеиного полуострова.

В половине двенадцатого по окончании завтрака все снова отправились на дальнейшие исследования. Вместо того чтобы пробираться по гребням утесов или брести по песчаному берегу, поселенцы пошли лесом.

Расстояние, отделявшее устье реки Водопада от мыса Рептилии, составляло около двенадцати миль. Обычно такая ходьба заняла бы четыре часа, но для исследователей потребовалось вдвое больше времени, потому что им приходилось постоянно обходить деревья, вырубать кустарники и перерубать лианы, не говоря уже об извилистости самого берега, контуру которого они следовали.

И на этом расстоянии нигде и ничто не обнаруживало недавнего крушения. Если Гедеон Спилетт и указывал на то, что волны могли все унести в открытое море, то тем не менее нельзя было это предположение возводить в совершившийся факт, и приходилось продолжать исследование.

Было уже пять часов, а до оконечности Змеиного полуострова оставалось еще две мили. Следовательно, когда исследователи дойдут до мыса Рептилии, они уже не будут иметь времени возвратиться до захода солнца на бивуак, устроенный ими у истоков реки Милосердия, и им придется ночевать на самом мысе. В провизии пока недостатка не было; и хотя они и не встречали в этой местности ни одного четвероногого, зато пернатые водились здесь в изобилии: жа-камары, каракасы, глухари, лорисы, маленькие попугайчики, разноцветные какаду, фазаны и голуби стаями кружились в воздухе и порхали с ветки на ветку. Положительно нельзя было найти ни одного дерева, на котором не было бы гнезд или около которого не хлопотали бы его крылатые обитатели, оглашая воздух громкими криками.

Около семи часов вечера поселенцы, сильно утомленные ходьбой, достигли мыса Рептилии, образующего род завитка, причудливо изрезанного морскими волками.

Здесь кончался береговой лес полуострова, и прибрежье далее принимало обычный вид морских берегов {235} с утесами, рифами и песчаными отмелями. Могло быть, что здесь где-нибудь между утесами и находились какие-либо остатки разбитого судна, но ночь уже наступала, и приходилось отложить исследование этого берега до следующего дня.

Пенкрофф и Герберт немедленно принялись разыскивать место для ночлега. Осматривая лесную опушку, юноша заметил среди деревьев густые заросли бамбука.

— Вот это прекрасно! — воскликнул он.— Какое драгоценное открытие!

— Драгоценное? — сказал в вопросительном тоне Пенкрофф.

— Конечно,— ответил Герберт,— не считая того, что бамбуковая кора, расщепленная на тонкие пластинки идет на плетенье корзин; что она, будучи размочена и обращена в особую массу, служит для выделки китайской бумаги; что из бамбуковых стволов выделывают палки, мундштуки, трубы для проведения воды и различную легкую мебель; что бамбуковые большие деревья представляют прекрасный строительный материал, легкий, прочный и не поддающийся порче от насекомых; затем, что разрезав поперек на куски ствол и сохранив внутренность колена, то есть поперечную перегородку, китайцы выделывают удобные чаши,— мало этого...

— Я тебе скажу, что в Индии бамбуки едят вместо спаржи.

— Тридцатифутовая спаржа, недурно! — воскликнул моряк, перебивая юношу.— И она вкусна?

— Восхитительна,— ответил Герберт,— но только едят не тридцатифутовые стволы, а молодые побеги.

— Тогда бамбук заслуживает уважения! — радостно воскликнул моряк.

— Затем сердцевина бамбука, маринованная в уксусе, составляет прекрасный салат и приправу.

— Наконец, бамбук способен выделять сахаристую жидкость, из которой можно приготовить весьма приятный напиток.

— Нет, он в качестве табака не пригоден, мой бедный Пенкрофф!

Герберт и Пенкрофф вскоре нашли удобное место для ночлега. Прибрежные скалы, открытые действию морских волн и ветров, имели много пещер и углублений вроде ниш, где поселенцы могли бы укрыться от непогоды. Но в ту самую минуту, когда они уже стали входить в одну из пещер, оттуда раздалось громкое рычанье.

— Назад! — крикнул Пенкрофф.— У нас ружья заряжены дробью, а звери так рычат, что дробью их так же проймешь, как крупинками саго.

И Пенкрофф, схватив за руку Герберта, оттащил его от входа в пещеру, в котором тотчас же показалось восхитительное животное.

Это был ягуар, почти такого же роста, как и его азиатские соплеменники, а это значит, что он был длиною от головы до хвоста более пяти футов. Его рыже-бурая шерсть была испещрена радами правильно расположенных черных пятен и резко отличалась от белого брюха. Герберт узнал в этом свирепом животном соперника тигра, несравненно более опасного, чем кугуар, который достоин быть соперником только волка.

Ягуар приближался, оглядываясь; его шерсть ощетинилась, глаза загорелись; казалось, он не впервые встречает человека.

В этот момент Гедеон Спилетт только что обошел высокие скалы; Герберт, полагая, что он не заметил зверя, хотел броситься к нему и предупредить, но Гедеон Спилетт, сделав юноше знак рукой, продолжал идти. Он уже охотился на тигров, и теперь, не доходя шагов десять до зверя, остановился как вкопанный, и стал целиться; ни один мускул не дрожал у него.

Ягуар весь подобрался и бросился на охотников, но во время скачка пуля попала ему между глаз, и он упал замертво.

Герберт и Пенкрофф кинулись к ягуару. Наб и Кир Смитт тоже подбежали к животному, и все несколько минут любовались трупом ягуара, шкура которого вскоре будет висеть в большом зале Гранитного дворца для украшения. {237}

— А, мистер Спилетт! Я вам завидую и восхищаюсь вами! — воскликнул Герберт в порыве весьма понятной радости.

— Да ведь и ты мог бы это сделать,— ответил корреспондент.

— Вообрази себе, Герберт, что ягуар — заяц, и будь уверен, что ты убьешь его самым простым образом.

— Отменно! — радостно воскликнул Пенкрофф,— убить ягуара все равно, что зайца.

— А теперь,— сказал Гедеон Спилетт,— так как ягуар покинул свое логовище, я не вижу причины, друзья мои, почему им не воспользоваться.

— Но могут прийти другие! — заметил Пенкрофф.

— Достаточно зажечь огонь у входа в пещеру,— сказал Гедеон Спилетт,— и не один из них не осмелится переступить порог.

— Итак, вступаем в логовище ягуаров! — вскрикнул моряк и потащил за собой убитого зверя.

Поселенцы направились к покинутому логовищу и там, в то время, когда Наб сдирал шкуру с ягуара, завалили вход в пещеру большим количеством хвороста, набранного поблизости.

Кир Смитт, встретив также неподалеку росший бамбук, нарезал его молодых стеблей и сложил их вместе в заготовленный для костра хворост.

Затем поселенцы стали устраиваться на ночлег в пещере, песчаный пол которой был весь усеян костями. Они зарядили ружья на случай неожиданного нападения и сели ужинать. Перед тем, как лечь спать, куча хвороста, сложенного у входа в пещеру, была подожжена.

И почти тотчас же раздалась настоящая ружейная пальба. Это затрещали, словно фейерверочные бураки, охваченные пламенем молодые стволы бамбука. И одного этого треска было достаточно, чтобы напугать и разогнать самых храбрых хищников.

И в настоящем случае это средство не явилось открытием даровитого инженера, а как пишет Марко Поло, татары Центральной Азии практикуют это средство с незапамятных времен для защиты своих кочевий от нападения хищных животных.

ГЛАВА V

Предложение вернуться назад по южному побережью.— Очертания берега.— Поиски.— Находка в воздухе.— Открытие маленького естественного порта.— В полночь на берегу реки Милосердия.

Кир Смитт и его товарищи проспали всю ночь как сурки, в пещере, которая им досталась от ягуара.

С восходом солнца все были на берегу, на самой оконечности мыса, где перед ними расстилалась вся местность. Кир Смитт окончательно мог удостовериться, что нигде не было видно ни одного паруса, ни остова судна, и даже в подзорную трубу нельзя было заметить подозрительной точки.

Точно так же ничего не было видно и на берегу, по крайней мере, в той части, которую можно было обозревать на протяжении трех миль по направлению к югу, так как даже море обрисовывало залив, и уже в самой оконечности Змеиного полуострова мыс Коготь укрывался за высокими утесами.

Теперь предстояло исследовать скрытое от взора южное побережье острова. Но когда произвести это исследование? Не начать ли сейчас и посвятить этому весь день 2 ноября?

Это не входило в первоначальную программу. Действительно, когда пирога покинула исток реки Милосердия, было условлено, что после осмотра, они возвратятся прежней дорогой в Гранитный дворец.

Сначала инженер полагал, что западный берег может предоставить убежище какому-либо судну, потерпевшему крушение, но с того времени, когда поселенцы убедились, что берег далеко не гостеприимен, они отказались от исследования его и стали искать на южном берегу то, что не могли найти на западном.

Продолжать исследование предложил Гедеон Спилетт и вести его до тех пор, пока вопрос о кораблекрушении совершенно не выяснится.

— Как велико расстояние между оконечностью полуострова и мысом Коготь? — обратился корреспондент к Киру Смитту.

— Принимая во внимание извилистое очертание берега,— ответил тот,— я полагаю, что оно будет около тридцати миль.

— Тридцать миль! — воскликнул Гедеон Спилетт,— {239} Предстоит хороший поход на целый день. Я полагаю, что нам придется вернуться в Гранитный дворец по южному берегу.

— Но от мыса Коготь,— заметил Герберт,— до Гранитного дворца предстоит пройти еще десять миль,

— Итого — нам предстоит сделать сорок миль,— сказал Гедеон Спилетт,— это весьма приличное расстояние! Что же, это ничего не значит, зато мы осмотрим незнакомый нам берег, и нам не придется снова отправляться на это исследование.

— Совершенно верно! — заметил Пенкрофф.— Но как же быть с пирогой?

— Пирога уже пробыла целый день у истоков реки,— возразил Гедеон Спилетт,— что же ей мешает пробыть там еще двое суток! До сих пор мы не можем пожаловаться, что на острове водятся воры.

— Однако,— возразил моряк, вспоминая историю с черепахой,— я далеко не так доверчив к нашему острову.

— Черепаха! Черепаха! — проворчал корреспондент.— Разве вы не знаете, что ее украло море?

Очевидно, он хотел что-то сказать, так как открыл уже рот, но так и не договорил.

— Что же ты хочешь сказать, Наб,— обратился к нему инженер.

— Если мы вернемся по берегу, направляясь к мысу Коготь,— ответил Наб,— то, обогнув этот мыс, мы будем отрезаны...

— Рекою Милосердия. Он совершенно прав,— согласился Герберт,— и за отсутствием моста и лодки, мы не в состоянии будем ее перейти.

— Это не совсем так,— возразил моряк,— мы можем переправиться через нее на связанных между собой стволах.

— Да и плот можно сколотить,— сказал Гедеон Спилетт,— но нам необходимо на реке устроить мост, если мы желаем иметь постоянное сообщение с Дальним Западом.

— Мост! — воскликнул Пенкрофф.— Прекрасно! Разве мистер Кир Смитт не инженер и не мастер своего дела? Понадобится, и мост будет построен. А пока, что касается переправы на тот берег в сегодняшний вечер {240} и притом так, чтобы не принимать даже ножной ванны, то я это беру на себя. У нас провизии хватит еще на один день, и это главное, да помимо того, дичь может встретиться и по дороге. Итак, в путь!

Предложение корреспондента, столь решительно поддержанное Пенкроффом, было единодушно принято, так как все они желали скорее покончить с тревожившими их сомнениями и недоразумениями. С осмотром южного берега по направлению к мысу Коготь все побережье острова Линкольн было бы исследовано. Надо было не задерживаться, так как переход в сорок миль весьма продолжителен, а возвратиться в Гранитный дворец необходимо было до наступления ночи.

В шесть часов утра маленький отряд выступил в путь. Ружья были заряжены пулями на случай опасной встречи с животным о четырех или двух ногах, и Топ возглавил шествие, получив приказание обыскать опушку леса.

Начиная с оконечности мыса, который обрисовывал хвост полуострова, берег закруглялся на расстоянии пяти миль. Это расстояние было скоро пройдено, но несмотря на самые тщательные расследования, нигде не встречалось ни малейших следов недавней или давней высадки, ничего, что бы выбросило на берег море, никаких признаков, что здесь располагались лагерем,— ни пепла погасшего костра, ни отпечатка человеческой ноги.

Поселенцы дошли до угла, откуда берег уже шел в направлении к северу-востоку и затем к востоку, образуя залив Вашингтона; теперь все южное побережье было у них на виду. В двадцати милях расстояния берег оканчивался мысом Коготь, который смутно обрисовывался в утреннем тумане и мираже, который представлял его висящим в воздухе. Начиная от того места, где находились исследователи, и вся местность, прилегающая к продолжению берега залива, постепенно подымалась внутрь острова и представляла собой широкую и весьма однообразную равнину, окаймленную на заднем плане длинной полосой леса. Сам берег был изрезан выемками и прихотливо выдвигал в море голые утесы, еще далее — сгруппировавшиеся в живописном беспорядке несколько черных скал завершали мыс Коготь. {241}

Такова была эта часть острова, которую поселенцы посетили в первый раз, и какой она им представилась с первого взгляда.

— Если бы какой-нибудь корабль решился здесь пристать,— заметил моряк,— он бы раньше разбился вдребезги и погиб... Смотрите, впереди длинные рады мелей, за ними ряд подводных камней. Вот так берег, нечего сказать.

— Но если бы корабль и разбился, от него все-таки осталось бы что-нибудь,— заметил корреспондент.

— Разве жалкие обломки, которые застряли бы в мелях,— пояснил Пенкрофф.

— Потому что такие мели опаснее скал, мистер Спилетт; они задерживают и поглощают все, что к ним подплывает. Достаточно каких-нибудь трех или четырех дней, чтобы они поглотили целиком корабль в несколько сот тонн вместимостью.

— Следовательно, Пенкрофф,— заключил инженер,— если какое-нибудь судно погибло на этих мелях, то нечего и искать следов крушения. Значит, мы ничего здесь не найдем?

— Ну, это не совсем так, мистер Смитт,— ответил моряк.— Кое-что может и встретиться. Судно-то затянет, это вне сомнения, но кое-какие обломки и часть легкого груза волны могут подхватить и выбросить на берег; обломки мачт, рангоута волны зачастую выбрасывают на берег.

— В таком случае остается лишь продолжать поиски,— заявил инженер.

Около часа пополудни исследователи достигли той части залива, где она всего глубже врезалась в остров, следовательно, прошли около двадцати миль. Здесь они сделали привал, чтобы позавтракать.

Отсюда продолжался уже весьма извилистый берег. Он весь был искромсан причудливыми выемками и усеян рядами капризно разбросанных камней, которые переходили в рифы и во время отлива обнажались. Морские волны бурлили и, разбиваясь о края утесов, покрывались пеной. С этого пункта до мыса Коготь берег шел постепенно сужаясь, между каменной грядой с одной стороны и лесной опушкой с другой.

Чем дальше, тем путь становился затруднительнее, {242} так как берег все более и более загромождался утесами, скалами и камнями. Гранитная стена поднималась все выше и выше и загораживала росшие за ней деревья, о существовании которых говорили только видневшиеся зеленые верхушки их.

Привал продолжался не более получаса. Выступив в путь, поселенцы продолжали тщательно отыскивать по всему побережью какие-либо признаки происшедшего поблизости кораблекрушения, не оставляя без осмотра ни одного утеса. Пенкрофф и Наб решались даже пробираться до бурунов, когда им казалось, что они видели нечто подозрительное, но все это оказывалось теми же рифами. Во всяком случае, они могли констатировать, что берег и море здесь изобилуют раковинами, животными, которые съедобны, чем и можно было воспользоваться с того времени, когда будет устроено сообщение между обоими берегами реки Милосердия и когда у них появятся лучшие перевозочные средства.

Таким образом, им не пришлось встретить никаких следов крушения. А между тем, если бы оно, действительно, произошло поблизости от этих мест, то они бы нашли, если не остов судна, то, по крайней мере, обломки судна которые были бы выкинуты на берег так же, как был выкинут и ящик, найденный в двадцати милях отсюда. Однако нигде ничего не нашлось.

Около трех часов Кир Смитт с товарищами подошли к маленькой закрытой бухте, которая не представляла собой устья какой-нибудь реки. Эта бухточка образовывала маленькую и узенькую естественную гавань, совершенно незаметную с моря, так как ее скрывали рифы.

Там, где она углублялась в берег, ее скалистая окраина была разрыта, и по изрытому, покатому склону утеса можно было пробраться на верхнюю площадку, отстоявшую милях в десяти от мыса Коготь и в четырех милях от плато Далекого Вида.

Гедеон Спилетт предложил товарищам здесь остановиться и немного подкрепить себя пищей. Предложение было принято охотно, так как долгая ходьба у всех возбудила сильный аппетит, и хотя час был не обеденный, но никто с этим не считался. Расположившись у подножья группы морских сосен, поселенцы стали усерднейшим образом уничтожать остатки {243} провизии, которые Наб едва успевал вытаскивать из мешка.

Площадка возвышалась над уровнем моря футов на пятьдесят или шестьдесят. Отсюда открывался широкий кругозор, и даже видна была бухта Союза; но островок и плато Далекого Вида скрывала возвышенная лесистая местность.

Инженер еще раз осмотрел в подзорную трубу чуть ли не каждую точку всей полукруглой линии, по которой сливалось небо с землей, но никакого судна не увидел. Он также тщательно осмотрел все побережье до крайних пределов, доступных осмотру,— и здесь нигде никаких следов высадки потерпевших крушение не встретил.

— Приходится покончить с поисками,— сказал инженер,— и утешиться той мыслью, что никто не оспаривает у нас владение островом Линкольн.

— А дробинка,— заметил Герберт,— ведь это не воображаемая дробинка, надеюсь.

— О нет, тысячу чертей, нет! — воскликнул Пенкрофф.— Какая там воображаемая, когда я чуть не сломал коренной зуб!

— К какому же мы должны прийти заключению? — спросил Гедеон Спилетт.

— А к такому,— ответил инженер,— что три месяца тому назад какой-то корабль вольно или невольно подошел к...

— Что вы говорите, мистер Кир, вы предполагаете, что судно погибло, не оставив никаких следов? — прервал инженера Гедеон Спилетт.

— Ничуть, милейший Спилетт, но заметьте, что если чья-либо нога из потерпевших крушение ступала на этот остров, то так же вероятно, что этот человек и покинул этот остров.

— Следовательно, если я вас понял, мистер Смитт,— сказал Герберт,— корабль, по вашему предположению, отплыл?

— И мы навсегда потеряли случай возвратиться на родину,— сказал Наб.

— Ну, хорошо, раз навсегда потеряли этот случай, то идем домой,— сказал Пенкрофф, начавший уже тосковать по Гранитному дворцу. {244}

Едва успел моряк подняться с места, как послышался громкий лай Топа, и в ту же минуту он показался выбегающим из леса и держащим в зубах какой-то лоскут грязной материи.

Наб вырвал у пса находку, которая, действительно, оказалась лоскутком плотной бумажной ткани.

Топ продолжал лаять и, то убегая, то снова возвращаясь, как бы звал своего хозяина следовать за собою в лес.

— Там что-то есть, что объяснит причину находки дробинки! — воскликнул Пенкрофф.

— Кто-нибудь из потерпевших крушение,— решил Герберт.

— И, может быть, раненый,— почему-то предположил Наб.

Все бросились по следам собаки, пробираясь между громадными соснами, которые тесными рядами выступали на опушке леса. На всякий случай Кир Смитт и его товарищи держали оружие наготове.

Они довольно далеко углубились в лес, но, к великому разочарованию, нигде не встретили следов человеческих ног.

Кустарники и лианы нигде не были помяты и преграждали путь, так что пришлось взяться за топоры и прокладывать дорогу. Все это, по-видимому, служило доказательством, что человеческая нога не ступала в этот девственный лес, но Топ не унимался, он по-прежнему уносился вперед, снова возвращался, и в его поведении ясно сказывалось, что он не случайно ищет след, а как разумное существо, преследует определенную цель.

По прошествии семи или восьми минут ходьбы, Топ остановился. Поселенцы очутились на лесной прогалине, окруженной большими деревьями; они стали осматриваться вокруг, но ни в кустах, ни между ними, ни у деревьев ничего не могли заметить обращающего на себя их внимание.

— Да что такое, Топ? — спрашивал свою собаку инженер.

Топ стал лаять еще сильнее и, бросившись к стволу гигантской сосны, стал прыгать и царапать дерево лапами. {245}

— Мы ищем остатки крушений на море и на земле...

И моряк указал на большой лоскут белой, но грязной материи, спускавшейся с самых верхних ветвей сосны.

— Но это не остатки корабля,— заметил Гедеон Спилетт.

— Прошу извинения! — ответил, ухмыляясь Пенкрофф.

— Это все, что осталось от нашего воздушного корабля, который сел на мель на вершине этого дерева.

Пенкрофф был прав; прокричав три раза „ура”, он продолжал*

— Вот отличное полотно! Теперь мы можем заготовить запас белья на несколько лет. Да у нас теперь будут и рубашки, и кальсоны, и платки... Мистер Спилетт, что вы скажете об острове, где рубашки и кальсоны растут на деревьях?

Для поселенцев острова Линкольн было весьма счастливым обстоятельством, что шар застрял в деревьях, и они случайно нашли его оболочку. Они могли ее сохранить в том виде, как она была, и исправив что следует, воспользоваться для вторичного воздушного путешествия, или же воспользоваться несколькими сотнями метров весьма доброкачественной материи и, очистив ее от лака, употребить на шитье белья. Вся маленькая колония обрадовалась находке не менее Пенкроффа.

Они решили снять оболочку с дерева и уложить в надежном месте; это потребовало немало времени. Наб, Герберт и Пенкрофф живо вскарабкались на верхушку сосны и с искусством, достойным патентованных эквилибристов, сняли с сучьев оболочку, местами еще надутую.

Работа продолжалась часа два, и не только оболочка, клапан, пружины, но и сетка, т. е. громадное количество толстых веревок и тонкой бечевы, а также {246} обруч и якорь были спущены на землю. Оболочка оказалась в отличном состоянии, за исключением нижней части, порванной в нескольких местах.

— Я полагаю, мистер Кир,— сказал Пенкрофф,— что если мы вздумаем покинуть остров, то не воспользуемся воздушным путешествием. Эти воздушные корабли упрямы, летят, куда гонит их ветер, мы уже испытали это удовольствие! То ли дело судно, примерно в двадцать тонн водоизмещения! Вы, надеюсь, позволите мне выкроить из этого полотна бизань или фок? Из остального можно будет нашить белья...

— Мы это увидим, Пенкрофф,— ответил Кир Смитт,— мы это увидим.

— А пока не мешает припрятать находку в надежном месте,— сказал Наб.

Действительно, стащить в Гранитный дворец такой груз полотна, снастей и веревок и думать было нечего до той поры, пока не будет у них более удобного сообщения и более удобной телеги, но необходимо было убрать в надежное место всю эту счастливую находку, чтобы ее не унес первый ураган. Поселенцы общими силами перенесли все на берег, и здесь они отыскали в утесах довольно большое углубление, нечто вроде пещеры, которая была вполне защищена от дождя и ветра, и сложили в ней все ими найденное.

— Искали шкаф — и шкаф нашелся,— радовался Пенкрофф,— но так как он на замок не запирается, то надо будет завалить вход. Двуногих воров я не опасаюсь, но четвероногие легко могут сюда забраться.

К шести часам вечера все было уложено, и поселенцы снова отправились в путь по направлению к мысу Коготь. Небольшую бухточку они назвали соответствующим названием, а именно,— портом Аэростат.

Пенкрофф и Кир Смитт вступили в беседу о различных проектах, которые надо было немедля приводить в исполнение. Первым делом являлась постройка моста через реку, а затем более удобной телеги для перевозки шара в Гранитный дворец, так как доставить его на шлюпке было решительно невозможно. Явился проект устроить небольшое палубное одномачтовое судно, предпринять на нем путешествие вокруг... вокруг острова, затем и так далее.

Между тем наступал вечер, и когда поселенцы {247} достигли мыса Находка, стало смеркаться. Но и здесь, как и на всей исследованной части острова, нигде ничто не указывало на пребывание потерпевших крушение, и после стольких поисков приходилось согласиться с мнением Кира Смитта, высказанным раньше.

От мыса Находки до Гранитного дворца оставалось еще четыре мили, которые были пройдены очень скоро. Но несмотря на это, было уже далеко за полночь, когда они, следуя по правому берегу реки Милосердия, дошли до ее первого поворота.

Здесь река была хотя и уже, чем у устья, однако достигала ширины восьмидесяти футов, и переправа являлась далеко не легким делом, так как течение было весьма быстрым. Пенкрофф принял на себя все заботы относительно переправы и немедленно принялся за работу.

Надо признаться, что поселенцы почти изнемогали от усталости. Не говоря уже о том, что они были целый день на ногах и почти все время работали топором, их сильно утомила работа по снятию и переноске аэростата так же, как и его укладка в пещере. Они торопились скорее попасть домой, чтобы поужинать и лечь спать, и если бы мост был готов, то через четверть часа они были бы в Гранитном дворце.

Ночь, как нарочно, выдалась темная. Пенкрофф, забыв усталость, усердствовал и строил что-то вроде плота, на котором можно было всем им сразу переправиться на другой берег.

Добровольным помощником ему явился Наб, соперничая в усердии.

Кир Смитт и Гедеон, сидя тут же на берегу, составляли очередную смену дровосеков для доставки бревен для плота.

— Посмотрите, что это там плывет,— раздался голос Герберта, отошедшего недалеко по берегу в направлении, противоположном течению реки.

Пенкрофф прекратил работу и заметил в темноте плывущий по течению какой-то предмет.

Все бросились к нему и, к крайнему своему изумлению, действительно, увидели плывущую по течению лодку.

— Эй, лодка,— окликнул проходившую лодку моряк, больше по привычке, не соображая, что при {248} настоящих обстоятельствах было, пожалуй, благоразумным промолчать.

Ответа не последовало, лодка продолжала плыть, приближаясь; она была уже не дальше чем в десяти шагах от них, как раздалось восклицание удивленного моряка.

— Да ведь это наша пирога! Она оторвалась и приплыла по течению. Вот это отменно, прибыть так обратно!

Пенкрофф был прав. Это была пирога, сорвавшаяся со швартова и приплывшая сюда по течению. Надо было не упустить ее и перехватить вовремя, когда она будет проходить мимо них, иначе течение ее могло унести в море, и тогда Пенкроффу пришлось бы строить новую ладью. Пенкроффу с помощью Наба удалось зацепить пирогу длинным шестом, войдя по колени в воду, и притащить ее к берегу.

Кир Смитт первым вошел в пирогу и убедился ощупью, что швартов перетерся, вероятно, об острые края утесов.

— Вот,— обратился к нему, говоря вполголоса корреспондент,— что можно назвать обстоятельством...

— По меньшей мере странным,— договорил за него инженер.

Герберт, Гедеон Спилетт, Наб и Пенкрофф вошли в пирогу. Никто из них ничуть не сомневался, что веревка сама перетерлась об камни. Их удивляло только то обстоятельство, что пирога приплыла к ним как раз в то время, когда была столь необходима, и приплыви она четверть часа позже, она унеслась бы в открытое море.

Будь это в те времена, когда случайностями распоряжались добрые и злые волшебники, поселенцы несомненно приписали бы это происшествие покровительству доброй феи.

Несколько ударов кормового весла — и поселенцы уже были на другом берегу реки. Пирогу вытащили на берег около Каминов, и все они отправились к лестнице Гранитного дворца.

Но в эту минуту Топ неожиданно стал злобно лаять, и раздался тревожный крик Наба, искавшего конец лестницы.

ГЛАВА VI

Окрик Пенкроффа.— Ночь в Каминах.— Стрела Герберта.— Проект Кира Смитта.— Непредвиденное обстоятельство.— Что случилось в Гранитном дворце.— Новый слуга является на помощь поселенцам.

Кир Смитт остановился, не произнося ни слова. Его товарищи шарили впотьмах, то по гранитной стене, предполагая, что ветер мог отбросить лестницу в сторону, то по земле, на тот случай, если она порвалась. Но лестницы не оказалось. У поселенцев явилось предположение, что сильный порыв ветра поднял ее на верхнюю площадку, но ночная темнота не позволяла в этом удостовериться.

— Если это шутка,— воскликнул Пенкрофф,— то прескверная шутка. Вернуться домой и не найти лестницы, по которой надо подняться в свою квартиру,— ничуть не забавно для уставших людей!

Что касается Наба, то он разразился восклицаниями и стал причитать.

— Я не думаю,— сказал Герберт,— чтобы лестницу могло унести ветром.

— А я начинаю верить,— заявил Пенкрофф,— что на острове Линкольн совершаются чудеса.

— Чудеса? — спросил Гедеон Спилетт.— Я тут не вижу ничего чудесного. Вероятно, кто-нибудь вошел во время нашего отсутствия в Гранитный дворец, завладел им и поднял лестницу.

— А тот охотник, который ранил дробинкой свинку! — ответил Гедеон Спилетт.— Почему же ему было не воспользоваться нашей оплошностью.

— Хорошо, если там наверху есть кто-нибудь,— ответил Пенкрофф, который уже приходил в раздражение.— Я сейчас его окликну, он должен ответить.

И моряк во всю силу своих здоровых легких крикнул: „Ое!”, которое эхом понеслось по всему острову.

Поселенцы навострили уши, и из Гранитного дворца, как им послышалось, раздался какой-то не то хохот, не то рыканье, но никто не отвечал на оклик Пенкроффа, который не раз принимался яростно окликать.

Во всем этом было столько досадного, что самый хладнокровный человек вышел бы из своего апатичного состояния, а поселенцы были люди далеко не {250} хладнокровные. Но помимо того, они были поставлены в такое положение, что даже незначительное в обыденной жизни событие могло иметь для них весьма важные последствия и, разумеется, такой необъяснимый случай, как исчезновение лестницы, не столько был неприятен сам по себе, сколько своей загадочностью и вытекающими отсюда всяческими опасениями.

Но как бы там ни было, усталые, смущенные и взволнованные поселенцы, стояли у гранитной стены, недоумевая, что делать, они задавали друг другу вопросы, на которые никто из них не умел ответить, и строили предположения, одно другого несообразнее. Наба особенно сильно огорчало то, что он не мог пробраться в кухню, так как взятый запас провизии истощился и не было никакой возможности его пополнить.

— Друзья мои,— сказал Кир Смитт,— нам остается только одно: подождать рассвета и затем поступить сообразно обстоятельствам. Я предлагаю отправиться в Камины. Там мы проведем ночь и, хотя не найдем, чем поужинать, но, по крайней мере, нам можно будет отдохнуть и выспаться.

— Хотел бы я знать, какой это бесцеремонный гость сыграл с нами такую штуку? — пробормотал Пенкрофф, не будучи в состоянии примириться с загадочным явлением.

Кто бы ни был этот бесцеремонный гость, поселенцам, действительно, не оставалось ничего иного, как последовать предложению Кира Смитта и отдохнуть до рассвета в Каминах. Инженер приказал Топу сторожить под окнами Гранитного дворца, а раз этой умной собаке отдавалось приказание, она исполняла его в точности. Таким образом, собака осталась у основания гранитной стены, а Кир Смитт с товарищами отправился к Каминам.

Сказать, что усталые поселенцы отлично проспали ночь в Каминах,— значило бы уклониться от истины. Не говоря уже о том, что их сильно заботило неожиданное приключение,— все равно, было ли оно простой случайностью или тут замешан человек,— спать в этом помещении было донельзя неудобно. Но что было делать? Так или иначе колонисты должны были примириться с мыслью, что их дворец кем-то занят {251} и что войти туда раньше наступления утра они не могут.

Лишиться Гранитного дворца — значило лишиться всего, что они имели. Там были не одни только спальни, там же хранилось и все их имущество, все их запасы. Там в строгом порядке, в особых помещениях, были сложены самые разнообразные материалы, оружие, инструменты, провизия и прочее. Что, если все это попадет в руки лица или лиц, завладевших Гранитным дворцом, и поселенцам снова придется обзаводиться всем и снова делать для себя оружие, инструменты? Это было бы большим несчастьем, не говоря уже о том, что многого из того, что ими было добыто из ящика, они не могли бы сделать сами. Вот главная причина, почему им плохо спалось в эту ночь; то тот, то другой выходил почти ежеминутно взглянуть, хорошо ли сторожит Топ. Один только Кир Смитт сохранял свое обычное хладнокровие и терпеливо ожидал разъяснения загадки, хотя в то же время и был страшно возмущен сознанием, что над ним, над его волей, стоит кто-то более сильный, которому невольно приходится подчиняться и кого до сих пор ему не удалось найти. Гедеон Спилетт был совершенно согласен с инженером, и в эту ночь они не раз принимались говорить, конечно, шепотом и обсуждать все необъяснимые факты, которые ставили их положительно в тупик.

На острове существовала какая-то тайна, это несомненно, но вот вопрос,— как прониютуть в эту тайну?

Герберт не знал, что и думать, он только закидывал вопросами Кира Смитта. Что касается Наба, то он пришел к заключению, что все это его не касается, что это дело его хозяина, и если бы он не боялся оскорбить товарищей, он с той же беспечностью уснул в Каминах, как на своей кушетке в Гранитном дворце.

Пенкрофф бесновался больше всех или, лучше сказать, один за всех. Гнев его не имел пределов.

— Это глупая и дерзкая шутка,— горячился он,— и преподлая шутка. Я таких шуток не люблю, и попадись только этот шутник в мои лапы, попадись только!

Как только загорелась заря наступающего утра на {252} восточной стороне горизонта, поселенцы были уже на ногах и, захватив с собой оружие, направились к берегу. Гранитный дворец, на который падали первые лучи восходящего солнца, должен был скоро осветиться; и, действительно, около пяти часов уже можно было рассмотреть окна, запертые изнутри ставнями, черневшими среди зелени.

С этой стороны все было в порядке, но из груди колонистов невольно вырвался крик, когда они увидели настежь открытую дверь, которая — все это помнили — была затворена перед уходом.

Кто-то пробрался в Гранитный дворец. В этом не оставалось никакого сомнения.

Верхняя лестница, обыкновенно висевшая от двери к средней площадке, была на своем месте, но нижняя лестница была приподнята до самого дверного порога. Этого не могли сделать случайные посетители, а только люди, желавшие обезопасить себя на случай прибытия настоящих хозяев дворца.

Кто были эти посетители и сколько их — определить это пока было нельзя по той простой причине, что никто из них еще не показывался.

— Негодяи! — стал ругаться моряк.— Они спят преспокойно, словно у себя в доме! О!.. Пираты, разбойники, корсары, отродье Джона Буля!..

По американским понятиям Пенкроффа, обозвать кого-нибудь Джоном Булем, значило высказать тому полное презрение и нанести жесточайшее оскорбление.

Наконец совсем рассвело, и передний фасад Гранитного дворца осветился лучами утреннего солнца. Но как внутри дворца, так и снаружи, все было безмолвно и спокойно.

Поселенцы все не могли решить, занято ли кем-нибудь их жилище или нет, а между тем положение лестницы достаточно это доказывало, и нельзя было сомневаться, что забравшиеся в чужой дом, кто бы они ни были, не могли убежать.

И вот Герберту пришла мысль привязать к стреле бечевку и пустить ее, целясь таким образом, чтобы она попала между первыми ступеньками лестницы, {253} висевшей у порога. Если это удастся, то с помощью привязанной к стреле бечевки лестницу возможно будет стащить вниз и восстановить прерванное сообщение. Пока никто ничего другого придумать не мог, и при известной ловкости стрелка можно было надеяться на успех.

К счастью, лук и стрелы были уложены в одном из коридоров Каминов, где также хранилось несколько десятков футов тонкой, легкой веревки, сплетенной из волокон проскурняка. Пенкрофф размотал бечевку и, выбрав самую лучшую стрелу, хорошо оперенную, привязал к ней конец бечевки. Затем Герберт, натянув тетиву, стал тщательно прицеливаться в намеченную, по его соображению, точку.

Кир Смитт, Гедеон Спилетт, Пенкрофф и Наб отошли назад и стали ожидать, что произойдет в окнах Гранитного дворца. Корреспондент, держа карабин, приставленный в плечо, целился в дверь.

Стрела засвистела в воздухе и, увлекая за собой бечевку, пронеслась между двумя последними ступеньками лестницы.

Герберт тотчас же схватил другой конец бечевки, но в ту самую минуту, когда он ее дернул, чтобы стянуть лестницу, чья-то рука просунулась в дверную щель и проворно втащила лестницу в Гранитный дворец.

— Трижды негодяйка! — закричал моряк.— Хочешь, чтобы тебе пулю всадили в бок; сделай милость, тебе не придется этого долго ждать.

— Да ведь это обезьяна, мартышка, сапажу, орангутанг, бабуин, горилла, сагуин и черт знает кто там еще! Понимаешь, в нашем дворце обезьяны! Проклятые взобрались по лестнице во время нашего отсутствия и завладели Гранитным дворцом!

И в эту самую минуту, словно в подтверждение слов Пенкроффа, три или четыре четвероруких, открыв ставни, показались в окнах и приветствовали настоящих хозяев дворца тысячами гримас и всевозможными кривляниями.

— Я так и знал, что это чья-то подлая шутка! — {254} воскликнул Пенкрофф,— и один из шутников дорого за это поплатится!

Он схватил ружье, быстро прицелился и выстрелил. Все обезьяны исчезли, кроме одной, смертельно раненой, которая свалилась на берег.

Это была огромного роста обезьяна и, по безошибочному определению Герберта, принадлежала к первому разряду четвероруких, к так называемым антропоморфическим или человекообразным обезьянам, названным так по своему сходству с низшими представителями человеческой расы. Герберт заявил, что это орангутанг, и ему можно было верить,— юноша был достаточно сведущ в зоологии.

— Прекрасное, бесспорно,— ответил моряк,— но это ничуть не разрешает вопроса, каким образом попасть в Гранитный дворец!

— Герберт меткий стрелок,— сказал корреспондент,— стрелы у нас есть, пусть он опять попробует.

— Нет,— прервал Спилетта моряк,— эти обезьяны прехитрые твари, теперь они не высунутся в окна, и нам не удастся их убить. Ужас берет, как я подумаю, что они натворили в комнатах, в кладовых...

— Терпение, друзья мои,— сказал Кир Смитт,— эти животные не выдержат долго нашей осады. Успокойтесь...

— Я только тогда успокоюсь, когда они все до последнего будут оттуда изгнаны,— ответил моряк.— А как вы полагаете, мистер Кир, сколько там наверху дюжин этих орангутангов.

Ответить на это было трудно; что же до того, чтобы повторить так удачно начатую попытку юноши, то это не представлялось возможным, так как обезьяны совсем убрали лестницу, к тому же, когда стали сильно дергать бечевку, занесенную стрелой на площадку, она оборвалась и лестница осталась за дверью.

Положение, действительно, было неприятное. Пенкрофф кричал, бесновался, как исступленный. Во всей этой истории немало было сйешного, но моряк не хотел видеть комической стороны в этом нашествии обезьян. Конечно, поселенцы a la longue должны были овладеть своим помещением и выгнать незваных гостей, но когда и как? Вот вопрос, который продолжал оставаться открытым. {255}

Прошло два часа, а обезьяны не показывались, только раза два-три любопытная морда, а то и лапа просовывалась то в двери, то в окно, но тотчас же следовали выстрелы.

— Спрячемся! — предложил Кир Смитт.— Быть может, они вообразят, что мы ушли, и покажутся. Спилетт и Герберт укроются за утесами и станут стрелять, как только какая-нибудь физиономия выглянет из Гранитного дворца.

Предложение инженера было принято. Гедеон Спилетт и Герберт, как лучшие стрелки, прекрасно укрылись за утесами на расстоянии ружейного выстрела от переднего фасада дворца. Наб, Пенкрофф и Кир Смитт вскарабкались на площадку и направились в лес поохотиться, так как давно уже прошел час обеда, а надо было раздобыть что-либо съестное.

Через полчаса охотники вернулись из леса с несколькими белоголовыми голубями, которых изжарили с грехом пополам. До сих пор ни одна обезьяна не показывалась из Гранитного дворца. Гедеон Спилетт и Герберт также приняли участие в завтраке, один Топ оставался на страже под окнами дворца. Утолив голод, стрелки снова отправились на свои наблюдательные и скрытые пункты.

Прошло еще два часа; положение дел не изменилось. Четверорукие не подавали ни малейшего признака своего существования и можно было предположить, что они куда-то исчезли. Вероятно, обезьяны были испуганы ружейными выстрелами и запрятались в помещениях дворца. Терпение, которому следовали поселенцы по совету Кира Смитта, наконец истощилось и сменилось сильным гневом; говоря по правде, было от чего гневаться.

— Это прямо-таки невыносимо! — воскликнул Гедеон Спилетт.— Мы никогда не дождемся конца этой комедии.

— Надо же, наконец, выгнать этих мерзавок! — кричал Пенкрофф.— И это пустое дело, хотя бы их там было и два десятка, надо их всех по одиночке перестрелять. Разве нет ни одного способа к ним добраться?

— Есть! — воскликнул инженер, которого, видимо, осенила какая-то мысль. {256}

— Один? — переспросил Пенкрофф.— Один и хороший — лучше многих плохих, какой это способ?

— Спуститься в Гранитный дворец по большому стоку,— ответил Кир Смитт.

— Тысячи тысячей! — вскрикнул моряк.— Почему мне это не пришло в голову?

Это был, действительно, единственный способ проникновения в Гранитный дворец, чтобы вступить в бой с обезьянами и выгнать их. Хотя отверстие водостока и было наглухо заделано, но разобрать кирпичную загородку не представляло большого труда, так же как и замуровать ее. К счастью, проект инженера, по которому отверстие водостока должно быть скрыто под поверхностью вод озера, не был приведен в исполнение, ибо в этом случае пройти в Гранитный дворец предложенным способом представляло бы большое затруднение.

Был уже полдень, когда поселенцы, вооружившись кирками, ломами и заступами, находившимися в складах Каминов, прошли под окнами Гранитного дворца, где продолжал сторожить Топ, и стали подниматься на левый берег реки Милосердия, с целью достигнуть плато Далекого Вида.

Не прошли они и пятидесяти шагов по новому направлению, как услыхали свирепый лай Топа; собака, видимо, звала их на помощь.

— Бежим! — предложил Пенкрофф. Все сразу бросились на помощь Топу. Добежав до угла, они увидели, что положение дела резко изменилось.

Обезьян, очевидно, кто-то или что-то перепугало, и они в безумном страхе пытались бежать. Две или три из них с акробатической ловкостью бегали по фасаду, от одного до другого конца. Животные находились в таком страхе, что позабыли спустить лестницу, по которой могли бы благополучно спуститься вниз на землю.

Пять или шесть из них выскочили из дверей, и поселенцы, подбежав поближе, прицелившись, выстрелили по ним; не один выстрел не пропал даром. Обезьяны в паническом ужасе продолжали выскакивать из дворца и гибли под пулями. Одни, раненые или убитые, падали в комнаты, испуская пронзительные {257} крики, другие выбрасывались из окон и разбивались насмерть.

— Не рано ли начали вы кричать „ура”,— обратился к нему Гедеон Спилетт.

— Это почему? Все убиты! — ответил Пенкрофф.

— Если и так, то мы все-таки не можем попасть к себе домой.

— Конечно,— сказал Кир Смитт,— однако лучше бы было...

В эту самую минуту, как бы в ответ на замечание инженера, лестница вдруг скользнула с порога и, падая вниз, развернулась и спустилась до земли.

— А, тысяча чертей! Вот что отменно! — воскликнул моряк, смотря изумленными глазами на инженера.

— Вполне отменно! — подтвердил инженер, бросаясь к лестнице.

— Осторожнее, мистер Кир,— предупреждал моряк,— там, быть может, застрял какой-нибудь сагуин или орангутанг.

— Увидим,— ответил Кир Смитт, быстро взбираясь по лестнице.

Остальные поселенцы последовали за ним и через минуту все собрались у порога.

Они осмотрели все помещения. Нигде не было видно ни одной обезьяны: ни в комнатах, ни в кладовой, в которую четверорукие почему-то не заглянули.

— Как это свалилась лестница-то? — воскликнул моряк.— Какой это джентльмен бросил ее нам?

В эту минуту раздался крик, и огромная обезьяна, притаившаяся в узком коридоре, преследуемая Набом, бросилась в залу.

— А это ты, разбойник,— закричал Пенкрофф. Замахнувшись топором, он уже готов был рассечь

череп животному, но Кир Смитт остановил его и сказал:

— Да, это он сбросил нам лестницу. Инженер сказал это каким-то особым голосом, так {258} что всегда трудно было понять, шутит он или говорит серьезно.

Тем не менее поселенцы решились пощадить животное; набросившись на него, после упорной борьбы повалили его на пол и крепко связали веревками.

— Уф! — воскликнул вспотевший моряк,— что же теперь с ним делать?

— Назначить лакеем! — предложил Герберт. Юноша ничуть не шутил, потому что знал из книг,

какую пользу можно извлечь из этой умной породы четвероруких.

Поселенцы подошли ближе к связанной обезьяне и внимательно ее осмотрели. Оказалось, что она принадлежит к тому виду человекообразных обезьян, лицевой угол которых мало отличается от лицевого угла австралийцев и готентотов. Это был настоящий орангутанг и потому не обладал ни свирепостью бабуина, ни легкомыслием макак, ни нечистоплотностью сагуина, ни раздражительностью бесхвостой обезьяны, ни дурными инстинктами ровганов. Это именно то семейство человекообразных, которое отличается всеми характерными признаками, которые приближают обезьяну к человеку, и высоко стоит по понятливости и смышлености. Прирученные и воспитанные обезьяны этой породы очень скоро приучаются служить за столом, убирать комнаты, чистить одежду, сапоги, они привыкают есть с помощью ножа, вилки и ложки, пьют вино, и многие работы по домашнему хозяйству исполняют не хуже слуги на двух ногах и без шерсти. Известно, что у Бюффона обезьяна из той же породы была долгое время его верным и ретивым слугой.

Тот экземпляр, который лежал связанным в зале Гранитного дворца, был огромной обезьяной, ростом почти шесть футов, прекрасно и совершенно пропорционально сложен, с широкой, сильно развитой грудью, средней величины головой, лицевым углом не менее шестидесяти градусов, закругленным черепом, выдавшимся носом и кожей, покрытой гладкими волосами, мягкими и блестящими,— словом, это был один из лучших представителей семейства человекообразных. Небольшие его глаза, по сравнению с человеком, смотрели умно и смело. Белые, как слоновая кость, зубы, красиво выделялись на темном фоне усов, {259} а от подбородка шла небольшая кудрявая бородка орехового цвета.

— А, недурен, прямо красавец! — воскликнул Пенкрофф.— Если знать его язык, с ним бы можно было поговорить.

— Это, мой господин, вы не в шутку берете обезьяну в услужение? — обратился к инженеру Наб.

— Да, Наб,— ответил, улыбаясь, инженер,— но ты не ревнуй!

— Я надеюсь, что из нее выйдет прекрасный слуга,— добавил Герберт.— Он еще молодой, приручить и выучить его будет легко. Ни бить, ни вырывать клыков не придется, как это практикуется, когда поймают старого и потому всегда свирепого орангутанга. Посмотрите, как он вскоре привяжется к нам, как полюбит нас, если мы будем действовать на него только лаской.

— Конечно! — воскликнул Пенкрофф, гнев которого уже остыл.

Затем, подойдя к связанной обезьяне, он заговорил с нею в шутливом тоне:

— Что скажешь, милый мальчик? Как идут твои дела?

Орангутанг ответил ворчанием, но далеко не грозным.

— Не хочешь ли поступить в члены колонии? — продолжал моряк.— Согласен служить мистеру Киру Смитту?

Снова раздалось ворчание обезьяны как бы в смысле утвердительного ответа.

— Только, брат, вот что,— не унимался Пенкрофф,— служить за один корм.

Орангутанг снова ответил еще более тихим ворчанием.

— Разговор его несколько монотонен,— заметил Гедеон Спилетт.

— Лучшие слуги те, которые меньше говорят,— сказал Пенкрофф.— Так помни — без жалованья. Слышите, мой мальчик? Вы будете служить без жалованья только вначале, а затем оно будет вам назначено, смотря по вашим заслугам.

Таким образом колония пополнилась еще одним членом в качестве исполняющего различные обязанности слуги. Что же касается имени, то по просьбе {260} моряка, в воспоминание одной обезьяны ему хорошо знакомой, орангутанга назвали Юпитером, или сокращенно Юпом.

Вот каким образом мистер Юп водворился в Гранитном дворце.

ГЛАВА VII

Проекты, приводимые в исполнение.— Мост на реке Милосердия.— Превращение плато Далекого Вида в остров.— Подъемный мост.— Уборка хлеба.— Ручей.— Мостики.— Скотный двор.— Голубятня.— Два онагра.— Запряженная телега.— Экскурсия к бухте Аэростат.

Итак, поселенцы острова Линкольн снова завладели своим жилищем, не прибегая к проходу в него через прежний водосток, и избегли работ по пролому прочно заделанного отверстия. Надо признаться, что счастье им покровительствовало, так как именно в ту минуту, когда они направлялись к заделанному отверстию, чтобы его разрушить, обезьяны чего-то испугались и бросились бежать из Гранитного дворца. Может быть, они догадались, что на них готовится нападение с другой стороны и решили заранее очистить поле битвы? Это было почти единственное объяснение стремительного их бегства из дворца.

В последние часы этого дня трупы обезьян были перенесены в лес и там зарыты. Затем поселенцы занялись приведением комнат в прежний порядок, нарушенный неждаными и незваными пришельцами; приходилось только восстановить порядок, так как мебель была опрокинута, но разбитого и поломанного ничего не оказалось. Наб затопил печи и из запасов кладовой приготовил сытный ужин.

Юп не был забыт, и он с удовольствием ел миндальные зерна и коренья, которыми его щедро угощали. Пенкрофф развязал ему руки, но оставил путы на ногах и решил их не снимать до тех пор, пока животное не будет вполне укрощено.

После ужина поселенцы, несмотря на усталость, {261} не пошли тотчас же спать, а усевшись в кружок, повели беседу. Они стати обсуждать проекты, осуществление которых стояло на очереди.

На первом плане была постройка моста на реке Милосердия, чтобы установить правильное сообщение между Гранитным дворцом и нижней частью острова; затем следовало устройство загона для степных баранов и прочих шерстоносных животных, которых предполагалось добыть живыми.

Оба эти проекта вели к разрешению вопроса об одежде, что являлось весьма настоятельным. Устройство моста значительно облегчило бы переноску оболочки аэростата, из которой можно было сшить белье, а обитатели загона доставили бы шерсть для зимней одежды.

Кир Смитт предлагал отвести под кораль место у самых истоков Красного ручья, так как там жили животные в продолжение всего теплого времени и имелся в изобилии подножный корм, и там же могла производиться также заготовка корма на зиму. От плато Далекого Вида к верховьям ручья дорога была частью проложена, и доставка продуктов со скотного двора могла производиться без особого затруднения на ручной тележке, а затем на большой телеге, когда им удастся поймать и приручить какое-нибудь пригодное к упряжи животное.

Кораль с удобством можно было устроить и на далеком расстоянии от Гранитного дворца, но птичий двор должен быть поблизости, чтобы пернатые его обитатели всегда находились под рукой, и повару не приходилось бы совершать целое путешествие за какой-нибудь уткой или тетеревом, на что Наб и обратил внимание своих товарищей. Решено было устроить птичник на правом берегу озера, в той его части, которая примыкала к отверстию старого водостока, то есть на плато Далекого Вида. Там должно было быть одинаково хорошо как куриным породам, так и водяным птицам; пара тинамусов, пойманная во время последней экспедиции, предназначалась быть первыми обитателями птичника, и с нее поселенцы начнут опыты одомашнивания животных.

На следующий день, 3 ноября, началось сооружение моста, и вся маленькая колония приняла участие в этих работах. Поселенцы превратились в плотников {262} и с пилами, топорами и долотами деловито спустились на берег.

— А что, если Юпу во время нашего отсутствия придет фантазия поднять наверх лестницу, которую вчера он так любезно спустил? — заметил Пенкрофф.

— Надо будет ее укрепить снизу,— ответил Кир Смитт.

Так и сделали: вбили накрепко в песчаный грунт два кола, к которым прочно прикрепили конец лестницы. Затем поселенцы тронулись в путь и, следуя по левому берегу реки Милосердия, вскоре достигли того места, где она поворачивает к западу.

Здесь они остановились, чтобы обсудить, не следует ли перекинуть мост на этом месте, так как оно показалось им вполне удобным.

Действительно, отсюда до бухты Аэростата было не более трех миль, и поселенцы без особых затруднений могли бы проложить в этом направлении даже проезжую дорогу и установить правильное сообщение между Гранитным дворцом и южным берегом.

Тут Кир Смитт сообщил своим товарищам проект, давно пришедший ему в голову, который он успел обдумать уже во всех подробностях. Инженер предложил совершенно отгородить плато Далекого Вида, и этим раз и навсегда защитить его на будущее от нашествия как четвероногих, так и четвероруких гостей. Если его проект будет принят, тогда Гранитный дворец, гроты, птичник и вся верхняя часть плато, предназначенная под сельскохозяйственное пользование, были бы совершенно защищены от набегов хищных животных.

Привести этот план в исполнение было весьма легко, и вот как Кир Смитт предлагал это устроить.

Плато уже и так было окружено с трех сторон водами, частью благодаря своему естественному положению, частью искусственно. На северо-западе — озером Гранта, начиная от отверстия прежнего стока до пролома, пробитого в восточном берегу озера для спуска воды. С севера, начиная от упомянутого пролома и до самого моря,— новым водостоком, который ниспадал бы водопадом и дальше быстрым потоком стремился бы по берегу моря. Стоило дать достаточную глубину этому потоку, и ни одно животное не рискнуло бы переправиться через него {263} вплавь. По всей восточной границе — самим морем, начиная от устья ручья и до устья реки Милосердия. Наконец, с юга — оно защищалось рекою Милосердия, начиная от ее устья до поворота на запад, где предполагалось построить мост. Следовательно, только западная часть площадки, между поворотом реки и южным углом озера, на расстоянии менее мили была совсем открыта. Но ничего не стоило прорыть широкий и глубокий ров, наполнить его водой озера, а избыток спустить водопадом в реку. Понятно, что уровень воды в озере понизился бы вследствие нового стока, но Кир Смитт не придавал этому особого значения ввиду значительного притока воды из Красного ручья, так что чувствительного понижения уровня воды в озере не приходилось ожидать.

— Таким образом,— пояснял инженер,— плато Далекого Вида обратится в настоящий остров, ибо будет окружено со всех сторон водою. Плато, или остров, будет сообщаться с остальными нашими владениями только посредством моста, который мы перекинем через реку Милосердия, двух мостиков, уже устроенных вверху и внизу водопада и, наконец, через два других мостика на канале, который я вам предлагаю вырыть. Как мост через реку Милосердия, так и прочие мостики необходимо сделать подъемными, и тогда ни одно животное не заберется на проектируемый мною остров.

Для большого разъяснения своего проекта Кир начертил план площадки и показал на нем все детали. Поселенцы единогласно его одобрили, и Пенкрофф, потрясая плотничьим топором, закричал:

Поселенцы немедленно же приступили к постройке моста. Они выбрали деревья и вырубили их, очистили от ветвей, сняли кору и стали обтесывать в брусья, а затем часть брусьев распилили в доски. Этот мост, своею большею частью примыкающий к правому берегу реки Милосердия, должен был быть неподвижным, а другою меньшею частью, примыкающей к левому берегу, наоборот, должен был быть устроен так, чтобы ее можно было поднимать посредством противовеса, как это практикуется при устройстве мостов на шлюзах.

Весьма понятно, что постройка моста была делом {264} далеко не легким, так как река имела в ширину не менее восьмидесяти футов, и, несмотря на все рвение и усердие поселенцев, выполнение всех работ потребовало значительного времени. Приходилось вколачивать в дно толстые сваи в той части реки, где мост должен был быть неподвижным, и устроить копер для вколачивания свай для двух пролетов, чтобы мост мог выдерживать перемещение значительных тяжестей.

Недостатка в инструментах для обработки дерева поселенцы не ощущали, также не было недостатка ни в железе для оковки и скреплений, ни в изобретательности человека, руководившего всеми этими работами, наконец, и в старании его товарищей, уже достаточно набивших себе руку во всевозможных мастерских в продолжение семи месяцев.

Гедеон Спилетт оказался вполне искусным плотником, более того, он в ловкости мог поспорить с самим Пенкроффом, который никогда этого не ожидал от „простого журналиста”.

Постройка моста на реке Милосердия длилась безостановочно три недели. Завтракали на месте, а когда погода стояла весь день хорошая, возвращались в Гранитный дворец только к ужину.

За этот период времени можно было убедиться, что Юп начал свыкаться с окружавшей обстановкой, перестал дичиться своих хозяев и ко всему присматривался с чрезвычайным любопытством. Однако в целях предосторожности Пенкрофф не давал ему полной свободы, благоразумно ожидая, пока по приводимому в исполнение проекту Кира Смитта, плато не обратится в остров. Топ и Юп подружились и охотно вместе играли, но Юп всегда и во всем отличался сдержанностью и даже в играх не утрачивал своей солидности.

30 ноября мост был окончен. Подвижная часть его, уравновешенная противовесом, двигалась легко на шарнирах, и незначительного усилия было вполне достаточно, чтобы ее поднять. Когда подвижная часть была поднята, на мосту получался интервал футов в двадцать, и эта ширина была вполне достаточна, чтобы пресечь возможность животным забраться на остров по мосту, когда он был поднят.

Теперь на очереди была перевозка в Гранитный {265} дворец на тележке оболочки шара и прочих его принадлежностей и затем размещение всего этого в подходящем и безопасном месте. Для перевозки приходилось доставить телегу к месту, где сохранялась оболочка, а следовательно, и проложить дорогу через густые чаши леса Дальнего Запада. Эта работа также требовала не мало времени. Наб и Пенкрофф отправились на разведку в бухту Аэростата с главной целью удостовериться, что „штука полотна” сохранилась в целости и невредимо покоится в пещере, куда была уложена. Когда они в этом убедились, поселенцы решили продолжать безостановочно работы по изолированию плато Далекого Вида.

— Когда мы окончим эти работы,— сказал Пенкрофф,— мы примемся за устройство птичьего двора, и нам не придется опасаться ни посещения лисиц, ни других лакомых до птиц животных.

— Не говоря о том,— добавил Наб,— что тогда будет возможно распахать площадку для разных полезных растений.

— И обзавестись второй пашней,— воскликнул Пенкрофф с торжествующим видом.

В действительности „первая пашня”, занятая единственным зерном, требовала расширения в скором будущем: благодаря тщательному уходу Пенкроффа, она находилась в цветущем состоянии; посаженное зернышко доставило десять колосьев, а в каждом колосе оказалось по восемьдесят зерен, и поселенцам предстояло за шесть месяцев собрать урожай в восемьсот зерен и получать в будущем такие же урожаи по два раза в год.

Эти зерна, за вычетом пятидесяти, отложенных про запас на всякий случай, надо было посеять на новом поле и с такой же заботливостью, как первое зерно, случайно найденное Гербертом.

Поле было расчищено и распахано, затем окружено прочной изгородью из высоких и заостренных жердей, чтобы через нее не могли перескакивать животные. Что касается защиты посева от пернатых, то всяческих вертушек, пронзительных трещоток и страшных чучел, созданных искусством Пенкроффа, было совершенно достаточно, чтобы птицы страшились этого места. Все семьсот пятьдесят зерен были посажены на равном расстоянии по правильно {266} проведенным бороздам и предоставлены в распоряжение природы.

21 ноября Кир Смитт приступил к работам по прорытию канала, который должен был составить южную границу будущего острова. Работая лопатами, поселенцы не могли углубить канаву свыше двух или трех футов, так как за этим слоем растительной земли шел гранит, и для дальнейшего углубления пришлось пользоваться разрушительной силой нитроглицерина. Менее чем за пятнадцать дней ров был прорыт на всем протяжении, начиная от южного угла озера Гранта до поворота на запад реки Милосердия, и имел в ширину двенадцать футов при шестифутовой глубине.

Таким же способом был вырыт и новый отводный канал в гранитном берегу озера. Вода с шумом ринулась в новое ложе, образовав быстрый, но небольшой поток, который поселенцы окрестили Глицериновым ручьем и который стал притоком реки Милосердия.

Расчет инженера оправдался — уровень воды в озере понизился весьма незначительно. Наконец, для того чтобы сделать плато Далекого Вида совсем недоступным, увеличили ширину протока на севере, и, чтобы не осыпался песок по обоим берегам, забили двойной ряд небольших свай и загородили промежутки между ними досками.

В первой половине декабря все эти работы были совсем окончены, и плато Далекого Вида получило в плане вид окруженного водою, неправильного пятиугольника, общая длина всех сторон которого равнялась четырем милям.

Весь декабрь стояла нестерпимая жара. Однако поселенцы не прекращали работ и принялись устраивать птичий двор.

Когда плато превратилось в остров, Юпу предоставлена была полная свобода; к этому времени он уже привязался к своим хозяевам и не покидал их; смышленое животное оказалось весьма тихим, сильным и удивительно ловким. Когда приходилось взбираться по лестнице, никто не мог с ним соперничать. Юп зарекомендовал себя и усердным работником, он таскал бревна и перевозил в тележке камни при очистке Глицеринового ручья.

— Это пока еще не каменщик, но уже обезьяна! {267} — шутил Герберт, намекая на прозвище „обезьяны”, которое каменщики дают своим ученикам; и если когда-либо кличка „обезьяна” давалась справедливо, то именно в данном случае.

Под птичий двор отведено было место на юго-восточном берегу озера, площадью в двести квадратных сажен. Его обнесли изгородью и устроили в нем шалаши и навесы для будущих обитателей. Шалаши делались из ветвей, и каждый был разделен на несколько отделений. Теперь дело было только за обитателями.

Первыми явилась пара тинамусов, которые вскоре обзавелись многочисленным потомством. За тинаму-сами прибыли утки в числе шести персон; из них некоторые принадлежали к китайской породе, у которых развернутые крылья походят на веер; по яркости и блеску оперения они не уступают золотистым фазанам. Несколько дней спустя сюда прибыла и пара птиц из породы куриных, пойманных Гербертом, они отличались оригинальными закрученными хвостами из длинных перьев, и вскоре освоились в неволе, став вполне ручными. Затем незваными, но желанными гостями явились зимородки, пеликаны, водяные курочки и другие пернатые. Гости первое время держали себя шумно и не совсем прилично; шли споры, драки, крики, кудахтанье, но в конце концов все пришли в согласие, увлекаясь по преимуществу семейными заботами, соперничая в плодовитости.

Работы по устройству птичника закончились постройкой довольно большой голубятни. Туда поместили дюжину каменных голубей, водившихся на утесах гребня плато. Голуби очень скоро привыкли к своему новому жилищу и выказали склонность к приручению.

Наконец настало время использовать оболочку шара для заготовки белья, в котором поселенцы так нуждались. В том состоянии, в котором она находилась, сохранить ее для аэростата, на котором отважиться покинуть остров, окруженный на беспредельном пространстве морем, было делом безумно рискованным; Кир Смитт, как человек практичный, на это не шел.

Но так как остатки аэростата надо было перевезти в Гранитный дворец, то поселенцы приступили к усовершенствованию своей слишком тяжелой на ходу и {268} неповоротливой повозки, помимо того, надо было позаботиться и о двигателе. Поселенцы не сомневались, что на острове водились представители из отрада животных, которых можно было запрячь в повозку.

— Честно говоря,— сказал Пенкрофф,— упряжное животное было бы нам весьма кстати до той поры, пока мистер Кир не устроит нам мотора или даже локомотива, так как, несомненно, в один прекрасный день у нас будет железная дорога из Гранитного дворца в порт Аэростат.

И честный моряк искренне верил тому, что говорил. Фантазия не знает границ, когда она опирается на веру.

Но, откладывая вопрос о будущем, в данное время самое невзрачное животное, годное в упряжь, было бы как нельзя более кстати, а так как судьба благоволила моряку, то в настоящем случае ему не пришлось томиться ожиданием.

Однажды, 23 декабря, неожиданно раздались громкие крики Наба и лай Топа.

Поселенцы были у Каминов; они тотчас бросились на помощь Набу и Топу.

Что же они увидели? Двух красивых, высокого роста животных, рискнувших пробраться на плато через мостик, который не был поднят. С первого взгляда животных можно было принять за лошаков или ослов, самца и самку, отлично сложенных, соловой масти, с белыми ногами и хвостами и с черными поперечными полосками на голове, шее и туловище. Они спокойно шли вперед, не выказывая ни малейшей пугливости, и с любопытством смотрели на поселенцев, в которых они еще не видели своих хозяев.

— Это онагры,— объявил Герберт.— Это промежуточный вид между зеброй и квагой.

— Не все ли равно, как они называются,— заметил Пенкрофф.— Это „двигатели”, как бы сказал мистер Смитт, и их следует немедленно взять в плен.

Чтобы не испугать животных, моряк пополз по траве к мостику на Глицериновом ручье. Он поднял его, и онагры очутились в плену.

Надо ли было тотчас же их поймать и заняться укрощением? Нет! Так поселенцы и поступили; они решили не трогать онагров в течение нескольких дней {269} и предоставить им свободно пастись по всему плато, где не было недостатка в подножном корме, а тем временем инженер хотел построить им конюшню возле птичьего двора, где бы они могли укрыться на ночь и в ненастную погоду. Таким образом, эта пара онагров оставалась на свободе, и поселенцы даже близко к ним не подходили, чтобы их не пугать. Но онагры, привыкшие к простору и жизни в лесу, тем не менее не раз порывались уйти с плато, которое было им тесно. С громким тревожным ржаньем пробегали они рысью по границе плато, окруженной со всех сторон водой, и, не находя выхода из этого заколдованного круга, начинали бешено метаться по всему плато. Когда же эти порывы проходили, они подходили к Глицериновому ручью и, стоя на берегу, целыми часами тоскливо смотрели на расстилавшиеся невдалеке леса, с которыми им приходилось навсегда расстаться.

Тем временем поселенцы заготовили им сбрую и постромки из растительных волокон, построили телегу и проложили широкую просеку в лесах Дальнего Запада от поворота реки Милосердия до бухты Аэростата. Как ни плоха была эта дорога, но по ней все-таки можно было проехать в телеге.

В конце декабря онагров в первый раз запрягли в телегу.

Пенкрофф успел достаточно приручить онагров; они безбоязненно подпускали его к себе и брали корм из его рук. Однако, когда их запрягли в телегу, они взвились на дыбы, так что едва удалось сдержать взбесившихся животных. Упрямство животных не остановило настойчивых поселенцев, и они добились своего. Надо заметить, что онагры гораздо легче поддаются приручению, чем прочие однокопытные, как например зебра, и на них с давних пор ездят в упряжи не только в южной Африке, но даже в Европе и в сравнительно холодных поясах.

В этот день все колонисты, за исключением Пенкроффа, который шел впереди и вел в поводу онагров, уселись в тележку и отправились по дороге к бухте Аэростата. Надо ли добавлять, что дорогой седокам пришлось при проезде через просеку пересчитать все ребра, но, несмотря на это, тележка в целости добралась до того места, где была сложена оболочка шара. {270}

Поселенцы в тот же день нагрузили тележку всеми сохранившимися принадлежностями аэростата и повезли в Гранитный дворец.

В восемь часов вечера телега, переехав через мост на реке Милосердия, спускалась уже по левому берегу реки и затем остановилась на берегу. Онагров выпрягли и отвели в конюшню, а затем поселенцы, поужинав, отправились по своим комнатам.

ГЛАВА VIII

Белье.— Обувь из тюленьей кожи.— Производство пироксилина.— Пересадка растений.— Черепашьи яйца.— Успех Юпа.— Король.— Охота на муфлонов.— Новые растительные и животные богатства.— Воспоминания о родине.

Всю первую неделю января поселенцы посвятили шитью белья. Иголки, найденные в ящике, быстро замелькали в мужественных и грубых руках, которые если и не были достаточно искусны в этой работе, то тем не менее шили весьма прочно.

В нитках недостатка не было, благодаря находчивости Кира Смитта, предложившего воспользоваться теми нитками, которыми были сшиты полотнища оболочки воздушного шара. Выдергивать эти нитки взялись Герберт и Гедеон Спилетт, Пенкрофф же наотрез отказался от этой работы, кропотливость которой его раздражала; но когда дело коснулось шитья, то никто не мог с ним соперничать. Впрочем, всем известно, что матросы всегда славились искусством шитья.

Основа плотной ткани-полотна, из которой был сшит шар, была очищена от жира с помощью соды и поташа, добытых из пепла сожженных водорослей, и бумажная материя, очищенная также от лака, снова приняла прежний вид; затем подвергли ее выбелке на воздухе под солнечными лучами, и полотно получило должную белизну.

Заготовлено было несколько дюжин рубашек и носков, последние были, понятно, не вязаные, а сшитые. {271} Можно себе представить радость поселенцев, обогатившихся значительным количеством нового белья, правда, несколько грубого, но это такой пустяк, на который никто и внимания не обратил. В этот же счастливый день, когда поселенцы надели чистое белье, они ночью легли спать на простынях, превративших кушетки Гранитного дворца в настоящие постели.

В эту „эпоху” были сшиты из тюленьей кожи сапоги и туфли, которые вполне заменили собою башмаки и сапоги, „перелетевшие” из Америки. Об изяществе самодельной обуви можно умолчать, но зато она была прочна, удобна и настолько хорошо пригнана, что нигде не жала ногу.

Новый 1866 год ознаменовался сильной жарой, что, однако, не помешало поселенцам продолжать свои обычные занятия, а охотникам также аккуратно ходить на охоту. Агути, свиньи, морские свинки, кенгуру, всевозможная пернатая и пушная дичь кишели в лесных чащах, и у Гедеона Спилетта и Герберта, как хороших стрелков, не один выстрел не пропадай даром.

Кир Смитт советовал им беречь заряды, чтобы оставить их про запас, и изыскивал способ заменить порох и свинец, найденные в ящике.

Несмотря на самое тщательное исследование, Кир Смитт нигде на всем острове не нашел свинцовой руды, почему и решил заменить дробь кусочками рубленой железной проволоки, которая была к его услугам в любом количестве. Так как железо легче свинца, то пришлось железную дробь, или, как ее называли охотники, железную картечь, делать крупнее. Теперь ее шло числом меньше на заряд, но этот недостаток восполнялся меткостью охотников.

Инженер мог бы приготовить охотничий порох, так как в распоряжении его находилась селитра, сера и древесный уголь, но операция требовала большого искусства и специальных аппаратов, и было трудно получить порох хорошего качества.

Тогда он решил приготовить пироксилин, иначе говоря, хлопчатобумажный порох, для приготовления которого не было необходимости в хлопчатой бумаге, потому что она представляет собой не что иное, как чистую клетчатку. Точно такую же клетчатку можно добыть из волокон конопли и льна, из писчей бумаги, {272} старых полотняных тряпок, из сердцевины бузины и так далее. А бузина как раз в изобилии росла на острове и по преимуществу по западной стороне озера, возле устья Красного ручья; поселенцы уже пользовались сушеными и поджаренными ягодами этого растения вместо кофейных зерен.

Итак, оставалось только собрать этой бузинной сердцевины в качестве клетчатки; что же касается другого необходимого вещества для приготовления пироксилина, а именно азотной кислоты, то о ней поселенцам не приходилось заботиться. Инженер имел в достаточном запасе серную кислоту, посредством которой легко было добыть азотную кислоту из селитры, которую доставляла сама природа.

Инженер приступил к производству пироксилина, хотя и знал отлично, что пользование им причиняет значительные неудобства, а именно: он слишком разрушительно действует на стенки ствола ввиду почти мгновенного образования значительного количества газов. Кроме того, он опаснее в обращении, так как воспламеняется при ста семидесяти градусах, тогда как порох лишь при двухстах сорока градусах. Однако пироксилин имеет и свои преимущества: он не подвергается влиянию сырости, менее загрязняет дуло ружья и вчетверо эффективнее обыкновенного пороха.

Чтобы приготовить пироксилин, достаточно погрузить бузинную клетчатку на четверть часа в дымящуюся азотную кислоту, затем промыть ее хорошенько в чистой воде и высушить. Все это, как видно, очень просто.

У Кира Смитта получилась обыкновенная азотная кислота, а не дымящаяся, которая в прикосновении с влажным воздухом выделяет желтоватые пары. Чтобы получить нужную кислоту, он прибегнул к простому способу — перегонке смеси, состоящей из трех частей, по объему, обыкновенной азотной кислоты и из пяти частей, по объему концентрированной серной кислоты — и действительно, получил желаемый результат. Таким образом, наши охотники вскоре имели в своем распоряжении вещество, вполне заменившее обыкновенный порох.

К этому времени поселенцы вспахали три акра на плато Далекого Вида, оставив остальное пространство {273} под пастбище для прокормления онагров. Они предприняли несколько экскурсий в леса Жакамар и Дальнего Запада, откуда принесли массу диких растений: шпинат, кресс, редьку, репу и другие, которые при хорошем уходе должны были культивироваться и избавить от излишества в азотистой пище, к каковой поселенцы до сих пор исключительно вынуждены были прибегать. Они предпринимали эти походы дня пополнения запаса дров и каменного угля, а также для улучшения дорог, которые несколько сглаживались под колесами телеги.

Кроличий садок продолжал поставлять свою провизию для обитателей Гранитного дворца. Так как он находился достаточно далеко от Глицеринового ручья, то кролики не могли проникнуть на плато и потому не могли вредить возделанным плантациям. Что же касается устричной отмели, то там никогда не было недостатка в устрицах; помимо того, рыбная ловля в озере и реке Милосердия доставляла прекрасную рыбу в желаемом количестве. Пенкрофф в разных местах расставил удочки и различные рыболовные снасти, куда нередко попадалась крупная форель и еще какая-то вкусная серебристая рыба, испещренная желтыми пятнышками. Благодаря этому Наб, принявший на себя обязанности повара, готовил вкусные и разнообразные обеды. Одного хлеба пока недоставало за столом поселенцев, и это было большое лишение, которое чувствовалось и при обилии остальной пищи.

Поселенцы охотились и за морскими черепахами, часто посещавшими мыс Челюсти. На плоском, песчаном берегу мыса было множество маленьких углублений, где лежали черепашьи яйца сферической формы, отличавшиеся белой и твердой скорлупой и замечательные тем, что их белок не сворачивается. Солнце заменяло им наседку, и под его лучами вылуплялись тысячи маленьких черепах.

— Настоящее яичное поле,— заметил Гедеон Спилетт,— надо будет его навещать!

Но поселенцы не ограничились сбором яиц, а устроили охоту на взрослых черепах и добыли около дюжины этих животных, мясо которых считается самой вкусной пищей по мнению гурманов. Бульон из черепахи, приправленный с ароматическими травами {274} и кореньями крестоцветных, вызвал восторженные и справедливые похвалы Набу.

Было еще одно счастливое обстоятельство, которое дало возможность сделать новые запасы провизии на зиму. В устье реки Милосердия вдруг появилась в большом количестве семга и поднялась вверх по течению на несколько миль. Это было как раз во время нереста; самки, разыскивая подходящие места для метания икры, шли впереди самцов и с шумом вступали в пресные воды. Тысячи этих рыб, величиною в два с половиной фута, вошли в реку, и достаточно было устроить в нескольких местах запруды, чтобы наловить их громадное количество. Но поселенцам не нужно было так много, и они ограничились тем, что поймали несколько сотен рыб, посолили их и отложили в запас на зиму, то есть на то время, когда лед покроет озеро и реку и рыбная ловля прекратится.

К этому времени Юп, отличавшийся чрезвычайной сообразительностью, прошел курс и сдал экзамен на звание лакея. Его нарядили в куртку, короткие панталоны и передник с карманами. Карманы были его радостью и гордостью; он беспрестанно совал в них руки и никому не позволял до них дотронуться. Наб умело вышколил орангутанга, и они прекрасно понимали друг друга. Орангутанг питал к Набу искреннюю симпатию, и Наб отвечал взаимностью. Когда он был свободен от домашних работ, тотчас же бежал в кухню и проводил там все свободное время, глядя на негра и стараясь подражать во всем, что бы тот ни делал. Учитель, впрочем, проявлял удивительное терпение и непомерное рвение в обучении своего ученика, а ученик, со своей стороны, с замечательной понятливостью пользовался уроками учителя.

Можно себе представить, какое удовольствие доставил в один прекрасный день Юп обитателям Гранитного дворца, когда со скатертью в руках принялся накрывать стол. Ловкий, внимательный, он исполнял свою обязанность безукоризненно: он менял тарелки, приносил кушанья, наливал воду в кружки, и все это исполнял с самой серьезной миной, что чрезвычайно смешило и приводило в восторг Пенкроффа.

— Юп! Хороший Юп, молодец Юп! — только и слышно было за столом, и Юп, ничуть не теряясь, точно исполнял все приказания, всюду поспевал и гордо поднял свою умную морду, когда Пенкрофф, повторяя свою шутку, сказал:

— Ну, Юп, придется вам удвоить ваше жалованье! Нечего и говорить, что орангутанг совершенно

освоился с жизнью в Гранитном дворце и часто сопровождал своих хозяев в лес, не выказывая ни малейшего желания убежать.

Нужно было видеть, как забавно он выступал, держа на плече палку, которая заменяла ему ружье; если нужно было достать плод высоко висевший на дереве, он моментально взбирался на самую верхушку и сбрасывал оттуда добычу; если в колее застревало колесо телеги, он ловко приподнимал телегу и освобождал колесо.

В конце января поселенцы предприняли большие работы в центральной части острова. Около истока Красного ручья, у подошвы горы Франклина, решено было построить скотный двор для жвачных животных и, главным образом, для муфлонов, или степных баранов, которые должны были доставить шерсть для зимней одежды.

Каждое утро или вся колония, или только Кир Смитт, Герберт и Пенкрофф отправлялись к истоку ручья, который находился в пяти милях от Гранитного дворца, и с тех пор как онагры привыкли ходить в упряжи, это была приятная поездка под зеленым сводом роскошного леса по новой дороге, которую назвали „дорогой кораля”.

На южном склоне горы под кораль, или скотный двор было отведено большое пространство. Это был луг с невысокими и редкими купами деревьев. Небольшой ручеек, бравший начало на скате горы, протекал вдоль луга и затем впадал в Красный ручей. Свежая сочная трава обещала обильный подножный корм, деревья доставляли тень, не задерживая свободного доступа воздуха. Это место оставалось обнести изгородью, которая упиралась бы с одной стороны в основания горы, достаточно высокой, чтобы животные не могли через нее перепрыгнуть. Тогда в этой ограде могло бы поместиться и прокормиться не только до ста штук рогатого скота, но и сотня степных {276} баранов и диких коз, не исключая и их будущего потомства.

Кир Смитт обозначил границы будущего кораля, и поселенцы приступили к постройке изгороди. Так как у них осталось достаточное количество срубленных деревьев, и именно сосен, от прокладки дороги между горой Франклина и плато Далекого Вида, то надо было только их перевезти на луг и вытесать колья, которые крепко вколотили в землю.

В изгороди оставлен был довольно широкий проход, закрывавшийся двустворчатыми воротами, сколоченными из крепких дубовых досок и скрепленными брусьями.

Устройство скотного двора, или, вернее, кораля, потребовало не менее трех недель, потому что Кир Смитт, помимо этих работ, занялся устройством обширных дощатых навесов, где бы животные могли укрыться во время непогоды. Притом и изгородь, и навесы устраивались весьма основательно, так как муфлоны — животные сильные, и они бы разметали легкую изгородь. Колья изгороди были связаны между собой поперечными толстыми брусьями, скрепленными болтами, а для прочности всей изгороди на известных расстояниях устроены были подпорки.

Когда все работы по устройству кораля окончились, переселенцы устроили большую охоту в окрестностях горы Франклина, где паслись по преимуществу муфлоны. Охота была назначена на 7 февраля; весь этот день стояла прекрасная погода, в охоте приняла участие вся компания. На онаграх, достаточно объезженных, скакали верхом Гедеон Спилетт и Герберт и много способствовали удачной облаве.

Охота заключалась в том, чтобы загнать муфлонов и диких коз, все теснее и теснее окружая их, в общую кучу. Кир Смитт, Пенкрофф, Наб и Юп заняли назначенные места в лесу, а Гедеон Спилетт с Гербертом верхами и Топ стали галопировать на пространстве полумили вокруг кораля.

В этой части острова муфлоны водились в огромном количестве. Это были красивые животные, ростом с лань, с рогами, более крупными и крепкими, чем у домашнего барана; покрытые сероватой шерстью, они весьма походили на каменных баранов.

Охота была очень утомительна. Сколько раз {277} пришлось бегать взад и вперед, сколько раз отбегать и вбегать в разных направлениях, наконец, надрываться от сильного крика. Из сотни муфлонов, которых удалось загнать, больше двух третей ушло из крута загона, но в конце концов около тридцати муфлонов и десяти диких коз были загнаны через ворота изгороди в ко-раль.

Результатом охоты поселенцы остались вполне довольны. Большинство муфлонов оказались самками, и в скором времени должны были дать приплод. Следовательно, можно было рассчитывать в непродолжительном времени на увеличение стада и на шерсть, и шкуры ягнят.

В тот же вечер поселенцы возвратились в Гранитный дворец вконец измученные. Однако на следующий день они отправились в кораль. Пленники оставили следы, указывавшие на то, что они пытались разломать изгородь, но это им не удалось, и они значительно присмирели.

В продолжение февраля ничего примечательного не случилось. Обычные работы, которыми поселенцы занимались ежедневно, шли своим чередом и подвигались вперед. Проложили дороги к коралю и к порту Аэростат, и стали прокладывать дорогу, которая, начинаясь у моста на реке Милосердия, шла в юго-западном направлении. Но до сих пор часть острова Линкольн оставалась неисследованной, и именно Змеиный полуостров, поросший густым лесом, в котором укрывались хищные звери, которых Гедеон Спилетт решил истребить всех до последнего.

Поселенцам приходилось также торопиться с посадкой в грунт, принесенных ими для культивирования диких огородных растений, и Герберт продолжал каждый раз, как возвращался домой, приносить с собой по нескольку экземпляров различных полезных растений. Однажды он принес несколько растений, похожих на цикорий, из семян которого добывают прекрасное масло; в другой раз он захватил щавель, известный своими противоцинготными свойствами; затем нашел несколько штук драгоценных клубней картофеля, который с успехом акклиматизирован и культивирован в Европе и которого теперь насчитывают до двухсот сортов. Поселенцы завели огород, который содержали в изумительном порядке, и посадили {278} латук, красный картофель, репу, редьку, щавель и другие крестоцветные растения. Почва на участке, отведенном под огород, была почти чистейший чернозем и сулила превосходный урожай.

И в напитках поселенцы не терпели недостатка, за исключением вина. Они употребляли чай „асвего”; помимо того, Кир Смитт приготовил им нечто вроде пива из молодых побегов ели, Abies nigra, перекипятив их и затем подвергнув брожению; в результате получился не столько приятный на вкус, сколько полезный напиток вроде того, который англо-американцы называют „Spring-bier” или „сосновым пивом”.

К концу лета птичий двор пополнился парой прекрасных дрохв, дюжиной широконосов с перепончатыми наростами на верхней части клюва и несколькими экземплярами диких черных петухов с черными же гребешками и с черной кожей, напоминающих видом мозамбикских петухов.

1аким образом, благодаря энергии, терпению и знаниям, обитателям острова Линкольна все удавалось. Судьба, несомненно, к ним благоволила, но эти отважные люди, верные великой заповеди, прежде всего помогали сами себе, а небо являлось к ним на помощь только впоследствии.

Вечером, по окончании работы, когда жаркий день сменялся приятной прохладой и с моря начинал дуть легкий ветерок, поселенцы проводили время на окраине Далекого Вида, в беседке, обвитой вьющимися растениями и сооруженной искусными руками Наба. Тут они вели беседу, передавали друг другу свои впечатления, наблюдения, знания, строили планы, иногда фантазировали; вечно веселое настроение моряка постоянно оживляло это маленькое общество, в котором парила самая тесная дружба и согласие.

В этих беседах поселенцы часто вспоминали свою родину, дорогую и великую Америку. Что происходило теперь на театре военных действий? По-видимому, война не должна затянуться. Без сомнения, генерал Грант захватил Ричмонд. Падение столицы конфедератов — последний акт этой кровопролитной борьбы! Теперь Север, наверное, торжествует, правое дело выиграно. О, как обрадовались бы на острове Линкольн, если бы им попался хоть один номер какой-нибудь газеты! Вот уж одиннадцать месяцев живут они в {279} полном отдалении от остального мира; вскоре наступит 21 марта, и тогда истечет годовщина бегства, предпринятого ими на воздушном шаре, который забросил их на этот неизвестный берег. Сколько пережили они тревог, беспомощные, не имевшие, где преклонить голову, и не знавшие, удастся ли им сохранить жизнь! А теперь, благодаря знаниям их руководителя, своим талантам, сметливости и энергии, они настоящие колонисты, у которых есть инструменты и оружие, которые сумели извлечь пользу для себя из животных, растений и минералов острова Линкольн, иначе — из всех трех царств природы.

Да, обо всем этом они часто разговаривали и, строя проекты, смело смотрели в глаза будущему.

Что касается Кира Смитта, то он большей частью безмолвно слушал своих товарищей и очень редко говорил.

Случалось, что он улыбался, слушая рассуждения юноши или при какой-нибудь выходке моряка, но всегда и везде думал о тех непонятных явлениях, которые он при всей своей проницательности не мог себе объяснить.

ГЛАВА IX

Непогода.— Гидравлический элеватор.— Производство стекла.— Хлебное дерево.— Частые посещения короля.- Увеличение стада.— Вопрос корреспондента.— Точные координаты острова Линкольн.- Предложение Пенкроффа.

С первых чисел марта погода переменилась. Начало этого месяца пришлось в полнолуние, и все время стояла невыносимая жара. Воздух был насыщен электричеством, и надо было ожидать наступления периода дождей и гроз.

Действительно, 2 марта раздались громовые удары и гроза разразилась со страшной силой. Ветер дул с востока, и град бил, словно картечь, прямо в фасад {280} Гранитного дворца. Надо было герметично затворить двери и оконные ставни, чтобы избежать наводнения.

Герберт, увидев, что градины достигают величины голубиного яйца, стал сильно тревожиться за свое засеянное поле, которое подвергалось серьезной опасности.

Он стремглав бросился к пашне, где пшеница уже стала выкидывать колос, и покрыл толстым полотном свой будущий урожай. Град сильно бил юношу, но он на это не обращал внимания.

Непогода продолжалась восемь дней. Были промежутки, в которые слышался отдаленный грохот грома где-то за горизонтом, но затем гроза снова разражалась с прежней яростью.

Часто небо казалось залитым электрическим сиянием. Удары молнии сожгли многие деревья на острове и, между прочим, огромную сосну, возвышавшуюся близ острова на лесной опушке.

Раза два или три молния ударяла в песчаный берег, причем песок плавился и превращался в стеклянную массу, напоминающую по форме финиковую косточку. Найдя эти „фульгуриты”, инженер вспомнил о проекте вставить в окна толстые стекла, которые могли бы защитить обитателей дворца от холода, ветра, дождя и града.

К этому времени поселенцы закончили все неотложные работы и теперь, сидя дома, занимались почти исключительно внутренней отделкой Гранитного дворца. Кир Смитт, устроив токарный станок, вытачивал на нем необходимые по хозяйству вещи и, между прочим, выточил пуговицы, в которых и он, и его товарищи сильно нуждались. Для оружия устроены были особые станки, появились этажерки, шкафы и прочая мебель.

Целыми днями поселенцы пилили, строгали, точили, и за все время непогоды слышался непрерывный стук столярных и плотничьих инструментов да шум токарного станка.

Юп прижился во дворце; он имел особую комнату, рядом с кладовой, собственную койку с матрасом и простыней и был вполне доволен своим жилищем.

— С этим молодчиной Юпом никогда не бывает проблем,— часто повторял Пенкрофф,— никогда {281} никаких недоразумений. И какой прекрасный слуга, отменный слуга!

— Мой ученик,— скромно заметил Наб,— и скоро во многом догонит меня.

— Но не превзойдет тебя,— отвечал, смеясь, моряк,— ты все-таки говоришь, а он никогда не научится говорить.

Было бы лишним упоминать, что Юп к этому времени уже прекрасно знал свои обязанности. Он умел чистить платье, жарить на вертеле, подметать комнаты, служить за столом, он также носил и укладывал дрова, но что более всего занимало Пенкроффа и приводило его в восхищение — это то, что Юп никогда не ложился спать, не приготовив постели достойному моряку.

Что касается состояния здоровья двуруких и четверорукого члена колонии, то оно не заставляло желать ничего лучшего.

Они жили в умеренном поясе, в очень здоровой местности, большую часть времени проводили на воздухе за работой, и пока никому из них даже и в голову не приходило, что в колонии могут оказаться больные.

Все они чувствовали себя прекрасно. Герберт за время пребывания на острове подрос на целых два дюйма.

Он заметно возмужал, обещая в будущем быть столь же совершенным физически, сколь и духовно. Он пользовался всяким свободным временем, чтобы обогатить свой ум знаниями, читал книги, найденные в ящике, и после практических уроков, которые ежедневно преподавали ему сами условия жизни на острове спешил брать другой урок у Кира Смитта, который всегда охотно с ним делился своими обширными познаниями; юноша изучал иностранные языки, благодаря любезности корреспондента, который охотно занимался с талантливым юношей.

Инженер уже давно решил, насколько, конечно, это от него зависело, передать Герберту все, что он знал сам, теоретически и на практике, и юноша занимался со всем пылом своих юных лет.

„Если я умру,— не раз думал Кир Смитт,— он меня заменит”.

Период дождей и гроз закончился около 19 марта, {282} но, несмотря на это, небо не прояснялось и было покрыто тучами в продолжение всего последнего месяца. Атмосфера, сильно возмущенная электрическими бурями, не могла вернуться к прежнему спокойствию.

Все это время чуть ли не ежедневно шли дожди, и густые туманы совершенно заволакивали остров и море; за весь период выпало всего три или четыре солнечных дня, которыми поселенцы и воспользовались для устройства своих дел.

В это время самка онагра произвела на свет детеныша женского пола. На скотном дворе прибавилось стадо муфлонов, и под навесами уже блеяло много ягнят, к великой радости Наба и Герберта, которые тотчас же завели себе любимцев среди новорожденных.

Поселенцы сделали попытку приручить пекари, и она им вполне удалась. Около птичьего двора был построен хлев, где скоро было уже много поросят, которые, благодаря заботам Наба, по выражению корреспондента, начали „цивилизоваться”, то есть жиреть.

Юп, на котором лежала обязанность каждый день приносить им пищу, вполне добросовестно исполнял свое дело. Случалось иногда, что он потешался над своими маленькими питомцами, таскал их за хвост, дергал за уши, но все это проделывал только ради шутки.

Однажды в марте, Пенкрофф, разговаривая с инженером, напомнил ему об одном его обещании, до сих пор не исполненном.

— Вы как-то говорили, мистер Кир, о машине, которая могла бы заменить длинную лестницу Гранитного дворца,— сказал Пенкрофф,— вы не раздумали устроить такую.машину?

— Вы говорите о подъемной машине? — спросил инженер.

— Пусть она называется подъемной машиной,— ответил моряк,— не в названии дело, а в том, чтобы она нас поднимала и доставляла в дом.

— Это не так трудно устроить, Пенкрофф,— но вопрос в том, нужна ли она нам?

— Конечно, нужна, мистер Кир,— ответил моряк.— У нас теперь есть все необходимое, можно позаботиться и о комфорте, но, помимо того, машина {283} необходима для подъема грузов. По лестнице трудно взбираться, если за спиной тяжелая поклажа.

— В таком случае, Пенкрофф, я постараюсь исполнить ваше желание.

— Но у нас нет никакого, как вы называете, двигателя,— сказал моряк.

Инженер и в самом деле имел в своем распоряжении водяную силу, которой мог воспользоваться без особых затруднений для приведения в действие подъемной машины.

Для этого надо было увеличить количество воды, бежавшей из озера по водостоку, устроенному внутри Гранитного дворца. Оставленное отверстие между камнями на верхней оконечности водостока необходимо расширить. Тогда получился бы маленький водопад, излишек воды которого выливался бы через внутренний колодец.

Так и было сделано. Внизу этого водопада инженер установил маленькую металлическую турбину и приводом соединил ее с другим большим колесом снаружи, на которое по валу был намотан толстый канат с привязанной к нему корзинкой. Таким образом, при помощи наматывания веревки, корзина могла подыматься до самых дверей Гранитного дворца.

19 марта подъемная машина была в первый раз приведена в действие, к величайшему удовольствию всей маленькой колонии. И с этого дня все тяжести, дрова, уголь, провизия и, наконец, сами поселенцы поднимались в Гранитный дворец с помощью подъемной машины, с таким успехом заменявшей лестницу, что о последней никто не вспоминал. В особенности должен был остаться доволен Топ, так как он не научился лазать и чаще всего поднимался в Гранитный дворец на спине Наба, а то и Юпа, которого это ничуть не стесняло.

После устройства подъемной машины Кир Смитт занялся выделкой стекла и приспособил для этого печь, которая служила раньше для обжига глиняной посуды. В общем это дело потребовало многих трудов, но после рада неудач наконец удалось организовать стеклянное производство. {284}

Как известно, для производства стекла нужны песок, мел и сода. Песку, и притом самого чистого, было сколько угодно на морском берегу, в меле недостатка не было, соду доставали из морских водорослей по уже практиковавшемуся способу, серную кислоту — из колчедана; и, наконец, каменноугольные копи доставляли уголь для плавильных печей, в которых поддерживалась высокая температура. Таким образом, Кир Смитт имел все необходимое для производства стекла.

Одним из самых больших затруднений, встретившихся в начале производства, было устройство трубки из железа длиною пять-шесть футов, на один конец которой набиралась расплавленная жидкая стеклянная масса. Для этого из железной полосы сделали трубку вроде ружейного ствола, которая и пошла в дело, как вполне удовлетворяющая своему назначению.

28 марта печь была сильно нагрета; смесь, которая была уложена в тигли из огнеупорной глины, состояла из ста частей песка, тридцати пяти частей мела, сорока частей серно-натриевой соли и двух или трех частей угля.

Когда под влиянием высокой температуры эта смесь прокалилась и перешла в тестообразное состояние, Кир Смитт зачерпнул трубкой некоторое количество полужидкой массы и стал ее вертеть то в одну, то в другую сторону по предварительно приготовленной для этого гладкой металлической доске, чтобы придать более удобную форму для выдувания. Затем передал трубку Герберту, объяснив, как надо дуть.

— Так дуть, как выдувают мыльные пузыри? — спросил юноша.

— Совершенно так,— ответил инженер. Герберт вложил в рот конец трубки, надул щеки

и, не переставая вертеть трубку, стал сильно дуть, расходуя весь запас воздуха в легких: стеклянная масса стала вздуваться. Этот слегка увеличившийся комок снова опустили, не отделяя от трубки, в тигель с жидким стеклом, затем тотчас же извлекли из тигля с приставшим к комку жидким стеклом и снова стали его выдувать. Эта операция повторялась несколько раз, пока Герберту не удалось выдуть большой стеклянный пузырь, или шар, имевший в диаметре около фута. Тогда Кир Смитт, взяв трубку у Герберта, стал {285} раскачивать ее, как маятник, и таким путем заставил шар из тягучего стекла принять цилиндро-коническую форму.

Итак, в результате получился стеклянный цилиндр, с двумя, с обоих концов гемисферическими колпаками, которые отрезали острой железной пластинкой, смоченной холодной водой. Затем той же пластинкой цилиндр был разрезан по длине и разогретый в печи, что сделало его мягким и тягучим, был расправлен на металлической доске и прокатан деревянным катком.

Так получилось первое оконное стекло. Эту операцию пришлось повторить пятьдесят раз, чтобы получить пятьдесят стекол для всех окон Гранитного дворца, быть может, не совсем гладких, но достаточно прозрачных.

Что касается производства стеклянной посуды, как то: стаканов, бутылок и прочего, то это была донельзя простая и легкая работа и скорее служила забавой; правда, самодельная посуда не отличалась правильностью форм и излишеством, но вполне могла быть использована в хозяйстве. Пенкрофф тоже пожелал „подуть”, но так как он дул во всю силу своих мощных легких, то из стеклянной массы получались самые фантастические фигуры, что приводило моряка в восхищение.

В этом же месяце в одном из путешествий по острову поселенцы случайно открыли новое дерево, плоды которого давали питательную пищу.

Однажды, во время охоты, Кир Смитт и Герберт зашли далеко в лес Дальнего Запада. Юноша, как и всегда, закидывал инженера вопросами, на которые тот отвечал с большой готовностью.

Но охота, как и всякое занятие, требует, чтобы к ней относились серьезно и не развлекались ничем посторонним, иначе, даже при обилии дичи, можно упустить удачу и вернуться с пустыми руками. А так как Кир Смитт вовсе не был охотником в душе, а Герберт, несмотря на свою страсть к охоте, в этот день думал и говорил о физике и химии, то многим морским свинкам, кенгуру и пекари удалось уйти невредимыми под самым носом молодого ученого. Таким образом, пробродив в лесу весь день, неудачные охотники уже собирались возвратиться, как юноша {286} неожиданно остановился невдалеке от дерева, которое привлекло его внимание.

— Мистер Кир,— обратился к инженеру Герберт,— видите вы это дерево?

И он указал на короткий чешуйчатый ствол с мелкими листьями, испещренными жилками.

— А как называется эта маленькая пальма? — спросил инженер.

— Это Cycas revoluta. Я видел его рисунок в нашем словаре естественных наук.

— Да, это правда, мистер Кир,— ответил Герберт,— но зато в сердцевине его ствола находится мука, вполне заменяющая настоящую.

— Поздравляю тебя, дитя мое,— сказал Кир Смитт,— ты сделал важное открытие, которым мы воспользуемся, пока не соберем урожай с нашего поля. К делу, и дай Бог, чтобы ты не ошибся.

Герберт не ошибся. Чтобы удостовериться окончательно, он отломал росток Cycas revoluta, в сердцевине которого нашел мучнистую белую массу — будущий хлеб поселенцев.

Заметив хорошо часть леса Дальнего Запада, где произрастали эти деревья, Кир Смитт и Герберт отправились в обратный путь, отмечая его различными зарубками на деревьях, и, вернувшись в Гранитный дворец, объявили о своей находке.

На другой день отправились за мукой, и Пенкрофф, с каждым днем все больше и больше восхищавшийся своим островом, обратился к инженеру:

— Мистер Кир, как вы полагаете, существуют на свете острова специально для лиц, потерпевших крушение?

— А то, что есть острова, которые природа обратила в приют для потерпевших крушение, где несчастные могут неплохо устроить свою жизнь.

— Может быть, вы и правы,— согласился, улыбаясь, Кир Смитт.

— Не „может быть”, мистер, а наверняка есть,— воскликнул Пенкрофф,— а остров Линкольн один из таких! {287}

И поселенцы возвратились в Гранитный дворец с большими охапками саговой пальмы. Кир Смитт сейчас же устроил пресс для выжимания слизистого сока вместе с мучнистой сердцевиной, и таким образом добыто было порядочное количество муки, которая в руках Наба превратилась в пироги и пудинги. Хлеб из такой муки, хотя и был не тот, что из пшеничной, но по вкусу мало отличался от него.

К этому времени на скотном дворе не было недостатка в дойных козах и муфлонах, кроме того, можно было пользоваться и молоком самки онагра. Новая одноколка ежедневно отправлялась в кораль. Когда выпадала очередь ехать Пенкроффу, он всегда брал с собою Юпа и предоставлял ему править онагром; орангутангу это, видимо, доставляло неизъяснимое удовольствие, и он, пощелкивая бичом, мастерски исполнял обязанности кучера.

Колония процветала, а обитатели Гранитного дворца, если могли жаловаться, то только на то, что они находятся далеко от родины. Они до того привыкли к острову Линкольн, так прекрасно на нем устроились, что не без сожаления покинули бы этот гостеприимный уголок.

А между тем любовь к родине настолько сильна в человеке, что покажись какое-нибудь судно, поселенцы моментально стали бы подавать сигналы, чтобы оно подошло к острову и, наверное, уехали бы на нем в Америку...

Но судно не приходило, и они жили жизнью счастливых людей, страшась лишь того, чтобы какой-нибудь случай не нарушил порядок, установившийся в их жизни на этом острове.

Но разве счастье бывает долгим? Кто не испытал превратностей судьбы?

А пока что, счастливые поселенцы, прожившие на острове Линкольн уже более года, строили в своих вечерних праздных беседах планы на будущее, как если бы им суждено было провести всю жизнь на этом клочке земли. Во время одной из таких бесед было высказано замечание, которое обратило на себя общее внимание и могло иметь в будущем серьезное значение.

Это было 1 апреля, в воскресенье, в первый день Пасхи, день, который они посвятили молитве и {288} отдыху. Погода была чудная, подобная тем ясным дням, которые бывают в октябре в северном полушарии.

После обеда все собрались на гребне плато Далекого Вида, любуясь осенним закатом солнца. Наб подал чашки с настоем из бузинных ягод, который заменял кофе. Беседовали об острове, о его положении в Тихом океане, вдали от всякой земли, как вдруг Гедеон Спилетт неожиданно спросил:

— А что, любезный Кир, определили вы положение нашего острова при помощи секстанта, который мы нашли в ящике?

— Но при помощи этого инструмента определение будет гораздо точнее того, которое вы сделали.

— Зачем? — возразил Пенкрофф,— остров лежит там, где он лежит!

— Совершенно верно,— ответил Гедеон Спилетт,— имея инструмент, можно проверить положение острова и исправить ошибку.

— Я об этом думал, любезный Спилетт,— ответил инженер,— но во всяком случае ошибка не более пяти градусов как в широте, так и в долготе.

— Кто знает? — возразил корреспондент,— Возможно, что мы гораздо ближе к обитаемой земле, чем предполагаем?

— Завтра мы это узнаем,— ответил Кир Смитт,— до сих пор я не имел времени этим заняться.

На следующий же день Кир Смитт с помощью сектанта сделал новые наблюдения для проверки координат.

При первом наблюдении положение острова Линкольн было определено следующими координатами:

Второе наблюдение дало уже вполне точные цифры:

Итак, несмотря на несовершенство первоначального способа, Кир Смитт, как и говорил, ошибся всего на пять градусов и даже менее.

— А теперь,— сказал Гедеон Спилетт,— так как, кроме сектанта, мы имеем и географический атлас, то надо в него заглянуть и отметить на нем то место, которое занимает остров Линкольн в Тихом океане. {289}

Герберт принес атлас, который, как нам известно, был издан во Франции, следовательно, номенклатура его была французская.

Карта Тихого океана была открыта, и инженер с циркулем в руках приступил к определению на ней положения острова.

Но вдруг рука его, державшая циркуль, остановилась, и он воскликнул:

— Остров! — воскликнул изумленный Пенкрофф.

— По всей вероятности, это и есть наш остров,— заметил Гедеон Спилетт.

— Нет,— ответил Кир Смитт,— этот остров находится на сто пятьдесят третьей долготе и на широте тридцать семь градусов одиннадцать минут, следовательно на два градуса тридцать минут дальше к Западу и на два градуса южнее острова Линкольн.

— Нет, небольшой остров, затерянный в Тихом океане и необитаемый.

— Мы его обязательно посетим! — воскликнул Пенкрофф.

— Да, мистер Кир, мы устроим палубное судно, и я его поведу. На каком же, однако, расстоянии мы находимся от острова Табор?

— Около ста пятидесяти миль к северо-востоку,— ответил инженер.

— Полтораста миль! Что это значит? — ответил моряк.— При хорошем ветре до него можно дойти за сорок восемь часов.

— Но с какой целью туда отправляться? — спросил корреспондент.

И несмотря на этот ответ, моряк был твердо убежден, что судно с общего согласия будет построено и что будет предпринята поездка на остров Табор в конце октября, как только установится хорошая погода.

ГЛАВА Х

Постройка судна.— Второй урожай хлеба.— Охота на ленивцев.— Новое растение — скорее приятное, чем полезное.— Кит.— Гарпун.— Употребление китового уса.— Конец мая.— Пенкроффу нечего желать.

Если какая-либо мысль поселилась в голове Пенкроффа, он не успокаивался до тех пор, пока она не приводилась в исполнение. Но если моряк решил посетить остров Табор, то необходимо было иметь достаточной величины судно, и он, недолго думая, принялся за его постройку.

Вот план, составленный инженером совместно с моряком.

Судно должно было иметь тридцать пять футов по килю и девять футов по ширине, что, при условии полной пропорциональности в остальных частях, способствовало его хорошему ходу; притом оно должно было сидеть в воде не менее чем на шесть футов.

Из какого дерева всего лучше было построить судно? Остановились на сосне, хотя это дерево не так прочно, но зато податливо для инструментов и мало подвергается порче в воде.

Детали не были пока разработаны, ввиду того что наступления хорошей погоды приходилось ждать почти шесть месяцев; по той же причине не было надобности торопиться с постройкой судна; этим делом занялись исключительно лишь Кир Смитт и моряк. Гедеон Спилетт и Герберт продолжали охотиться, а Наб и его помощник оставались дома для хозяйственных работ.

Как только были выбраны подходящие деревья, их срубили, сняли с них кору, и распилили на доски. Спустя восемь дней в углублении, которое существовало между Каминами и гранитной стеной, на песке уже виднелся голый остов будущего судна.

За постройкой судна инженер работал, что называется, не с завязанными глазами. Напротив, он также хорошо знал судостроительное дело, как и все прочие отрасли своей профессии и прежде, чем приступить к работе, составил общий и детальный чертеж будущего судна. К тому же он имел прекрасного помощника в Пенкроффе, служившего несколько лет плотником на верфи в Бруклине и практически изучившего судостроение. Пенкрофф, в чем не приходится {291} сомневаться, со всем жаром работал для достижения задуманного им предприятия и не знал свободного времени. Единственное, что могло его отвлечь от этих работ и действительно отвлекло, впрочем, только на один день —это вторая уборка хлеба, состоявшая 15-го апреля. Урожай получился такой же, как и при первой жатве: было собрано заранее подсчитанное количество зерен.

— Пять четвериков,— повторил инженер,— это составит, считая по тридцать тысяч зерен на четверик, сто пятьдесят тысяч зерен.

— Прекрасно, мы все это посеем,— сказал моряк,— оставив немного про запас.

— Да, Пенкрофф, и, если следующий урожай будет такой же, у нас будет уже четыре тысячи четвериков.

— В таком случае надо позаботиться о постройке мельницы.

Под третий посев понадобилось отвести гораздо больший участок, который, однако, был обработан с такой же тщательностью, и земля, отведенная для посева, приняла в свои недра драгоценные семена.

Пенкрофф принял также участие и в посеве, а затем снова возвратился к своим работам по постройке судна.

В это время Гедеон Спилетт и Герберт охотились в окрестностях, причем часто удалялись на значительное расстояние в непроходимые дебри Дальнего Запада, так как, имея ружья, заряженные пулями, они не боялись никакой неожиданной встречи. С большим трудом приходилось им пробиваться сквозь густую чащу, где громадные вековые деревья так плотно росли рядом одно с другим, что им не хватало даже места раскинуть свои зеленые ветви.

Исследовать эту лесную часть острова было донельзя трудно, солнечные лучи почти не проникали сквозь густую листву, и заблудиться в этой тьме было легко, почему корреспондент, не имея компаса, и не решался сюда входить. Весьма естественно, что в таких непроходимых и темных трущобах дичь не водилась.

Во второй половине апреля охотникам удалось убить трех больших обезьянообразных животных из {292} породы ленивцев, которых поселенцы уже встречали на северном берегу озера. Неуклюжие ленивцы не успевали спастись бегством; они так близко подпускали к себе охотников, что приходилось стрелять почти в упор. Так как мясо этих животных невкусно, то брали лишь их шкуру. Кир Смитт серной кислотой обработал эти шкуры, отчего они стали похожи на дубленые и оказались пригодными для зимней одежды.

В одну из таких экскурсий Гедеону Спилетту удалось сделать еще одно весьма приятное открытие.

Это было 30 апреля. Оба охотника углубились в северо-западном направлении в леса Дальнего Запада. Гедеон Спилетт, шедший шагов на пятьдесят впереди Герберта, вышел на прогалину, на которой деревья росли очень редко, и куда уже проникали солнечные лучи.

Гедеон Спилетт сразу почувствовал сильный запах, выделяемый особыми растениями с прямым цилиндрическим стеблем'и множеством веточек. Вся прогалина была усеяна растениями, которые были в полном цвету, и только немногие отцветали. Корреспондент вырвал один или два стебля и, возвратясь к юноше, спросил его:

— Мистер Спилетт,— сказал Герберт,— вы сделали находку, за которую вам будет глубоко признателен Пенкрофф.

— Да, не высшего качества, но тем не менее — это настоящий табак.

— Радуюсь за этого молодца Пенкроффа. Он-то как будет обрадован! Черт возьми! Надеюсь, что он не выкурит весь этот табак с прогалины и на нашу долю останется кое-что.

— Мистер Спилетт! Знаете, что мне пришло в голову,— воскликнул Герберт,— не будем ничего говорить Пенкроффу о нашей находке, пока не приготовим ему как следует табачные листья, затем в один прекрасный день преподнесем ему сюрприз — набитую табаком трубку.

— Согласен, Герберт, и с этого дня нашему дорогому {293} товарищу не останется ничего больше желать в этом мире.

Корреспондент и юноша нарвали достаточный запас этих драгоценных листьев и возвратились в Гранитный дворец, словно контрабандисты, остерегаясь Пенкроффа, как самого строгого надсмотрщика.

Кир Смитт и Наб были посвящены в тайну, только один моряк ничего не знал в течение всего времени, достаточно долгого, которое было нужно для того, чтобы высушить табачные листья, накрошить и затем подвергнуть легкому поджариванию на горячих камнях. Вся эта операция заняла два месяца; благодаря принятым предосторожностям, все манипуляции были произведены скрытно от Пенкроффа, и это в значительной степени облегчалось тем, что он, увлеченный постройкой судна, возвращался в Гранитный дворец только для отдыха.

Однако, несмотря на все увлечение Пенкроффа работой, которая пришлась так по сердцу, ему все-таки пришлось 1 мая поневоле оторваться от нее и вместе со всеми своими товарищами принять участие в охоте.

Уже в течение нескольких дней до этого в море, в двух или трех милях от берега, стало показываться огромное животное, избравшее своим местопребыванием воды, омывающие остров Линкольн. Это был кит громадных размеров, который, по-видимому, принадлежал к породе южных китов, так называемых капских китов.

— Как бы хорошо было им овладеть! — вскрикнул моряк.— Имей мы хорошее судно и хороший гарпун, я бы сказал: „Идем на эту скотину — она хорошо вознаградит охоту”.

— Э! — воскликнул Гедеон Спилетт,— я предпочитаю полюбоваться, как вы владеете гарпуном. Это любопытно!

— И даже очень, хотя это и не безопасно,— заметил инженер,— но так как мы не имеем возможности напасть на кита, то не стоит им и заниматься.

— Меня весьма удивляет,— сказал корреспондент,— что кит показался на такой сравнительно низкой широте.

— Тут нет ничего необычайного, мистер Спилетт,— заметил Герберт,— наш остров находится в той {294} части Тихого океана, которую английские и американские китоловы называют китовое поле, и здесь между Америкой и Новой Зеландией главным образом и встречаются большими группами южные киты.

— Совершенно справедливо,— подтвердил Пенкрофф,— и меня, напротив, удивляет, как это мы еще до сих пор не заметили ни одного кита? Ну, да что же попусту толковать об этом, ведь мы не можем подойти к киту.

И с этими словами Пенкрофф снова вернулся к своей работе, испустив тяжелый вздох. В каждом моряке живет рыболов, и если в рыбной ловле непосредственный интерес представляет величина пойманной рыбы, то можно себе представить, что должен был испытывать Пенкрофф при виде кита.

Если бы тут шло дело об одном удовольствии! Но в настоящем случае — это сознавал не один Пенкрофф — такая крупная добыча была бы неоценимым кладом для колонии, потому что жир, сало и китовый ус могли бы быть употреблены с пользой для всех поселенцев.

Между тем кит, по-видимому, и не думал покидать вод, омывающих берега острова Линкольн. Герберт и Гедеон Спилетт, когда не шли на охоту, и Наб в свободное от хозяйственных занятий время почти не отрывали глаз от бинокля и то в окна Гранитного дворца, то с площадки Дальнего Вида следили за всеми движениями животного.

Кит, заплывший далеко в бухту Союза, постоянно бороздил воды между мысом Челюсти и мысом Коготь. Он со страшной силой работал плавниками и хвостом, которыми отталкивался и затем как бы прыгал, подвигаясь вперед со скоростью почти двенадцать миль в час.

Не один раз он так близко подходил к острову, что его можно было прекрасно рассмотреть невооруженным глазом. Это был, действительно, южный огромный кит почти совершенно черный, голова была площе и меньше, по сравнению с китами северного полушария.

Видно было, как он выбрасывал из своих ноздрей целые столбы пара или воды,— потому что, как это ни странно,— натуралисты и китоловы до сих пор не могут определить, пар это или вода. Большинство {295} предполагает, что это теплая струя воздуха, превращающегося в капельки при выдыхании.

Присутствие громадного морского млекопитающего сильно занимало поселенцев. В особенности это раздражало Пенкроффа, и он стал рассеянно работать на верфи, начал даже тосковать и капризничать, как маленький ребенок, которому показывают, но не дают игрушку.

Дальше хуже. Ночью он стал бредить китом и, конечно, представься хоть какая-либо возможность напасть на это чудовище, ни минуты не колеблясь, он пустился бы за ним чуть ли не с голыми руками.

Но то, что не могли сделать поселенцы, устроила сама судьба, и 3 мая громкие крики Наба, который находился на своем наблюдательном посту у окна, возвестили, что кит выбросился на мель около острова.

Герберт и Гедеон Спилетт, собиравшиеся на охоту, побросали ружья, Пенкрофф бросил свой топор, и все вместе с Киром Смиттом и Набом пустились бегом туда, где кит „сел на мель”.

Кит лежал на песчаном берегу возле мыса Находка, в трех милях от Гранитного дворца. Его, вероятно, занес сюда прилив; казалось, что огромное животное может легко вернуться в море. Во всяком случае надо было отрезать ему отступление.

Поселенцы с кирками и окованными палками в руках, быстро перебежали через мост на реке Милосердия, спустились на ее правый берег и менее чем за двадцать минут достигли того места, где лежало огромное животное, над которым уже кружились стаи хищных птиц.

Восклицание было совершенно справедливое, потому что выброшенный на мель кит был длиною около восьмидесяти футов и должен был весить не менее ста пятидесяти тысяч фунтов.

Чудовище лежало неподвижно и не пыталось вернуться в море, пользуясь еще достаточно высокой водой прилива.

Поселенцы поняли причину этой странного поведения кита, когда во время отлива обошли вокруг животного.

Кит был мертв. В левом боку его торчал гарпун. {296}

— Значит, в наших местах завелись китобойцы! — воскликнул Гедеон Спилетт.

— Э, мистер Спилетт, это ровно ничего не доказывает,— ответил Пенкрофф.— Бывали случаи, когда киты уплывали за целые тысячи миль с гарпуном в боку; что могло случиться и с этим. В него попали гарпуном на севере Атлантического океана, а умирать он отправился сюда, на юг Тихого океана. Тут нет ничего удивительного.

— Однако,— собрался возразить Гедеон Спилетт, которого объяснение моряка ничуть не удовлетворило.-— Это более чем странно...

— Это вполне возможно,— поддержал Пенкроффа Кир Смитт,— нам необходимо осмотреть гарпун. Китобойцы имеют обычай вырезать на древке оружия название своего судна.

Пенкрофф порывисто бросился к животному и, вытащив гарпун, прочел следующую надпись:

— Судно из Виньярда^*. Это с моей родины! — воскликнул он,— „Maria Stella”! Прекраснейшее китобойное судно, я его отлично знаю! Ах, друзья мои, судно из Виньярда, китобойное судно из Виньярда!

И моряк, размахивая гарпуном, продолжал повторять взволнованным голосом название города, где он родился.

Так как не приходилось ожидать, что „Maria Stella” воспользуется своими правами на кита, то поселенцы решили завладеть этой случайной добычей и не медля снять жир с животного, пока оно не стало разлагаться.

Хищные птицы, уже несколько дней выслеживавшие эту богатую добычу, до того энергично пытались овладеть ею, что их пришлось разогнать ружейными выстрелами.

Кит оказался самкой, и вымя ее было полно молока, которое, по мнению натуралиста Дифенбаха, по своему составу весьма походит на коровье и ничуть {297} не отличается от последнего ни вкусом, ни цветом, ни даже густотой.

Пенкрофф когда-то служил на китобойном судне и мог руководить работами по извлечению из трупа всего „доходного”. Надо заметить, что эти работы одни из самых неприятных; они длились три дня, и в них приняли участие все, не исключая и корреспондента, который, по словам моряка, „стал годен на все руки и сделался настоящим потерпевшим крушение”.

Китовый жир распластали на слои в три фута толщиной, затем их изрубили на более мелкие куски весом в несколько пудов каждый, и эти куски растопили в больших глиняных сосудах на месте разделки. Жир при вытапливании потерял почти треть своего первоначального веса. Но его осталось все-таки очень много: один язык дал шесть тысяч фунтов жиру, нижняя губа —четыре тысячи.

Помимо жира, который должен был надолго обеспечить запас стеарина и глицерина, поселенцы получили и китовый ус, и хотя в Гранитном дворце никто не нуждался ни в дождевых зонтиках и, тем более, в корсетах, все-таки этому усу поселенцы всегда могли найти подходящее употребление.

Нижняя часть огромной пасти кита была снабжена с каждой стороны роговыми пластинками, весьма эластичными, волокнистого строения и столь частыми, что придавало нёбу вид гребня, зубья которого длиною в шесть футов служили для того, чтобы задерживать мелких рыбок и моллюсков, которыми питается кит.

Когда весь жир, к великому удовольствию поселенцев, с кита был снят, остатки животного предоставили в распоряжение птиц, которые не замедлили уничтожить все, оставив один скелет. По окончании работ по вытапливанию жира и извлечению уса, обитатели Гранитного дворца снова принялись за ежедневные работы.

Перед отправлением на верфь инженер стал мастерить какой-то снаряд из китового уса и этим возбудил сильное любопытство товарищей. Он начал работу с того, что взял дюжину пластинок уса, разрезал каждую на шесть равных частей и заострил их с обоих концов. {298}

— К чему это? — спросил инженера Герберт, когда тот закончил свою работу.

— Убивать волков, лисиц и даже ягуаров,— ответил инженер.

— Ты сейчас поймешь, дитя мое,— ответил инженер.— Эта ловушка не моего изобретения, подобные употребляют алеутские охотники в русской Америке. Это китовый ус, как вы знаете, мои друзья; когда наступят холода, я согну их в спираль и затем стану на открытом воздухе поливать их водою до тех пор, пока на них не образуется слой льда, который мог бы удерживать их в спиральном положении, то есть не давать им развертываться. Тогда я разложу эти куски в разных местах, предварительно обмазав их топленым салом. Что же должно постигнуть алчное животное, проглотившее такой кусок? Лед в желудке растает, китовый ус расправится и проколет желудок животного.

— Которая сохраняет и пули, и порох,— пояснил инженер.

Между тем постройка судна продвигалась вперед, и к концу месяца оно было наполовину обшито. Уже по одним внешним формам судна можно было судить о его прекрасных морских качествах.

Пенкрофф продолжал трудиться с тем же увлечением, и только его могучее, сильное сложение могло выдержать такой тяжелый труд.

Товарищи приготовили ему награду за все труды, и 31 мая его ожидала одна из великих для него радостей жизни.

В этот день, когда окончился обед, и он только что хотел встать из-за стола, чья-то рука опустилась на его плечо.

Это была рука Гедеона Спилетта, который обратился к нему:

— Одну секунду, дядя Пенкрофф, так из-за стола не уходят, десерт еще не подан. {299}

— Очень благодарен, мистер Спилетт,— ответил моряк,— но я тороплюсь на работу.

Пенкрофф вскочил; его добродушное лицо побледнело, когда он увидел, что Гедеон Спилетт подает ему набитую трубку, а Герберт — горячий уголек.

Моряк хотел что-то сказать, но не мог проговорить ни слова; он схватил трубку, поднес ее к губам, положил уголек на табак и сделал пять-шесть глубоких затяжек.

По комнате распространилось голубоватое душистое облако, и из глубины этого облака послышался растроганный голос, который повторял:

— Да, Пенкрофф,— ответил Кир Смитт,— и заметьте, прекрасный табак.

— О, Божественное Провидение! Творец всего видимого! — воскликнул моряк.— Теперь на нашем острове нет ни в чем недостатка!

— Кто сделал это открытие — спросил он наконец.— Это вы, Герберт?

— Мистер Спилетт! — воскликнул моряк, привлекая на свою грудь корреспондента, которому пришлось в первый раз в жизни попасть в такие сильные тиски.

— Уф, Пенкрофф,— сказал, едва переводя дух, Спилетт. Затем несколько оправившись, продолжал: — Вы должны также благодарить Герберта, который узнал, что найденное мною растение — табак, и Кира Смитта, который занимался его приготовлением, и Наба, которому стоило большого труда сохранить это в тайне.

— Друзья мои, я вам отплачу когда-нибудь,— ответил моряк.— Друзья вы мои на жизнь и на смерть!

ГЛАВА XI

Зима.— Валяние шерсти.— Мельница.— Ше fixe Пенкроффа.— Китовый ус.— На что может быть пригоден альбатрос.— Топливо будущего.— Топ Юп.— Бури.— Повреждения на птичьем дворе.— Экскурсия к болотам.— Кир Смитт один.— Исследование колодца.

Зима наступила в июне месяце, который соответствует декабрю северного полушария, и главной заботой поселенцев явилась заготовка прочной и теплой одежды.

Бараны скотного двора были пострижены, и теперь полученную прекрасную шерсть оставалось превратить в материю.

Нечего и говорить, что Кир Смитт не имел в своем распоряжении ни трепальных, ни гладильных, ни прядильных машин, ни ткацкого станка, и дол-жен был прибегнуть к более простому способу переработки шерсти, при котором не требуется ни прясть, ни ткать.

И в действительности, он решил воспользоваться тем свойством шерстяных волокон, что если их сбивать, спутывать в различных направлениях, то они сбиваются в особого рода материю, известную под названием фетра^*. Фетр вырабатывается простым вальком; он лишен гибкости и мягкости материи, но зато лучше сохраняет тепло. К тому же шерсть муфлонов была коротка и по преимуществу пригодна именно для фетра.

Инженер при помощи своих товарищей, включая и Пенкроффа — моряку пришлось еще раз прервать работу по постройке судна,— приступил к предварительным операциям, а именно — к очистке шерсти от водянистых и жирных веществ, которые вообще называются жирным потом. Для этого шерсть мылась в чанах с водой, нагретой до семидесяти градусов в продолжение двадцати четырех часов, затем ее промывали в растворе соды; после высушивания шерсти, посредством прессовки, она приходила в такое состояние, что ее можно было валять, то есть обратить в грубую, но достаточно прочную материю, которая в этом виде имеет ничтожное значение в {301} промышленных центрах Европы и Америки, но высоко ценилась на „рынках острова Линкольн”.

Весьма понятно, что изделия такого рода были известны в самые отдаленные эпохи, и, действительно, первые материи из шерсти были произведены по тому же способу, который практиковал Кир Смитт.

Но где его знания как инженера оказали большую услугу, так это в постройке машины для валяния шерсти; к тому же он очень остроумно воспользовался пропадавшей до сих пор без всякой пользы механической силой водопада для приведения в действие сукновальной мельницы.

Устройство сукновальни было простое. Бревно (вал) снабжено было по боковой поверхности кулаками, которые поочередно приподнимали и вертикально опускали толчейные песты; особые корыта, куда укладывалась шерсть и в которых толкачи сколачивали войлок; прочные устои и рамы, служащие для скрепления всей системы — вот все, что составляло машину, о которой идет речь; это тот самый станок, который без всяких усовершенствований и изменений проработал почти два века; лишь затем только явилась идея заменить толкачи цилиндрами, компрессорами и подвергать предназначенный материал не только толчению, но и сплющиванию.

Принятый Киром Смиттом способ валяния шерсти удался ему вполне. Шерсть, предварительно смоченная мыльной водой, служившей для того, чтобы шерсть легче скользила, хорошо отделялась и чтобы волокна были мягче, выходила из сукновальни в виде толстой войлочной скатерти.

Волнистые и курчавые волоски шерсти перепутывались в достаточно прочную материю, вполне годную для одежды и одеял. Разумеется, эта материя не была ни меринос, ни муслин, ни шотландский кашемир, ни штоф, ни репс, ни китайский шин, ни орлеан, ни алпаго, ни драп и ни фланель. Это был „линкольнский фетр”, и остров Линкольн обогатился новым фабрикатом.

Таким образом, поселенцы имели теплую, добротную одежду и одеяла и могли, не страшась, встретить зиму 1867 года.

Сильные холода начались около 20 июня, и Пенкрофф, к своему величайшему сожалению, должен {302} был прекратить работы по постройке судна и отложить их до будущей весны.

У моряка явилась idee fixe — осмотреть остров Табор, хотя инженер не разделял его желания, вызванного исключительно любопытством, так как у Пенкроффа не было основания рассчитывать найти какую-либо помощь на этой пустынной, почти бесплодной скале. Совершить переход в полтораста миль на парусном небольшом судне по совершенно незнакомой части океана являлось делом крайне рискованным... А что, если бот после того, как он выйдет в открытое море и отойдет на значительное расстояние от берега, не в состоянии будет ни дойти до острова Табора, ни вернуться обратно к острову Линкольн? Что будет с ним среди необъятного Тихого океана, так часто поглощающего, когда он свирепствует, и большие суда?

Кир Смитт рассуждал об этом с Пенкроффом, но моряк с упорством стоял на своем; упорство его было непонятно, потому что он и сам не знал хорошенько, отчего его так тянет посетить остров Табор.

— Наконец,— сказал ему однажды инженер,— я вам замечу, мой друг, что, после того как вы так хвалите остров Линкольн, после неоднократно высказанных вами сожалений, что вам было бы тяжело его покинуть, оказывается вы первый, кто хочет покинуть его?

— Покинуть на несколько дней,— возразил Пенкрофф,— всего на несколько дней, мистер Кир. Проехать туда, взглянуть на островок и возвратиться.

— В таком случае, я совсем не понимаю вашего плана.

— Что же там может происходить интересного?

— Этого не приходится опасаться в такое прекрасное время года,— возражал Пенкрофф.— Но, мистер Кир, на всякий случай я попрошу вашего разрешения отправиться с Гербертом.

— Пенкрофф! — сказал инженер, кладя руку на плечо моряка.— Если с вами и с этим юношей, {303} которого судьба сделала нашим сыном, случится несчастье, то мы никогда не простим себе.

— Мистер Кир,— ответил моряк с несокрушимой уверенностью,— мы вам не принесем этого горя. Впрочем, мы поговорим об этом путешествии еще раз, когда наступит время отправляться. Потом я уверен, что когда вы увидите наше судно совсем готовым, оснащенным и увидите, как оно прекрасно будет держаться на воде во время пробного плавания вокруг нашего острова,— а в этом вы, надеюсь, примете участие,— вы, без малейшего опасения за нашу жизнь, разрешите нам совершить поездку на остров Табор! Могу уверить вас, что наше судно будет превосходным ботом!

— Скажите лучше — наша барка, Пенкрофф,— ответил инженер, совсем обезоруженный.

На этом и окончился разговор, который должен был скоро возобновиться, так как инженер и моряк остались каждый при своих убеждениях.

В конце июня выпал первый снег. Скотный двор, вернее кораль, будучи обеспечен достаточными запасами корма, не нуждался в ежедневном посещении, поселенцы посещали его не чаще раза в неделю.

По примеру прошлой зимы снова были устроены западни, ловушки, а также стали практиковать и способ, предложенный инженером. Китовый ус, свернутый в спираль, облили водою, заморозили, затем этот ледяной клубок облили растительным салом, и изготовленные таким образом приманки разбросали в лесу по опушке и по тропам, которые вели к водопою.

К великой радости инженера, изобретение собственно алеутских охотников дало прекрасные результаты. Целая дюжина лисиц, несколько штук диких свиней и даже ягуар польстились на приманки, и поселенцы подобрали всех этих животных мертвыми с желудками, проколотыми заостренными концами китового уса.

К этому же времени относится первая попытка поселенцев, точнее корреспондента, завязать сношения с окружающим миром.

Гедеон Спилетт уже давно обдумывал способ отправить с острова корреспонденцию или бросить в море бутылку с достаточно подробным письмом, которую могло занести течением к какому-либо обитаемому {304} берегу, или доверить маленькую записку голубю. Но разве можно было рассчитывать, что голубь или бутылка благополучно преодолеют расстояние в тысячу двести миль, отделяющее остров от обитаемых земель; это чистейшее безумие!

Но вот 30 июля Герберт, охотясь, легко ранил в ногу альбатроса, и птицу удалось поймать. Это был один из крупнейших представителей семейства альбатросов, у которых размах крыльев достигал девяти футов и которые могут преодолевать большие расстояния.

Герберт желал сохранить эту прекрасную птицу; он скоро вылечил рану на его ноге и стал приручать альбатроса.

Но, ввиду просьб Гедеона Спилетта предоставить возможность колонии войти через пернатого почтальона в сношения с обитаемыми землями Тихого океана, Герберт уступил ему птицу. Юноша знал, что если альбатрос залетел с какой-либо обитаемой земли, то он непременно полетит обратно, когда его выпустят на свободу.

Быть может, в глубине души Гедеон Спилетт, у которого довольно часто проявлялись репортерские наклонности, не раз мечтал переслать занимательную статью об их приключениях на острове Линкольн? Какой успех ожидал постоянного корреспондента New-York Harold'a и номер газеты, содержащий эту статью, если бы сообщение дошло по адресу и попало бы в руки редактора, достопочтенного Джона Беннета!

Однако Гедеону Спилетту пришлось ограничиться весьма краткой запиской, запакованной в маленьком мешочке из просмоленной парусины, с просьбой к тем, кто найдет его, доставить в редакцию New-York Herald.

Этот маленький мешочек привязали альбатросу на шею, а не к ноге, потому что эти птицы имеют обыкновение отдыхать на поверхности моря, как чайки. Затем курьера выпустили на волю, и поселенцы не без некоторого волнения следили, как он быстро понесся в направлении к западу и исчез в тумане.

— Счастливого пути! — воскликнул моряк, не {305} возлагавший надежд на такой способ отправки корреспонденции.

С наступлением весны начались работы внутри Гранитного дворца: починка платья, шитье новых вещей и, между прочим, приготовление парусины для бота из неистощимых запасов оболочки шара.

Весь июль погода простояла весьма холодная, но поселенцам не приходилось жалеть ни дров, ни каменного угля. Инженер поставил в большой зале еще один камин, и возле него коротались долгие зимние вечера.

Поселенцы могли только радоваться, сидя в зале, освещенной стеариновыми свечами, возле камина, где ярко пылал каменный уголь, после сытного обеда, с чашкой дымящегося бузинного кофе в руках, с трубкой в зубах,— так как они жили в полном довольстве и замечательно дружно между собой. В эти зимние вечера они часто беседовали о горячо любимой родине, о покинутых друзьях, о величии Северо-Амери-канской республики, значение которой для всего обитаемого мира должно быстро возрастать. Кир Смитт, принимавший близкое участие в делах Союза, своими предсказаниями будущих политических событий, а также рисуя картину колоссального развития промышленной заводской и фабричной техники, всегда вызывал в слушателях захватывающий интерес.

Во время одной из таких бесед Гедеон Спилетт обратился к нему с таким вопросом:

— Любезный Кир, разве вы не думаете, что всему этому непрерывному промышленному и торговому развитию грозит опасность рано или поздно совершенно остановиться?

— По недостатку каменного угля — этого, действительно, драгоценного минерала.

— Вы правы, это драгоценнейший минерал, и природа как бы указала это в алмазе, который, как вам известно, не что иное, как кристаллизованный чистейший уголь — углерод.

— Не хотите ли вы сказать, мистер Кир,— сказал моряк,— что когда-нибудь будут жечь в топках паровиков бриллианты?

— Но я продолжаю стоять на своем,— снова {306} обратился к инженеру Гедеон Спилетт.— Вы не можете отрицать, что в один прекрасный день последний запас угля в природе будет израсходован.

— О, этого еще долго не придется опасаться. Залежи каменного угля слишком значительны, и пройдут, может быть, столетия, пока они истощатся. Ежегодно извлекается при ста тысячах рабочих не более ста миллионов центнеров.

— Но с возрастанием потребления каменного угля,— возразил Гедеон Спилетт,— число рабочих возрастет до двухсот тысяч и добыча угля поднимется вдвое.

— В Европе могут быть найдены новые залежи каменного угля, а об Америке и Австралии и говорить нечего.

— На какое время хватит, приблизительно, имеющихся запасов каменного угля?

— Да не менее чем на двести пятьдесят или триста лет.

— Это утешительно только для нас и ближайших наших потомков, но не для последующих поколений.

— Те отыщут что-нибудь иное,— ответил Герберт.

— Несомненно,— согласился Гедеон Спилетт,— в этом порукой прогресс.

— Но чем же заменить уголь? — спросил Пенкрофф.— Мистер Кир, вы можете на это ответить?

— Водой! — вскрикнул Пенкрофф.— Водой станут топить локомотивы! Водой будут кипятить воду!

— Да, но только водой разложенной на составляющие ее элементы,— ответил Кир Смитт,— при посредстве электричества, которое к тому времени будет силой, всем доступной и господствующей. Да, друзья мои, я уверен, что наступит время, когда вода заменит теперешний горючий материал, когда заключающийся в ней кислород и водород будут использованы, каждый порознь или вместе, в качестве источников тепла и света такой силы, какую никогда не в состоянии доставить уголь. Настанет время, когда топки пароходов и локомотивов, вместо каменного угля, будут заключать в себе в сжатом состоянии водород или кислород, которые будут при процессе горения {307} развивать высокую температуру. До тех пор пока земля будет своим обитателям доставлять все им нужное, люди не будут испытывать недостатка в материале для освещения, отопления, точно так же, как не будут знать недостатка в животных, растениях и минералах. Поэтому я уверен, что, когда иссякнет в мире каменный уголь, тогда начнут топить водой. Вода — это уголь будущего.

— Хотел бы я это видеть собственными глазами,— сказал Пенкрофф.

— Ты слишком рано родился,— принял участие в беседе и Наб.

Беседа прервалась на этом замечании Наба, так как Топ вдруг стал рычать, лаять, по-видимому, так же беспричинно, как он проделывал это и раньше.

Собака бросилась к колодцу и стала бегать вокруг отверстия. Колодец, надо заметить, и раньше возбуждал тревогу в умном животном.

— Что это с Топом, он опять стал лаять,— спросил Пенкрофф.

— Слушайте, и Юп как-то странно ворчит,— заметил Герберт.

И действительно, орангутанг выказывал несомненные признаки тревоги.

— Несомненно,— сказал Гедеон Спилетт,— что этот колодец непосредственно соединяется с морем, и в него временами заходит какое-нибудь морское животное. Молчать Топ! Юп, марш в свою комнату.

Собака и обезьяна умолкли. Юп отправился к себе, а Топ остался в зале и в течение всего вечера продолжал глухо ворчать.

О причине, вызвавшей тревогу животных, никто больше не заводил речь, но инженер, нахмурив лоб, всерьез задумался.

В последние дни июля погода стояла холодная и дождливая. Впрочем, средняя температура была выше по сравнению с прошлой зимой, и термометр ни разу не опустился ниже восьми градусов по Фаренгейту (тринадцать градусов ниже нуля по Цельсию). Но если зима не была так холодна, зато она сопровождалась частыми метелями и бурями.

Море так высоко поднималось, что не раз затопляло Камины. Вероятно, такие сильные приливы вызывались подземными явлениями, которые поднимали {308} гигантские волны и бросали их на утесы Гранитного дворца.

Поселенцы смотрели в окно на эти огромные массы бушующей воды, которые разбивались у них перед глазами о гранитное основание их жилища, и могли спокойно любоваться величественным видом бессильной ярости океана. Когда катящиеся волны с пеной набрасывались на берег, весь он исчезал под этим колоссальным наводнением, и скала Гранитного дворца, казалось, выходила прямо из волн бушующего моря. Водяные брызги, пенясь, поднимались на высоту более ста футов.

В такие бури было опасно ходить по дорогам острова, так как сильными порывами ветра часто валило деревья, но, несмотря на это, поселенцы не сидели все время дома и аккуратно посещали кораль. По счастью, эту местность защищали от ярости бури юго-западные контр-форсы горы Франклина. Но птичник, устроенный на плато Далекого Вида и находившийся под влиянием восточных ветров, потерпел значительные повреждения. С голубятни дворца сорвало крышу, разрушилась местами изгородь. Все это нужно было непременно перестроить и сделать значительно прочнее, потому что, как убедились поселенцы, остров Линкольн лежал в той именно части Тихого океана, где зимой свирепствуют сильные бури; вероятно, он лежал в самом центре опустошительных циклонов, которые действовали подобно бичу, подгоняющему волчок; только в настоящем случае волчок стоял неподвижно.

С первых чисел августа ураганы стали постепенно стихать, и атмосфера пришла в спокойное состояние, но в то же время с прекращением ветров температура стала понижаться и термометр опустился до двадцати двух градусов по Цельсию.

3 августа задуманная уже несколько дней экскурсия к болотам у мыса Аэростат была приведена в исполнение. Сюда охотников влекло изобилие различной водяной дичи, зимовавшей на болотах. Стаи диких уток, бекасов, шилохвостов, чирков и гагар навязывались пополнить ими запасы провизии поселенцев и соблазнили их уделить один день исключительно охоте.

В охоте участие все поселенцы, за исключением {309} Кира Смитта, отказавшегося под предлогом какой-то неотложной работы.

Охотники отправились по дороге в порт Аэростат. Топ и Юп составили им компанию. Лишь только они перешли мост на реке Милосердия, Кир Смитт поднял его и вернулся в Гранитный дворец, чтобы привести в исполнение то, ради чего он остался дома. Инженер решил осмотреть самым тщательным образом внутренность колодца, сообщавшегося с морем и служившего прежде стоком озерных вод.

Почему Топ так часто кружится около этого отверстия?

Почему он в то же время так тревожно и с таким беспокойством лает, почему тянет его к этому колодцу? Почему Юп также выражает беспокойство? Нет ли в колодце помимо вертикального углубления, еще каких-нибудь разветвлений? Нет ли боковых подземных ходов?

Вот те вопросы, которые хотел разрешить Кир Смитт и притом один, в отсутствие своих товарищей. Сегодня он воспользовался подходящим случаем.

Спуститься на дно было легко по веревочной лестнице, которая со дня постройки подъемной машины, валялась без всякого употребления и была достаточной длины. Инженер притащил лестницу к отверстию колодца, имевшему в диаметре около шести футов, и, прикрепив ее, опустил в колодец, где она развернулась во всю свою длину. Затем он взял зажженный фонарь, револьвер и, заткнув за пояс кортик, начал спускаться.

В стенах нигде не было видно никаких отверстий, но часто попадались выступы, так что ловкий человек, привыкший лазать по горам, мог подняться по выступам до верхнего отверстия колодца. Он стал, насколько возможно при бледном свете фонаря, тщательно осматривать внутренность колодца и не нашел ни малейших следов, указывающих, что тут кто-нибудь лазал.

Кир Смитт опустился еще, продолжая осматривать стены, и нигде не заметил ничего подозрительного.

Когда он спустился на последние ступеньки, почувствовалась близость моря. Но вплоть до уровня воды опять-таки нигде не было видно ничего подозрительного, ни одного бокового отверстия, которое {310} бы проникало во внутренние слои гранитной скалы. Инженер попробовал ударить несколько раз рукояткой кортика в стену — звук получился чистый, не указывающий на присутствие трещин. Повсюду был сплошной гранит, в котором ни одно животное не могло проложить себе дороги. Чтобы кому-либо достигнуть дна колодца и затем подняться наверх, необходимо было пройти через подземный канал, всегда наполненный водой, посредством которого колодец сообщался с морем, под гранитной массой побережья,— пробраться здесь могло только морское животное. Что касается вопроса, где пропадал этот канал, в каком месте песчаного берега и на какой глубине — разрешить это не представлялось ни малейшей возможности.

Осмотрев внутреннюю поверхность колодца, Кир Смитт быстро взобрался наверх, прикрыл отверстие колодца и, задумавшись, направился в большую залу Гранитного дворца, проговорив:

— Я ничего не видел, а между тем там что-то есть!

ГЛАВА XII

Оснащение судна.— Нападение диких собак.-— Юп ранен.— Выздоровление Юпа.— Окончание постройки судна.— Триумф.— Судно отправляется на юг острова.— Неожиданная находка.

В тот же вечер после весьма удачной охоты охотники вернулись в Гранитный дворец, нагруженные дичью настолько, насколько в.состоянии были ее нести четыре человека. На шее Топа, словно крупные бусы, висели шилохвостки, а Юп щеголял в поясе из бекасов.

— Вот, мой господин,— воскликнул Наб,— вот чем в настоящее время мы будем заниматься! Приготовим консервы, паштеты и получим прекрасный запас. Но мне необходим помощник, Пенкрофф, я рассчитываю на тебя. {311}

— Напрасно, Наб,— ответил моряк.— Я занят оснасткой судна, и ты обойдись без меня.

— Мне, Наб, необходимо завтра идти в кораль,— ответил юноша.

— Тогда это вы, мистер Спилетт, будете мне помогать.

— Могу доставить тебе это удовольствие, Наб,— ответил корреспондент,— но предупреждаю, если ты посвятишь меня в тайны твоего кулинарного искусства, я их опубликую.

— Это как вам будет угодно, мистер Спилетт,— ответил Наб,— как вам угодно!

Вот таким образом со следующего дня Гедеон Спилетт сделался помощником Наба и очутился в его кулинарной лаборатории.

Утром еще до того времени, когда корреспондент отправился на кухню, Кир Смитт сообщил ему результат произведенных накануне исследований, и Гедеон Спилетт вполне разделил его мнение, предположение, что если в колодце и ничего не найдено, то тем не менее здесь есть какая-то тайна, которую необходимо разгадать.

Холода продолжались еще целую неделю, и поселенцы выходили из Гранитного дворца только для присмотра за птичьим двором. Кулинарные хлопоты Наба и корреспондента распространяли аппетитный запах по всем помещениям. Ввиду холодной погоды, дичь могла сохраняться долгое время, потому заготовка из нее консервов была незначительна, зато поселенцы каждый день имели за столом жареных бекасов, диких уток и прочую дичь.

В продолжение этой недели Пенкрофф вместе с Гербертом, который научился искусно владеть иголкой, сшивали полотнища, и они так усердно работали, что паруса быстро оказались изготовленными. В веревочных снастях недостатка не было, благодаря находке вместе с оболочкой шара и сетки. Эти веревки и канаты оказались высшего качества, и моряк сумел весьма искусно их применить к делу. Что же касается блоков, то по указанию Пенкроффа и при его участии, их выточил Кир Смитт. Таким образом, вся оснастка судна оказалась законченной раньше постройки бота. Пенкрофф сшил флаг из синего, {312} белого и красного цветов и для окраски пользовался красильными растениями, которые росли в изобилии на острове. К звездам, сверкающим на национальном флаге, моряк на своем флаге добавил звезду штата острова Линкольн, который он считал уже присоединенным к великой республике.

— Да,— говорил он,— если он и не принадлежит ей на самом деле, то он принадлежит ей сердцем.

В ожидании, пока бот будет готов, флаг был водружен в среднем окне Гранитного дворца и приветствован троекратным „ура!”.

Между тем холодное время подходило к концу, и эта короткая зима, казалось, прошла бы совсем спокойно, если бы в ночь на 11 августа не произошло на плато Далекого Вида совершенно неожиданное происшествие.

После трудового дня поселенцы спали как убитые, и вдруг раздался разбудивший их громкий лай Топа. Собака на этот раз лаяла не около отверстия колодца, но на пороге и рвалась вперед. В то же время и Юп издавал пронзительные крики.

— Молчать, Топ! — крикнул Наб, пробудившийся первым.

Топ не только не унялся, но принялся лаять громче прежнего.

— Что случилось?— полюбопытствовал инженер. Все, наскоро одевшись, бросились к окнам и раскрыли ставни.

Перед их глазами разворачивалось снежное пространство, которое едва белело в эту темную ночь. Поселенцы ничего не могли видеть, но слышали отдельные взвизгивания и вой.

Очевидно, на берегу находились в огромном количестве какие-то звери, которых в темноте нельзя было различить.

— Черт возьми! Они могут пробраться на плато,— заметил корреспондент.

— И на наш птичий двор,— воскликнул Герберт,— и на наши плантации.

— Как они сюда забрались? — спросил, недоумевая, Пенкрофф.

— Они могли только пробраться по мостику,— {313} сказал Кир Смитт, который кто-нибудь из нас забыл поднять.

— Да. Действительно, это так! — воскликнул Спилетт,— теперь вспоминаю, это я забыл поднять...

— И отличились же вы, мистер Спилетт,— не удержался от упрека моряк.

— Что сделано, то сделано,— сказал Кир Смитт.— Обсудим, что нам теперь делать!

Таковы были вопросы и ответы, которыми обменялись Кир Смитт и его товарищи. Было очевидно, что какие-то животные перебрались по мосту через реку Милосердия и, если они пойдут вверх по левому ее берегу, они могут взобраться на плато Далекого Вида, нужно было предупредить их и затем, если понадобится, вступить с ними в бой.

— Но что это за звери? — спросил вторично моряк, как раз в то время, когда лай этих животных явственно раздался.

Этот лай заставил Герберта вздрогнуть; ему вспомнилось, он его уже слышал однажды, и именно в первый поход к Красному ручью.

— Это дикие собаки, это собаки-лисицы! — воскликнул он.

И все, вооружившись топорами, карабинами, револьверами, бросились к подъемной машине и через минуту были на берегу.

Дикие собаки очень опасны, когда они голодны и собираются в большие стаи. Тем не менее поселенцы не побоялись кинуться в середину стаи, и первые выстрелы из револьверов, пронизав молниями ночной мрак, заставили отступить передние ряды.

Прежде всего необходимо было не дать этим разбойникам взобраться на плато Далекого Вида, потому что там они могли бы наброситься на птичник, на кораль, на плантации и произвести страшные опустошения. А так как напасть на плато звери могли лишь направляясь по левому берегу реки Милосердия, то следовало как можно скорее перегородить дорогу на самом узком месте побережья, между левым берегом реки и углом гранитной стены.

Все это отлично понимали и, помимо приказаний Кира Смитта, спешили к узкому проходу, чтобы {314} загородить его раньше, чем успеют добраться туда рыскающие дикие собаки.

Кир Смитт, Гедеон Спилетт, Герберт, Пенкрофф и Наб расположились в одну неразрывную линию, перегородив дорогу. Топ с широко раскрытой пастью стоял впереди и рядом с ним Юп, вооруженный сучковатой дубиной, которой он размахивал, как палицей.

Ночь была чрезвычайно темная. Только при блеске выстрелов поселенцам были видны хищники, которых было по меньшей мере сотня и глаза которых горели в темноте, как угольки.

— Не пропускайте ни одного! — кричал Пенкрофф.

Но если звери не прошли, то не потому, что они этого не хотели. Напротив, задние ряды напирали на передние, и в эту кучу неслись выстрелы из револьверов и удары топоров. Уже много трупов валялось на земле, но стая, по-видимому, не только не уменьшалась, но как бы увеличивалась прибывающими по направлению от моста новыми рядами.

Вскоре колонисты должны были биться в рукопашную. Они все были ранены, но не опасно. Герберт выстрелом из револьвера освободил Наба от вскочившей, как тигр, к нему на спину дикой собаки. Топ грызся со страшной яростью, схватывал противников за горло и быстро их загрызал насмерть. Юп, вооруженный дубинкой, бешено расточал удары, и его нельзя было удержать в арьергарде; его глаза, по всей вероятности, также хорошо видящие в темноте, помогали ему наносить удары без промаха. Временами он издавал пронзительный свист, который у него служил знаком торжества, часто заходил далеко вперед, и тогда при блеске выстрелов видно было его сражающимся с полным хладнокровием с пятью-шестью большими дикими собаками.

Битва должна была окончиться в пользу поселенцев, но только после двухчасового, сильного напряжения с их стороны. С первыми лучами солнца дикие собаки отступили, они бросились к северу через мост, который Наб поспешил тотчас же поднять.

Когда с наступлением дня осветилось все поле битвы, поселенцы могли насчитать около полусотни трупов, валявшихся на песчаном берегу. {315}

Юп исчез. Наб звал своего друга, и в первый раз Юп не откликался на зов.

Все принялись искать Юпа, боясь найти его уже мертвым. Его нашли на снегу, обагренным кровью, среди трупов диких собак с переломанными челюстями и спинами, что служило наглядным доказательством, что всем им пришлось иметь дело со страшной дубинкой в руках сильной обезьяны. Бедный Юп продолжал держать обломок этой дубины; лишенный оружия, он не мог справиться с напавшими на него в большом числе зверями и, получив несколько ран, пал.

— И мы его спасем! — добавил Пенкрофф.— Мы будем ходить за ним, как ходили бы за одним из нас.

Юп, казалось, понимал, что говорили, потому что склонил голову на плечо Пенкроффа и благодарил его взглядом.

Пенкрофф сам был ранен, но раны у него, как и у прочих его товарищей, были незначительны, благодаря выстрелам, которыми они удерживали зверей на некотором расстоянии; один орангутанг получил серьезные раны.

Юп, поддерживаемый Пенкроффом и Набом, еле добрел до подъемной машины; у него вырывались едва слышные стоны. Его подняли в Гранитный дворец, поместили на матрас, снятый с одной из кушеток, и промыли раны. Раны, как оказалось, не были смертельны, но Юп сильно ослабел от потери крови, и у него вскоре обнаружилась сильная лихорадка.

Когда раны перевязали, его уложили в постель, назначили строгую диету — как настоящему больному, по выражению Наба,— и заставили выпить несколько чашек целительного настоя из растений, запасенных на такой случай, в аптеке Гранитного дворца.

Сначала сон Юпа был тревожен, но мало-помалу дыхание его становилось ровнее, и поселенцы, соблюдая полную тишину, оставили его в покое. Временами Топ, пробираясь, если можно так выразиться „на цыпочках”, приходил навестить своего больного друга и, по-видимому, одобрял принятые меры лечения. Когда рука Юпа свешивалась с постели, Топ лизал ее с сокрушенным видом. {316}

В тот же день стащили и закопали трупы собак в лесу Дальнего Запада.

Нападение, которое могло иметь весьма неприятные последствия для поселенцев, заставило их быть осторожнее; с этих пор они не ложились спать, пока кто-либо из них не проверял, подняты ли все мосты, чтобы убедиться, что внезапное вторжение невозможно.

Между тем Юп, внушавший серьезные опасения в продолжение нескольких дней, стал поправляться. Благодаря своему сильному сложению, он вынес лихорадку и раны стали заживать. Гедеон Спилетт, несколько знакомый с медициной, предсказывал скорое и полное его выздоровление. 16 августа Юп стал есть. Наб готовил ему сахарные лепешки, которые пришлись больному по вкусу, так как у Юпа был грешок — он очень любил все сладкое, и Наб не баловал его.

— Что же делать,— возразил негр корреспонденту, когда тот укорял его, что он балует и портит Юпа,— у бедного Юпа нет других радостей, как только хорошо поесть, и я очень доволен, что отблагодарил его этим за все оказанные нам услуги.

Десять дней спустя после того, как Юпа уложили в постель, он уже мог вставать. Раны его зажили, и к нему стали возвращаться его проворство и бодрость.

Как у всех выздоравливающих, у него появился страшный аппетит, и корреспондент в качестве врача разрешал ему есть сколько пожелает, так как доверял инстинктивному требованию животного, чем так пренебрегает разумное существо.

Наб был вне себя от радости, видя, с каким аппетитом ест его воспитанник.

— Кушай, мой Юп,— говорил Наб,— и не отказывай себе ни в чем. Ты пролил за нас свою кровь, и я очень рад, что могу помочь тебе возвратить силы.

Однажды — это было 25 августа, раздался громкий голос Наба, призывающий товарищей:

— Мистер Кир, мистер Гедеон, мистер Герберт, Пенкрофф, идите сюда, идите!

Поселенцы, собравшиеся в зале, поспешили на зов Наба, который находился в комнате Юпа.

— Смотрите,— ответил Наб, заливаясь смехом.

И что же они увидели? Юп, скрестив ноги, сидел у дверей Гранитного дворца, спокойно, с серьезным видом куря трубку.

— Моя трубка! — вскрикнул Пенкрофф.— Он взял мою трубку! Молодчина ты, Юп, дарю ее тебе. Кури, мой друг, кури!

И Юп важно выпускал изо рта целые клубы дыма, курение, видимо, доставляло ему невыразимое удовольствие.

Кира Смитта это ничуть не удивило, и он привел несколько примеров, что прирученные обезьяны охотно курят табак, и у некоторых это превращается в привычку.

С этого дня трубка Пенкроффа перешла в собственность Юпа и всегда висела у него в комнате рядом с кисетом для табака. Юп сам набивал трубку, сам зажигал ее горячим угольком и, вероятно, считал себя счастливейшим из четвероруких. Понятно, что сходство вкусов укрепило еще более узы дружбы между исполненной достоинств обезьяной и честным моряком.

— Быть может, это человек,— говорил не раз Пенкрофф Набу,— разве ты удивился бы, если бы услышал, что он в один прекрасный день вдруг заговорил?

— Ничуть! — ответил Наб.— Меня более удивляет, что он не говорит, потому что единственное, чего ему недостает — это способности разговаривать.

— Меня бы это очень позабавило,— продолжал моряк,— если бы он вдруг сказал: „Пенкрофф, поменяемся трубками!”

— Да,— согласился Наб,— какое несчастье, что он от рождения немой!

В сентябре зимние холода совершенно прекратились, и поселенцы немедленно принялись за работы на воздухе.

Постройка судна быстро подвигалась. Обшивка бортов еще не была окончена, продолжалось только внутреннее скрепление корпуса.

Так как в дереве недостатка не было, то Пенкрофф решил, для большей прочности судна, устроить в нем двойной корпус. Инженер одобрил эту мысль. {318}

К 15 сентября второй, внутренний корпус, внутренняя обшивка судна и палуба судна были закончены. Для канапаченья пазов шла пакля из высушенного взморника. Эту паклю забили в просветы между досками наружного и внутреннего корпусов и палубы, а затем проконопаченные места залили кипящей смолой, добытой в большом количестве перегонкой из корней сосны.

Чтобы судно глубже сидело в воде, его нагрузили обломками гранита, общий вес которых достигал двенадцати тысяч фунтов, и поверх этого балласта настлали помост.

На судне были две каюты, вдоль которых шли две скамьи, служившие в то же время ящиками. Каюты разделялись перегородкой, и в каждой каюте находился люк на верхнюю палубу, снабженный плотно пригнанной крышкой.

Мачту Пенкрофф вырубил из пихты, прямой, не сучковатой, которую пришлось только обтесать и закруглить наверху.

Оковы для мачты, руля и кузова были сделаны, хотя и грубо, но прочно, в кузнице в Каминах. Наконец, реи, бушприт, весла и прочее было изготовлено в течение первой недели октября.

Чтобы определить плавучесть, ходкость и прочность судна, судостроители решили его испытать у берегов острова.

В течение всего этого времени прочие работы не были забыты. Пришлось значительно расширить и перестроить хлевы в корале, так как количество его обитателей значительно увеличилось; не забыты были ни устричная мель, ни садик. Пришлось, и не раз, съездить за каменным углем и за железной рудой, из которой были выкованы железные скрепления для судна.

В праздничные дни они отправлялись в неисследованные еще леса Дальнего Запада, богатые дичью. Было найдено несколько новых растений, которые увеличили запас растительной пищи и ее разнообразие в Гранитном дворце.

Пенкрофф сиял. Спуск вполне удался. Оснащенное судно, было во время отлива передвинуто на катках к краю берега; поднятое приливом, оно поплыло при {319} дружных рукоплесканиях поселенцев и в частности ничем не стесняемого крайнего восторга Пенкроффа.

Впрочем, гордости и самолюбию моряка предстояло еще большее удовлетворение. С общего согласия, он был избран капитаном судна и утвержден в этом чине.

По морскому обычаю и ради удовлетворения достоинства капитана Пенкроффа, следовало дать название судну: и после долгих раздумий, споров и рассуждений потерпевшие воздушное крушение решили назвать судно „Bonadventure”^*, по имени, полученному честным моряком при крещении.

Когда прилив совсем поднял „Bonadventure”, оказалось, что он прекрасно держится на воде и что будет быстрым, легким и послушным судном при всяком ветре.

Испытание судна решили произвести в тот же день, не уходя далеко от берега. Погода была прекрасная; уже с час дул свежий северо-восточный ветерок, производя небольшое волнение.

— Садись, садись! — скомандовал капитан Пенкрофф.

Капитан несколько поторопился; следовало прежде позавтракать и, кроме того, захватить с собою провизию в плавание, на случай, если оно продолжится до вечера.

Кир Смитт также желал как можно скорее испытать судно, так как сам составлял все чертежи, хотя, по совету моряка, ему пришлось во многом изменить конструкцию бота.

Несмотря на прекрасный внешний вид судна, инженер далеко не разделял преждевременных восторгов увлекающегося Пенкроффа.

Но так как его пугало намерение моряка пробраться на остров Табор на утлом суденышке в каких-нибудь десять-пятнадцать тонн, а моряк не говорил больше о путешествии к этому острову, то Кир Смитт ничего не имел против, чтобы испробовать судно немедленно.

В половине одиннадцатого все были на палубе, не исключая ни Юпа, ни Топа. Наб и Герберт подняли якорь, поставили косой парус, и „Bonadventure” с {320} „линкольнским” флагом, развевающимся на верхушке мачты, под командой капитана Пенкроффа вышло в открытое море.

Чтобы выйти из бухты Союза, надо было идти под ветром, и поселенцы имели возможность убедиться, что даже и не при полной парусности судно имеет достаточную скорость.

Обогнув мыс Находки и мыс Коготь, Пенкрофф все время держался берега в меридианном направлении и, пройдя несколько миль, определил, что „Bonad-venture” может делать пять узлов в час и не дрейфует, поэтому можно на нем прекрасно лавировать.

Пассажиры „Bonadventure” были действительно в восторге. Они имели хорошее судно, которое при известных обстоятельствах могло им оказать важные услуги. При прекрасной погоде и свежем ветре прогулка была восхитительна.

Пенкрофф держался в трех, много четырех милях от берега по траверзе бухты Аэростат. Отсюда был виден весь остров; открывалась панорама от мыса Коготь до мыса Рептилии; на первом плане выступали леса Дальнего Запада, в которых вечнозеленые хвойные деревья резко выделялись на темном фоне лиственных деревьев, только начинавших распускать почки, а там далее высилась гора Франклина с белой снеговой шапкой.

— О, как это восхитительно! — воскликнул Герберт.

— Да, наш остров хорош и красив,— ответил Пенкрофф.— Я его люблю, как любил родную мать. Он принял нас, лишенных всего, и чего же недостает теперь его пяти детям, упавшим с неба?

И они оба, как по команде, разразились троекратным „ура” в честь острова.

В это время Гедеон Спилетт, прислонившись к мачте, срисовывал открывавшуюся перед ним картину; Кир Смитт безмолвно глядел на остров.

— Мистер Кир,— обратился к нему Пенкрофф,— что вы скажете про наше судно?

— А что вы думаете насчет дальнего плавания?

— Мой друг,— ответил Кир Смитт,— я полагаю, что при крайней надобности можно довериться „Bonadventur'y” даже и для дальнего плавания, но я не желал бы вас видеть отправляющимся к острову Табор, так как в этом нет необходимости.

— Знакомство с соседями обязательно! — ответил Пенкрофф, продолжавший преследовать свою идею.— Остров Табор — сосед, и притом единственный. Уже одно приличие заставляет нанести ему визит.

— Черт возьми! — воскликнул Гедеон Спилетт.— Наш друг Пенкрофф ударился в учтивость.

— Я ни во что не ударился,— возразил моряк, который не хотел своей настойчивостью огорчать Кира Смитта и в то же время не желал отказаться от своей затеи.

— Подумайте, Пенкрофф,— сказал Кир Смитт,— что вы ведь не один отправляетесь на остров Табор.

— Достаточно одного компаньона, всего одного!

— Пусть и один,— ответил инженер,— таким образом вы рискуете отнять двух человек из пяти, составляющих всю колонию острова Линкольн.

— Из шести! — возразил моряк.— Вы позабыли Юпа.

— Ведь риска нет, мистер Кир,— снова заговорил Пенкрофф.

— Быть может, Пенкрофф,— но я вам повторяю, что в этом нет необходимости.

Упрямый моряк ничего не ответил и прекратил разговор, решив про себя возобновить его в самом ближайшем времени. Он не сомневался, что на помощь ему придет случай, и поездка будет вызвана необходимостью, а не из одного его каприза.

Случай не заставил себя ждать: судьба, видимо, баловала моряка.

Продержавшись некоторое время в море, судно, направляясь к бухте Аэростат, стало подходить к берегу.

Необходимо было осмотреть узкие проходы между песчаными мелями и каменными грядами рифов и, если окажется нужным, обозначить их банками, так как маленькая и хорошо защищенная бухточка предназначалась для постоянной стоянки бота.

Бот держался не более чем в полумиле от берега, {322} и Пенкроффу пришлось лавировать, чтобы плыть против ветра.

Бот продвигался медленно, потому что береговой ветер, отчасти задерживаемый высоким берегом, слабо надувал паруса, и водяная поверхность гладкая, как зеркало, только временами покрывалась рябью от порывов ветра.

Герберт, в качестве лоцмана, стоял на носу, указывая путь по извилистому фарватеру; вдруг он вскрикнул:

— Что там такое? — спросил моряк, приподнимаясь.— Подводный камень?

— Нет...— отвечал Герберт,— что-то не рассмотрю... держи по ветру... хорошо... еще немного...

С последними словами юноша перевесился за борт, опустил руку в воду и, поднявшись, вскрикнул:

Оказалось, что он достал качавшуюся в воде закупоренную бутылку.

Кир Смитт взял от него бутылку. Он молча ее откупорил и вынул из нее мокрый листок бумаги, на котором были написаны следующие слова:

„Потерпевший крушение... остров Табор... Сто пятьдесят градусов долготы, тридцать семь градусов одиннадцать минут восемь секунд широты”.

ГЛАВА XIII

Отплытие решено.— Предположения.— Сборы.— Три пассажира.— Первая ночь.— Вторая ночь.— Остров Табор.— Поиски на берегу.— Поиски в лесу.— Никого,— Животные.— Растения.— Покинутое жилище.

— Потерпевший крушение! — воскликнул Пенкрофф.— Покинутый в нескольких сотнях милей от нас, на острове Таборе! А, мистер Кир, теперь, я надеюсь, вы ничего не будете иметь против моего проекта путешествия? {323}

— Нет, Пенкрофф! — ответил Кир Смитт.— И вы отправитесь, как можно скорее.

Инженер держал в руке бумагу, которую он вынул из бутылки. Рассмотрев ее внимательно, он сказал:

— Из этого документа, друзья мои, даже из самой формы, по которой он составлен, следует заключить следующее: первое — что потерпевший крушение на острове Табор личность достаточно ознакомленная с морским делом, уже по одному тому, что указывает широту и долготу и, замечу кстати, сходные с нашим вычислением; во-вторых,— он англичанин или американец, так как документ написан по-английски.

— Это совершенно основательное заключение,— согласился Гедеон Спилетт,— и существование этого потерпевшего крушение объясняет находку сундука. Очевидно, произошло крушение корабля, ибо есть потерпевший крушение. Что же касается последнего, кто бы он ни был, для него великое счастье в том, что Пенкроффу пришла мысль в голову построить судно и испытать его сегодня, потому что — отложи мы настоящую прогулку до завтра, бутылка могла бы легко разбиться о рифы.

— И действительно,— сказал Герберт,— это весьма счастливо, что спуск „Bonadventure” произошел в то время, пока бутылка не успела доплыть до подводных камней.

— А вам это не кажется странным? — спросил Кир Смитт Пенкроффа.

— По-моему, это просто счастье, вот и все,— ответил моряк.— Разве вы, мистер Кир, ввдите в этом что-то чрезвычайное? Ведь должна же была эта бутылка плыть куда-нибудь, и почему она должна была плыть в другое место?

— Может быть, вы и правы, Пенкрофф,— ответил инженер,— но между тем...

— Но,— заметил Герберт,— ничто не указывает на то, что эта бутылка уже давно плавает в воде.

— Да, доказательств нет,— ответил Гедеон Спилетт,— и даже записка, по-моему, написана весьма недавно. Вы того же мнения, Кир?

— На это трудно ответить, впрочем, мы это скоро узнаем,— ответил инженер. {324}

Пока шел разговор, Пенкрофф повернул на другой галс, и „Bonadventure” на всех парусах быстро понесся к мысу Коготь. Мысли их всех были заняты несчастным, потерпевшим крушение и заброшенным на остров Табор. Есть ли еще возможность спасти его?

Они, сами потерпевшие крушение, полагая, что тот, другой находится в отчаянном положении, считали своим долгом спешить к нему на помощь.

Обогнув мыс Коготь, бот бросил якорь около устья реки Милосердия.

В тот же вечер предстоящее плавание было обсуждено до мельчайших подробностей.

Было решено, что Пенкрофф и Герберт, как умеющие управлять парусным судном, отправятся вдвоем.

Снявшись с якоря на другой день, 11 октября, они могут вернуться уже 18 днем, потому что, благодаря попутному ветру, который стал крепчать, можно было рассчитывать в двое суток совершить переезд в четыреста миль.

Затем один день они пробудут на острове, три или четыре дня уйдет на обратный переезд. Погода стояла прекрасная, барометр поднимался, ветер казался благоприятным,— все это были хорошие признаки для смельчаков, которых чувство человеколюбия влекло на помощь ближнему.

Таким образом Кир Смитт, Гедеон Спилетт и Наб должны были оставаться дома в Гранитном дворце. Но совершенно неожиданно пришлось это решение изменить, ввиду того что Гедеон Спилетт и не думал расстаться со своей профессией корреспондента.

Он заявил, что если его не возьмут с собою, то он готов отправиться вплавь, лишь бы не пропустить такого интересного случая. После коротких дебатов корреспондент получил общее согласие на участие в плавании.

Вечер прошел в переносе на судно постелей, инструментов, оружия, боевых припасов и запаса провизии на восемь дней. Быстро окончив погрузку, поселенцы поднялись в Гранитный дворец.

На другой день, в пять часов утра, поселенцы простились не без волнения как с той, так и с другой стороны, и Пенкрофф, подняв паруса, направился к {325} мысу Коготь, мимо которого приходилось пройти, чтобы взять курс на юго-запад.

„Bonadventure” было уже в четверти мили от берега, когда путешественники заметили на вершине плато над Гранитным дворцом двух людей, которые махали им на прощание платками; это были Кир Смитт и Наб.

— Наши друзья! — воскликнул Гедеон Спилетт.— Вот первая с ними разлука за пятнадцать месяцев!

Пенкрофф, Гедеон Спилетт и Герберт в последний раз ответили на знаки оставшихся на берег товарищей, и Гранитный дворец вскоре исчез за высокими меловыми утесами.

В первые часы плавания „Bonadventure” все время держался в виду южного берега острова Линкольн, который вскоре стал казаться небольшой скалой с поднимающейся над ней снежной вершиной горы Франклина.

Возвышенности издали казались очень незначительными и едва ли могли привлекать к себе внимание судов, проходящих в этих широтах.

Через час „Bonadventure” миновал мыс Рептилия и вышел в открытое море. Отсюда уже нельзя было ничего различить на западном берегу, а спустя три часа исчез на горизонте и весь остров Линкольн.

„Bonadventure” держалось в воде отлично. Оно легко поднималось на гребни волн и быстро продвигалось вперед. Пенкрофф поставил косой парус и повел судно к острову Табор, руководствуясь буссолью.

Временами Герберт сменял капитана Пенкроффа и так умело управлял рулем, что моряк не мог ему сделать ни одного замечания.

Гедеон Спилетт все время разговаривал то с тем, то с другим, но когда нужно было, охотно помогал маневрировать.

Короче говоря, капитан Пенкрофф был совершенно доволен своим экипажем и только изредка отдавал приказание держаться ближе по ветру.

К вечеру тонкий серп луны показался только на минуту, но ночь была звездная, и мореплаватели были весьма довольны предпринятым ими путешествием.

Корреспондент провел часть ночи во сне, Пенкрофф и Герберт, соблюдая очередь, сменялись на руле через каждые два часа, капитан полагался на {326} юношу, как на самого себя, и последний вполне оправдывал его доверие.

Ночь прошла благополучно, так же, как и следующий день, 12 октября. Ветер все время дул попутный, бот не менял курса, и таким образом судно, если его не снесет течение, должно бы подойти как раз к острову Табор.

На море нигде не было видно ни одного паруса, нигде ни один дымок не вырывался из пароходной трубы, только изредка большая птица вроде альбатроса или фрегата, проносилась невдалеке от судна, причем Гедеон Спилетт всякий раз задавал себе вопрос: разве нельзя воспользоваться услугами этого воздушного „почтальона” и вручить ему последнюю хронику по адресу редакции „New-York Herald'a”? Эти птицы, казалось, были единственными существами, посещавшими эту часть Тихого океана между островами Линкольн и Табор.

— А между тем,— заметил Герберт,— теперь, именно такое время, когда китобойцы направляются в южную часть Тихого океана. Я думаю, это самая пустынная часть океана.

— Здесь вовсе не такое пустынное море, как тебе кажется,— заметил Пенкрофф.

— Я вас не понимаю,— обратился к моряку Гедеон Спилетт,— что вы этим хотите сказать?

— Разве вы нас считаете за ничто! Что же, по-вашему, наш бот — морской выкидыш, а мы морские свиньи, что ли?

К вечеру бот по расчету должен был пройти сто двадцать миль, а так как прошло тридцать шесть часов со времени его отплытия с острова Линкольн, следовательно, средняя скорость была три с третью мили в час. Ветер заметно слабел, и можно было опасаться штиля. Если направление к острову Табор было взято правильно, и судно не дрейфовало, то путешественники могли достигнуть острова к утру следующего дня.

Всю ночь с 12 по 13 октября ни Гедеон Спилетт, ни Герберт, ни Пенкрофф не смыкали глаз. Чем ближе время подходило к рассвету, тем сильнее они волновались. Могли ли они сами сказать себе с уверенностью, что едут именно туда, куда нужно? Далеко ли {327} еще осталось до острова Табор? Найдут ли они на острове потерпевшего крушение, на помощь которому так спешат? Что это за человек? А что, если прибытие его к ним на остров нарушит мирное течение жизни колонии, до сих пор жившей одной семьей. Согласится ли он поехать с ними? Все эти вопросы, разрешение которых ожидалось на завтрашний день, сильно их волновали, и с первыми проблесками утра они стали напряженно всматриваться в морскую даль на западе.

— Земля! — вскрикнул в шестом часу утра Пенкрофф.

А так как немыслимо было, чтобы Пенкрофф ошибся, то, следовательно, земля действительно была неподалеку.

Можно судить о радости пассажиров: через несколько часов они будут на острове Табор!

Остров Табор со своими низкими берегами, едва поднимавшимися из волн, казался не дальше чем в пятнадцати милях. „Bonadventure” шел курсом несколько южнее, но в ту же минуту был направлен прямо на остров. По мере того, как солнце поднималось над горизонтом, остров становился все виднее и виднее.

— Да это только островок,— заметил Герберт,— он куда меньше нашего острова, впрочем, своим происхождением он также обязан подземным силам.

В одиннадцать часов утра бот находился всего в двух милях от острова, и Пенкрофф стал отыскивать фарватер, чтобы подойти к берегу.

Перед мореплавателями открылся весь остров, покрытый зеленеющими деревьями, но нигде не было видно ни одной струйки дыма —- первое доказательство необитаемости острова, нигде по берегу не было также видно обычных в этих случаях сигналов.

А между тем документ был не поддельный; на острове должен находиться потерпевший крушение.

„Bonadventure” вошел в узкий, извилистый проход между рифами. Пенкрофф внимательно изучал извилины фарватера; поставив на руль Герберта, он сам, стоя на носу, смотрел на воду, готовый тотчас опустить парус, фал от которого держал в руке. Гедеон Спилетт в подзорную трубу осматривал побережье.

Около полудня „Bonadventure” стало уже задевать {328} песчаное дно. Якорь был брошен, паруса убраны, и вскоре экипаж высадился на берег.

Сомневаться в том, что это остров Табор, не приходилось, так как даже на самых подробных географических картах не было обозначено никакого другого острова в этой части Тихого океана между Новой Зеландией и Америкой.

Бот был надежно ошвартован, чтобы его не могло унести отливом. Затем Пенкрофф и оба его спутника, захватив с собою оружие, стали подниматься по берегу, направляясь к небольшому холму, высотою от двухсот пятидесяти до трехсот футов, который виднелся на расстоянии полумили.

— С вершины этого холма,— сказал Гедеон Спилетт,— нам, несомненно, удастся осмотреть весь остров, что значительно облегчит наши поиски.

— Вы хотите поступить так же, как мистер Кир,— заметил Герберт,— когда он решил взойти на вершину горы Франклина?

— Да,— ответил Гедеон Спилетт,— потому что это лучший способ ознакомиться с неизвестной местностью.

Разговаривая, исследователи подвигались вперед по лужайке, подходившей к самому основанию холма. Стаи горных голубей и морских ласточек, очень похожих на водившихся у острова Линкольн, при приближении людей торопливо улетали; из леса, тянувшегося с левой стороны, доносился шелест и треск кустарников, в траве замечалось какое-то движение, но ничто пока не указывало на присутствие на острове человека.

Достигнув холма, Пенкрофф, Герберт и Гедеон Спилетт в одну минуту взобрались на него и стали осматривать остров.

Да, это был островок, в окружности не более десяти миль. Он имел вид овала, кое-где берег был изрезан бухточками. Кругом простиралось безбрежное синее море, сливавшееся на горизонте с небом. Нигде не было видно ни признаков земли, ни одного паруса!

Остров, весь поросший лесом, не представлял столь разнообразную флору, как остров Линкольн, дикий и бесплодный — в одной части, плодоносный — в другой. Быстрый ручей бежал по широкому лугу, {329} перерезал остров наискось и вливался в море на западном берегу.

— Довольно ограниченное владение,— заметил Гедеон Спилетт.

— Да,— согласился моряк,— для нас был бы мал!

— Он, должно быть, необитаем,— сказал Герберт.

Моряк и два его спутника сошли с холма и направились к тому месту, где стояло „Bonadventure”. Они решили обойти остров по берегу, прежде чем войти под зеленый свод леса.

Идти берегом было легко; правда, в некоторых местах встречались утесы, но их также легко было обойти. Путешественники направились к югу, пугая своим появлением массы водяных птиц и целые стада тюленей; последние еще издали бросались в воду.

— Эти животные,— заметил про тюленей Гедеон Спилетт,— не в первый раз видят человека. Они его боятся, следовательно, уже с ним знакомы.

Спустя час они достигли широкой оконечности островка, оканчивающейся острым мысом, и стали подниматься к северу, следуя по западной стороне побережья, также покрытого песком и кое-где скалами, за которыми дальше, на втором плане, тянулся лес.

Нигде не было следов жилья, нигде не было видно следов человеческой ноги на всей береговой полосе острова, который путешественники обошли кругом за четыре часа.

Это было весьма странно, можно было подумать, что остров Табор даже никогда и не был обитаем или, по крайней мере, в последнее время. Может быть, найденная в бутылке записка была написана несколько месяцев или даже несколько лет тому назад? В таком случае потерпевший крушение или вернулся в отечество, или умер.

Пенкрофф, Герберт и Гедеон Спилетт строили предположения более или менее правдоподобные. Они пообедали на палубе „Bonadventure”, по окончании обеда снова тронулись в путь и углубились под зеленые своды леса.

Животные, которых им пришлось встретить во множестве, разбегались, но это были только козы или муфлоны, или дикие свиньи, и — что показалось весьма {330} странным — все эти животные принадлежали к европейским и домашним породам, но уже одичавшим. По всей вероятности, посетившие островок китобойцы выпустили на него несколько пар коз, баранов и свиней, которые и размножились. Герберт дал себе обещание захватить пару-другую живыми и отвезти на остров Линкольн.

Теперь уже не было никакого сомнения, что люди посещали этот остров, неизвестно лишь когда. Это стало еще очевиднее, когда исследователи открыли прочищенные дорожки и срубленные, полусгнившие деревья.

— Все это указывает,— заметил Гедеон Спилетт,— что на этом островке не только высаживались люди, но они и жили на нем некоторое время. Теперь остается решить: кто были эти люди? Сколько их было? Сколько их остается еще?

— В записке говорится только об одном потерпевшем крушение,— заметил Герберт.

— Если он на острове,— сказал Пенкрофф,— мы его найдем.

Исследование продолжалось. Моряк и его спутники направились по дороге, которая пересекала островок, и вышли на берег ручья.

Если животные европейского происхождения и некоторые работы человеческих рук доказывали неоспоримо, что человек посещал этот остров, то то же самое подтверждали и некоторые овощи, росшие в полудиком состоянии на лугу.

Герберт пришел в неописуемую радость, найдя картофель, цикорий, щавель, морковь, капусту и брюкву; достаточно было только собрать семена для посева их на острове Линкольн.

— Отменно! — воскликнул моряк,— великолепная находка для Наба и для нас. Если мы и не найдем потерпевших крушение, то все-таки вернемся домой не с пустыми руками.

— Разумеется,— ответил Гедеон Спилетт,— однако, судя по тому состоянию, в котором эти плантации находятся, надо заключить, что островок необитаем уже с давнишних пор.

— В самом деле,— заметил Герберт,— здешний обитатель не мог бы так небрежно относиться к этим драгоценным растениям. {331}

— Понятно,— ответил Пенкрофф,— наверное, он покинул остров.

— Следовательно, и записка была написана давно?

— Значит и бутылка, приплывшая к нашему острову, очень долго была в море?

— А почему бы и нет,— ответил Пенкрофф.— Однако уже начинает темнеть, и я полагаю, лучше отложить поиски на завтра.

— Согласен,— ответил Гедеон Спилетт.— Вернемся на бот.

Это было благоразумное решение, и только они ему последовали, как Герберт, указывая рукой на какую-то темную массу между деревьев, воскликнул:

Все бросились к указанному жилищу. При слабом свете сумерек можно было рассмотреть, что это была хижина, выстроенная из досок и покрытая просмоленной парусиной.

Пенкрофф толкнул дверь ногой, которая была только притворена, и быстрыми шагами вошел в жилище...

ГЛАВА XIV

Инвентарь.— Ночь.— Несколько букв.— Продолжение поисков.— Растения и животные.— Герберт в большой опасности.— На палубе.— Дурная погода.— Проблески инстинкта.— Затерянный в океане.— Случайно зажженный огонь.

Гедеон Спилетт, Пенкрофф и Герберт несколько минут простояли молча в темноте.

Моряк высек огонь и зажег сухую веточку. Она вспыхнула и осветила на минуту небольшую комнату, в которой, по-видимому, давно никто не жил. В глубине комнаты находился грубо устроенный {332} очаг, в котором поверх оставшейся золы лежала вязанка хвороста. Пенкрофф бросил в очаг горевшую ветку; хворост затрещал, и жилище осветилось ярким пламенем.

Теперь Пенкрофф и его товарищи увидели измятую постель, сырые и пожелтевшие простыни, которые доказывали, что на постели уже давно никто не спал. В углу стояли два покрытых сильной ржавчиной котелка и валялась опрокинутая кастрюля; у стены шкаф, в котором висели покрытые плесенью несколько смен морской одежды. Неподалеку — стол, на нем оловянный обеденный прибор и Библия с отсыревшими страницами. В одном из углов валялись в куче лопаты, заступ, кирка, два охотничьих ружья, из которых одно было сломано; на полке стояли два бочонка; один совсем не тронутый с порохом, другой с дробью и несколько коробок с пистонами. Все было покрыто толстым слоем пыли, накопившейся за годы.

— В этой комнате давно никто не живет, — заметил юноша.

— Да, очень давно,— в свою очередь подтвердил корреспондент.

— Мистер Спилетт! — обратился к нему Пенкрофф.— Вместо того чтобы возвращаться на судно, мы можем воспользоваться для ночлега этим жилищем.

— Вы правы, Пенкрофф,— ответил Гедеон Спилетт,— а если хозяин жилища и вернется, он, вероятно, не будет в претензии.

— Он не вернется,— ответил моряк, покачивая в знак отрицания головой.

— Вы думаете, что он покинул остров? — спросил корреспондент.

— Если бы он покинул остров, то, наверное, захватил бы с собой оружие и инструменты,— ответил Пенкрофф.— Разве вы не знаете, как сильно дорожат такими вещами потерпевшие крушение.— Нет, нет!..— повторил он уверенным тоном.— Нет, он не покинул острова! Если бы он мог уехать на лодке, построенной им самим, то, тем более, он не бросил бы эти столь необходимые вещи. Нет, он здесь, на острове! {333}

— Живой или мертвый — этого я не знаю, но только он здесь! Если же он умер, то не мог похоронить сам себя, насколько я понимаю,— ответил Пенкрофф,— и тогда мы найдем его останки.

Решено было провести ночь в этом покинутом жилище, которое к тому же можно было достаточно нагреть запасом дров, оказавшимся в одном из углов. Затворив дверь, Пенкрофф, Герберт и Гедеон Спилетт сели на скамью и повели очень вялую беседу, будучи каждый погружен в собственные мысли. Неизвестность и загадочность того, что они встретили, заставляли их все предполагать и всего ожидать, и они с напряженным вниманием прислушивались к лесному шуму. Если бы дверь внезапно отворилась и перед ними предстал человек, они нисколько бы этому не удивились и дружески пожали бы руку этому несчастному, потерпевшему крушение, неизвестному человеку, как ожидавшие его друзья.

Но ни малейшего шума не было слышно, дверь не отворялась, и часы томительно проходили за часами.

Какою долгою показалась эта ночь матросу и обоим его спутникам! Только Герберт уснул часа на два, но и то потому, что был в том возрасте, когда физические потребности берут верх над нравственными страданиями. Все они с нетерпением ожидали рассвета, чтобы снова начать поиски, так как решили обшарить остров. Умудренный житейским опытом, Пенкрофф говорил совершенно справедливо, что так как оружие, различная утварь и инструменты оставались в жилище, то хозяин умер. Все согласились с мнением моряка и решили разыскать труп, чтобы предать его земле по христианскому обряду.

Наступил день. Моряк с товарищами занялись прежде всего подробным осмотром покинутого жилища.

Место для постройки было выбрано весьма удачно. Она стояла на покатой окраине холмика под сенью пяти или шести чудных акаций. Прорубленная в лесу перед домиком, аллея открывала вид на море. Небольшая лужайка, окруженная уже разрушившейся изгородью, подходила к морскому берегу и к устью ручья, который вливался в море. {334}

Материалом для постройки послужили доски, которые были взяты с какого-нибудь судна. Последнее обстоятельство еще более подтверждало, что это судно, захваченное циклоном, лишенное мачт и руля, стало игрушкой волн и разбилось о рифы возле острова Табор. Вероятно, из всего экипажа удалось спастись одному человеку, и он, имея в своем распоряжении необходимые инструменты из остатков корабля, выброшенных на берег приливом, соорудил себе этот домик.

Это предположение еще более подтвердилось, когда Гедеон Спилетт, обойдя домик кругом, увидел на одной из досок следующие, наполовину уже стертые буквы:

— „Британия”! — воскликнул Пенкрофф, которого позвал Спилетт,— это обычное название морских судов, и я могу даже сказать, было ли оно английское или американское.

— Положим, что, действительно, это не имеет значения,— согласился моряк,— и если потерпевший крушение еще жив, то мы его спасем, к какой бы нации он не принадлежал. Но прежде чем идти на поиски, не лишним было бы проведать „Bonadventure”.

Пенкроффа охватило какое-то беспокойство. А что, если островок обитаем, и если, Боже упаси, кто-либо из обитателей завладел... Но это показалось ему невероятным, и он пожал плечами, как бы укоряя себя за такое несообразное предположение.

Тем не менее он все-таки решил пойти осмотреть, хорошо ли держится на якоре бот, и, кстати, там позавтракать.

Путь был не далек, всего полмили. Так как и товарищи его были не прочь перекусить, то они немедля тронулись в путь, внимательно осматривая дорогой лесную чащу, то и дело спугивая коз и свиней, которых здесь были сотни.

После двадцатиминутной ходьбы они дошли до восточного берега и убедились, что „Bonadventure” крепко держится на якоре, глубоко врезавшем свои лапы в песок, Пенкрофф с облегчением вздохнул. Прежде всего, „Bonadventure” был его детищем, а за {335} родителями признается право тревожиться о своих детях более, чем это дозволяет рассудок.

Они взошли на палубу и плотно позавтракали, чтобы отдалить время обеда до позднего вечера, а затем сошли на берег и отправились на дальнейшие поиски.

Всевозможные предположения в конце концов свелись к тому, что бывший и единственный обитатель островка умер. Таким образом, Пенкрофф и его спутники искали не следы человека, а его бренные останки. Но поиски их продолжали оставаться бесплодными, и полдня были напрасно потеряны. Если им не удастся его найти ни живым, ни мертвым, значит,— этот несчастный погиб, не оставив следов; может быть, его растерзал какой-нибудь зверь и съел с костями.

— Завтра, чуть станет светать, надо отправиться в обратный путь,— заявил Пенкрофф товарищам, когда около двух часов пополудни они прилегли на несколько минут отдохнуть в тени сосен.

— Мне кажется,— сказал Герберт,— что мы без зазрения совести можем увезти с собою все имущество этого несчастного.

— Я того же мнения,— ответил Гедеон Спилетт,— все вещи и оружие, и эти инструменты нам весьма пригодятся и прежде всего — порох и дробь.

— Верно! — воскликнул Пенкрофф,— но необходимо прихватить пару-другую свиней,— таких нет на острове Линкольн.

— И собрать нужных семян,— добавил Герберт,— тогда у нас будут все овощи Старого и Нового Света.

— В таком случае, не остаться ли нам еще на один денек,— предложил Гедеон Спилетт,— тогда мы вдоволь всем запасемся.

— Нет, мистер Спилетт,— живо протестовал Пенкрофф,— я прошу вас завтра же отправиться в обратный путь. Вскоре ветер переменит направление на восток, и мы отправимся с попутным ветром.

— Не будем терять времени,— сказал Герберт.

— Да, не будем терять времени,— повторил Пенкрофф,— вы, Герберт, займитесь собиранием семян, а мы с вами, мистер Спилетт, отправимся на охоту за свиньями; хотя с нами и нет Топа, но надо надеяться, что мы поймаем несколько штук. {336}

Герберт пошел по тропинке, которая вела к возделанной части островка, а матрос с корреспондентом пошли прямо в лес.

Охотники встречали множество различных пород свиней, но эти животные оказались весьма проворными и не позволяли приблизиться к себе. Однако после получасового преследования охотникам удалось захватить живыми пару свинок.

Они торжествовали победу, как вдруг послышался раздирающий душу крик в северной части острова на расстоянии не более двухсот шагов. К этим крикам примешивался страшный нечеловеческий рев.

Пенкрофф и Гедеон вскочили, сильно встревоженные, а свиньи в то самое время, когда Пенкрофф готовил веревки, чтобы их связать, пользуясь удобным моментом, убежали.

— Это голос Герберта! — воскликнул в испуге корреспондент.

И они оба бросились со всех ног к тому месту, откуда доносились крики.

И хорошо сделали, что поспешили, потому что на повороте тропинки, близ лесной прогалины, они увидели юношу, поваленного на землю каким-то диким существом, по-видимому, гигантской обезьяной, которая могла его искалечить насмерть.

Наброситься на это чудовище, повалить его на землю, вырвать из его рук Герберта, наконец, связать само чудовище — было для Пенкроффа и Гедеона Спилетта делом одной минуты. Моряк обладал геркулесовой силой, Гедеон Спилетт также был довольно силен; несмотря на отчаянное сопротивление чудовища, оно было так крепко скручено, что не могло сделать ни малейшего движения.

— Ты не ранен, Герберт? — обратился к нему Гедеон Спилетт.

— Ну, если бы тебя ранила эта обезьяна...— воскликнул, не договорив, Пенкрофф.

При этих словах Пенкрофф и Гедеон Спилетт взглянули на странное существо, неподвижно лежавшее на земле.

И в самом деле, это была не обезьяна. Это был {337} человек! Но какой человек! Дикарь, в самом ужасном значении этого слова, и тем более страшный, что он впал в полную одичалость, стал зверем.

Всклокоченные волосы на голове, нечесаная густая борода по пояс, тело нагое, если не считать какие-то лохмотья на пояснице и бедрах, дикие глаза, огромные руки с очень длинными ногтями, цвет кожи буро-красный, причем кожа на ногах до того загрубела, что казалась розовой тканью,— вот вид этого несчастного создания, которое все-таки было человеком! Но каждый вправе был спросить, есть ли душа в этом теле, или в нем живет исключительно животный инстинкт!

— Вы вполне уверены, что это человек или, по крайней мере, он был некогда человеком? — спросил Пенкрофф Спилетта.

— Увы, в этом сомневаться не приходится! — ответил корреспондент.

— Стало быть, это и есть потерпевший крушение? — спросил Герберт.

— Да,— ответил Гедеон Спилетт,— но в нем не осталось ничего человеческого.

Корреспондент был прав. Если этот потерпевший и был когда-то цивилизованным человеком, то уеда-нение превратило его в совершенного дикаря, в настоящего лесного человека или орангутанга. Он уже забыл речь, и из его горла выходили какие-то хриплые звуки, его зубы, напоминавшие зубы плотоядных животных, должны были прекрасно служить для разрывания мяса. Он, несомненно, давно уже потерял память и также давно разучился пользоваться своими инструментами, оружием; вероятно, он не умел даже разводить огонь, впрочем, на что был нужен ему огонь? Зато во всей его фигуре сказывалась ловкость, проворство и вообще сильное физическое развитие.

Гедеон Спилетт пробовал с ним заговорить. Дикарь не только не понимал, но и не слушал. А между тем, смотря прямо в глаза этому человеку, казалось, что у него не окончательно потух разум.

Он лежал совершенно спокойно, ничуть не пытаясь освободиться от связывающих его веревок. Быть может, его пугало присутствие окружавших его людей, на которых внешне он все-таки походил?.. Быть может, в каком-нибудь уголке его больного мозга {338} сохранилось еще сознание, которое возвращало его человечеству? Что, если его отпустить на свободу,— убежит он или нет? Неизвестно. Впрочем, сочли благоразумнее не производить такого опыта и продолжали следить за ним весьма внимательно.

— Кто он ни на есть,— сказал Гедеон Спилетт,— кем бы он ни был, и что с ним ни случится потом, мы обязаны его взять с собой на остров Линкольн.

— Конечно, конечно! — воскликнул Герберт.— Может быть, при известном уходе у него просветлеет ум.

— Да, мы все были бы очень счастливы, если бы нам удалось снова пробудить сознание у этого несчастного.

— Во всяком случае следует попытаться,— продолжал Гедеон Спилетт.— Мы даже обязаны это сделать, хотя бы из чувства человеколюбия.

И действительно, это был долг христианства. Все трое это прекрасно сознавали и наперед были уверены, что мистер Кир одобрит их решение.

— Мы его так и оставим связанным? — спросил моряк.

— Может быть, он пойдет с нами, если мы ему развяжем ноги,— сказал Герберт.

Веревки, которыми опутаны были ноги пленника, развязали. Но руки оставили так же крепко скрученными.

Он в ту же минуту поднялся на ноги и не обнаруживал ни малейшей попытки убежать. Всю дорогу он бросал исподлобья свирепые взгляды на людей, шедших с ним рядом; временами он как-то глухо свистел, вздрагивал и озирался, но продолжал покорно идти, куда его вели.

По совету корреспондента, несчастного повели в его жилище. Может быть, там что-либо пробудит воспоминание, и оно, как искра, осветит потемневший его рассудок.

До хижины было недалеко, и через несколько минут они были там. Однако надежды Гедеона Спилетта не оправдались; он ничего не узнавал и, по-видимому, окончательно потерял рассудок.

Судя по той степени одичалости и нравственного {339} отупения, в какой он находился, надо было полагать, что несчастный пленник долго был заключен на островке и что он впал в такое состояние вследствие полного одиночества.

У Гедеона Спилетта явилась мысль, что на него может благоприятно подействовать вид огня, привлекающего внимание даже животных. Не прошло и минуты, как огонь был разведен.

Вид пламени обратил внимание несчастного, но он вскоре отошел от очага, и взор его снова потух.

Очевидно, на возвращение несчастному памяти рассчитывать не приходилось, и оставалось одно — отвести его на палубу „Bonadventur'a”; так и поступили, оставив его под присмотром моряка.

Герберт и Гедеон Спилетт возвратились на остров для приведения в исполнение своих намерений. Спустя несколько часов они возвратились на борт, принеся все находившиеся в хижине вещи, инструменты, оружие, вырванные с корнем огородные растения; приволокли даже пару свиней. Все это было погружено на „Bonadventure”, который был совсем готов поднять якорь, чтобы идти на остров Линкольн с наступлением отлива.

Пленника поместили в каюте на носу, где он все время оставался спокойным, молчаливым и безучастным ко всему.

Пенкрофф предложил ему поесть, но он оттолкнул поданное ему жареное мясо; тогда Пенкрофф указал ему на одну из уток, убитых Гербертом; он с жадностью набросился на нее и съел ее сырую до последней косточки.

— И вы думаете, что он поправится? — обратился моряк к товарищам, покачивая в знак сомнения головой.

— Я надеюсь,— ответил Гедеон Спилетт,— невозможно допустить, чтобы наши заботы не оказали своего действия. Не забывайте, что он пришел в такое состояние, из-за полного одиночества, а с этого дня он уже не один.

— Вероятно, этот несчастный давно уже одичал,— заметил Герберт.

— Довольно трудно определить,— ответил {340} корреспондент,— так как черт его лица нельзя рассмотреть под этой густой бородой, но он уже не молод, и я полагаю, ему не менее пятидесяти лет.

— Заметили вы, мистер Спилетт, как глубоко сидят его глаза в орбитах? — спросил Герберт.

— Да, Герберт, я это заметил, но я также заметил, что они всего более человеческие, по сравнению с прочей, чисто звериной его внешностью.

— Все это мы потом увидим,— заметил Пенкрофф,— а в настоящее время я более интересуюсь мнением мистера Смитта о нашем дикаре. Мы отправились искать человека, а нашли чудовище и везем его. Во всяком случае, делаем то, что можем.

Ночь прошла. Спал или нет пленник — никто не знал, он всю ночь не пошевельнулся, хотя и был развязан. Он в этом случае походил на диких зверей, на которых нападает оцепенение в течение нескольких минут после освобождения из плена.

На следующий день, 15 октября, погода, как предсказывал моряк, переменилась. Подул северо-восточный ветер, что весьма благоприятствовало „Bonadven-tur'y”, но в то же время стало свежеть.

В пять часов утра якорь был поднят, Пенкрофф взял курс на норд-ост, рассчитывая выйти прямо к острову Линкольн.

Этот день плавания прошел благополучно. Пленник оставался все время в каюте и вел себя спокойно; морское путешествие, по-видимому, производило на него благоприятное действие.

Вероятно, он был когда-то моряком — это можно заключить из того, что в шкафу его жилища висело несколько смен матросского платья.

Но как бы там ни было, он оставался во всяком случае совершенно спокойным и скорее удивленным, чем подавленным.

16 октября ветер еще сильнее засвежел и принял северное направление, а следовательно, вовсе не был попутным „Bonadventur'y”, которого сильно качало. Наконец дело дошло до того, что пришлось идти в бейдевинд, и хотя Пенкрофф и не высказывал никому своих опасений, но видно было, что его начинало сильно беспокоить резкое ухудшение погоды. Если бы ветер не переменился, то остров Линкольн пришлось бы не скоро увидеть. {341}

17 октября, после сорокавосьмичасового плавания, остров Линкольн все еще не был виден. Определить, хотя приблизительно, расстояние, пройденное от острова Табор в прямом направлении, не представлялось возможным, так как за эти два дня судно шло с различной скоростью и затем уклонялось от курса.

Прошли еще сутки — на горизонте нигде не видно было никакой земли. Начинался шторм, море страшно разыгралось. Приходилось проворно действовать парусами, брать рифы, делать повороты, лавируя малыми галсами. Волны заливали судно так, что пассажиры должны были себя привязать веревками — иначе их смыло бы волнами с палубы.

В этот день Пенкрофф и его товарищи получили неожиданную помощь от пленника. Вероятно, инстинктом он предугадал опасность; вдруг он выскочил из люка, сильным ударом шеста вышиб часть фальшборта и тем дал возможность быстро стечь воде, наполнившей палубу; затем, когда миновала опасность, он, не произнося ни слова, опять спустился в каюту.

Пенкрофф, Гедеон Спилетт и Герберт совершенно изумленные этой неожиданной помощью, только с удивлением поглядывали друг на друга.

Между тем положение было опасное; Пенкрофф уже полагал, что он сбился с пути в этом бесконечном океане, и не знал, какого держаться курса.

Ночь с 18 на 19 была темная и холодная; около одиннадцати часов ветер несколько стих, волнение значительно улеглось, и „Bonadventure”, не задерживаемый ударами волн, шел быстрее.

Весьма понятно, что ни Пенкрофф, ни Гедеон Спилетт, ни Герберт всю ночь не имели ни минуты отдыха. Они напряженно ожидали рассвета, чтобы увидеть хотя бы в отдалении остров Линкольн. Куда несет их судно, они не знали, и если они сбились с пути, то положение их, заброшенных в океане,— ужасно.

Моряк также сильно тревожился, но не отчаивался; сидя на руле, он старался пронизать окружавший его мрак.

Около двух часов утра вдруг раздался его крик.

И действительно, огонек показался на северо-востоке, на расстоянии миль двадцати. Остров {342} Линкольн должен был находиться в этой стороне; весьма понятно, что Кир Смитт, тревожась за их плавание в такую бурную погоду, зажег этот огонь, указывая курс, которому они должны следовать.

Оказалось, что судно слишком клонилось к северу. Пенкрофф исправил ошибку и направил его на этот огонек, блестевший под горизонтом звездой первой величины.

ГЛАВА XV

Возвращение.— Расспросы.— Кир Смитт и неизвестный.— Бухта Аэростат.— Внимательность инженера.— Испытание.— Слеза.

На следующий день, 20 октября, в семь часов утра, после четырехдневного плавания бот „Bonadventure” пристал к песчаному берегу устья реки Милосердия.

Кир Смитт и Наб, сильно встревоженные непогодой и долгим отсутствием товарищей, поднялись еще до света и, взобравшись на заре на плато Далекого Вида, с радостью увидели наконец судно, так запоздавшее с возвращением.

— Слава Богу! Вот они! — воскликнул Кир Смитт.

Что касается Наба, то он от радости принялся плясать, кружиться на одном месте, хлопая в ладоши и крича:

И этой пантомимой выражал радость более трогательно, чем любыми словами.

Первой мыслью инженера, когда он сосчитал число людей на палубе „Bonadventur'a”, было, что Пенкрофф не нашел на острове Табор потерпевшего крушение или, по крайней мере, этот несчастный отказался покинуть свой остров.

И действительно, на палубе находились только Пенкрофф, Гедеон Спилетт и Герберт.

В то время, когда они собирались причалить, Кир Смитт и Наб уже ждали их на берегу, и прежде чем пассажиры успели спрыгнуть на берег, к ним обратился Кир Смитт: {343}

— Мы сильно тревожились, что вы так долго не возвращались, друзья мои! Не случилось ли несчастья?

— Нет,— ответил Гедеон Спилетт,— напротив, все прошло как нельзя желать лучше. Сейчас все расскажем.

— Однако,— возразил Кир Смитт,— ваши поиски оказались безуспешными. Вас теперь трое — столько же, сколько и поехало.

— Прошу извинить, мистер Кир,— ответил моряк,— так как нас четверо.

— Это... человек,— отвечал корреспондент,— или, вернее, это был когда-то человек. Вот все, Кир, что мы можем поведать о нем.

Инженеру были немедля сообщены все подробности путешествия. Ему рассказали, как производились розыски, как встретили пустое, уже давно покинутое жилище на островке, как, наконец, был пойман потерпевший крушение, который, по-видимому, утратил навсегда даже образ человеческий.

— Ввиду этого,— добавил моряк,— я не знаю, хорошо ли мы сделали, что привезли его сюда.

— Конечно, хорошо сделали, Пенкрофф,— с живостью ответил инженер.

— В настоящее время это возможно,— ответил Кир Смитт,— но всего несколько месяцев тому назад этот несчастный был таким же человеком, как вы и я. Кто знает, что стало бы с каждым из нас после такого продолжительного одиночества на этом острове? Великое несчастье остаться одному вне общества, и я уверен, что жизнь в одиночестве действует подавляющим образом на умственные способности: поэтому, что же тут удивительного, если вы нашли этого несчастного в таком состоянии.

— Но почему, мистер Кир,— обратился к нему Герберт,— вы полагаете, что этот несчастный одичал всего несколько месяцев назад? {344}

— Потому что найденная нами записка была написана недавно,— ответил инженер,— а написать ее мог только он.

— Записка могла быть написана и товарищем этого человека, который умер,— высказал свое предположение Гедеон Спилетт.

— Потому что тогда записка говорила бы о двух потерпевших,— ответил инженер,— а там ясно сказано об одном.

Герберт в нескольких словах рассказал, как они совершили обратный переезд, и обратил внимание инженера на тот момент, когда несчастный пленник на минуту вдруг пришел в себя и, повинуясь инстинкту моряка, оказал им помощь во время шторма.

— Это хороший признак, Герберт,— ответил инженер,— и ты совершенно справедливо приписываешь важное значение этому факту. Несчастного, по всей вероятности, можно излечить. Одно только отчаяние довело его до такого состояния. Но здесь он снова будет среди людей, встретит наше участие; в нем еще сохранилась душа. Да, мы спасем его!

Потерпевший крушение у острова Табор был выведен из каюты. Его вид вызвал глубокое сожаление у инженера и удивление у Наба. Почувствовав свободу, пленник осмотрелся кругом и хотел бежать.

Но Кир Смитт подошел к нему, властно положил на его плечо руку и стал пристально, но мягко, с состраданием смотреть ему в глаза. Несчастный, как бы повинуясь какой-то особой подчиняющей себе силе, стал понемногу успокаиваться; его глаза опустились, морщины на лбу разгладились, и вскоре он совершенно успокоился.

Кир Смитт внимательно его осмотрел. С первого взгляда казалось, что в этом несчастном ничего не оставалось человеческого, а между тем Кир Смитт так же, как и раньше корреспондент, уловил в его взгляде смутные проблески разума.

Решено было, что изгнанник, или, вернее, неизвестный, как его и окрестили поселенцы — будет помещаться в одной из комнат Гранитного дворца, откуда ему нельзя будет уйти. {345}

Он позволил себя вести, не оказывая ни малейшего сопротивления, и сразу подал надежду, что при хорошем уходе за ним наступит наконец день, когда у поселенцев острова Линкольн появится новый товарищ.

Пока Наб занимался приготовлением завтрака, Гедеон Спилетт, Герберт и Пенкрофф, между прочим, страшно проголодавшиеся, вынуждены были, благодаря расспросам Кира Смитта, пересказывать все подробности по исследованию островка. Инженер был одного мнения с товарищами, что неизвестный должен быть или англичанин, или американец, судя по названию погибшего судна „Британия”; помимо того, инженеру казалось, что сквозь эту громадную всклокоченную бороду и охапку нечесаных волос он как будто распознал характерные черты англо-саксонской расы.

— Однако,— обратился к юноше Гедеон Спилетт,— ты нам ничего не рассказал, как ты встретился с этим дикарем. Мы знаем только, что он бы задушил тебя, если бы я и Пенкрофф не подоспели на помощь.

— Право,— ответил Герберт,— я не могу восстановить в памяти всех подробностей. Помню, что собирал под деревом растения, когда вдруг услышал шум и какая-то лавина катилась на меня с высокого дерева... Едва я успел опомниться, как этот несчастный — он, вероятно, скрывался в листве на дереве — моментально набросился на меня, и если бы не вы и Пенкрофф...

— Бедное дитя,— воскликнул Кир Смитт,— ты избегнул большой опасности. Но без этого несчастный, быть может, укрылся бы от ваших поисков, и у нас не было бы нового товарища.

— Следовательно, Кир, вы надеетесь из него сделать человека,— спросил корреспондент.

По окончании завтрака Кир Смитт с товарищами вышли из Гранитного дворца и направились к берегу. Здесь они принялись за выгрузку „Bonadventure”, причем инженер, внимательно осмотрев оружие и инструменты, не нашел ничего такого, почему можно было бы определить личность неизвестного.

Пойманные на острове Табор свиньи были удачной {346} находкой для поселенцев; животных отвели в хлев, где они должны были со временем приручиться.

Два бочонка с порохом и дробью и коробки пистонов пришлись кстати. Поселенцы решили отвести место для небольшого порохового погреба вне Гранитного дворца, в верхней пещере, так как там опасаться взрыва не приходилось. Несмотря на изобилие пороха, они все же предпочли ему пироксилин, так как его действие было сильнее.

Едва выгрузка была окончена, Пенкрофф обратился к инженеру:

— Я полагаю, что „Bonadventure” следует поставить в каком-нибудь надежном месте.

— Нельзя ли его поместить в устье реки Милосердия,— предложил инженер.

— Нет, мистер Смитт,— ответил моряк.— Там он будет половину времени лежать в песке, а это ему вредно. Вот что значит хорошо построенное судно: вы бы посмотрели, как оно чудно держалось, когда шквал наскочил на нас на обратном пути!

— А разве нельзя держать его на воде в самой реке?

— Все можно, мистер Смитт,— ответил моряк,— но дело в том, что оно там не будет запщщено, и его будут сильно трепать восточные ветры, в особенности во время штормов.

— А где же, по-вашему, ему лучше стоять, Пенкрофф?

— В бухте Аэростат,— ответил моряк,— эта маленькая бухточка, защищаемая скалами, словно для него сделана.

— Ба, ничуть, всего три мили от Гранитного дворца, и мы можем наведываться туда по прекрасной, совершенно прямой дороге.

— В таком случае, Пенкрофф, ведите туда „Bonadventure”,— сказал инженер,— но признаться вам, я бы предпочел оставить бот здесь для непосредственного присмотра. Подождем некоторое время, а затем надо будет устроить маленькую гавань.

— Отменно! — воскликнул Пенкрофф,— гавань с маяком, молом и доком для починки судна. Действительно, мистер Кир, с вами всякое трудное дело оказывается пустяком. {347}

— Да, бравый Пенкрофф,— ответил инженер,— но только при том условии, если вы будете моим помощником, потому что три четверти работ по всем отделам исключительно ваши.

Герберт и моряк снова сели на „Bonadventure”, подняли якорь, поставили паруса и, пользуясь попутным ветром, быстро понеслись к мысу Коготь. Через два часа судно уже отдыхало в спокойных водах бухты Аэростат.

Подавал ли надежду неизвестный в течение первых дней своего пребывания в Гранитном дворце, что его свирепость несколько умерится? Появлялись ли проблески сознания в его больном мозгу? Возвращалась ли душа в его тело? Да, в этом не было сомнения, и в той даже степени, что Киру Смитту и корреспонденту казалось, что они ошиблись, и этот неизвестный человек, привезенный с островка Табор, никогда и не был в таком состоянии идиотизма, которое им представлялось раньше.

Из-за привычки жить всегда на открытом воздухе и в безграничной свободе у неизвестного было несколько припадков ярости, и поселенцы опасались, что он выбросится из окна Гранитного дворца на скалистый берег. Но мало-помалу он успокоился настолько, что явилась возможность предоставить ему полную свободу.

Надежда возрастала и переходила в уверенность. Неизвестный уже стал отвыкать от многих привычек своей животной жизни, которую он вел на острове.

Однажды Кир Смитт воспользовался его сном и обстриг ему волосы и бороду, которые придавали ему такой дикий, свирепый вид; затем инженер одел его в более приличную одежду, сняв с него прикрывавшие тело жалкие лохмотья. Благодаря всяческим попечениям, неизвестный вскоре принял человеческий вид, и, как казалось, выражение его глаз стало кротче и умнее. Когда временами его лицо становилось интеллигентным, оно было, бесспорно, и красивым.

Каждый день Кир Смитт старался проводить с ним по нескольку часов. Он работал возле него и нарочно менял род занятий в расчете сильнее его заинтересовать. И действительно, достаточно было искры, чтобы пробудить эту душу, или вызвать какое-либо {348} воспоминание, чтобы просветлить сознание. Один раз такой случай уже наблюдался во время бури на борту „Bonadventur'a”.

Инженер также не забывал говорить при нем весьма громко, чтобы одновременно влиять на слух и зрение, и таким образом пробуждать в нем забытую способность к речи. Постоянно тот или иной из поселенцев, а иногда и все вместе присоединялись к нему. Они вели беседу о море и морских приключениях в расчете, что это должно более всего его заинтересовать, так как предполагали в нем бывшего моряка. Иногда неизвестный весьма внимательно прислушивался к их разговорам, и поселенцы пришли к убеждению, что он начинает понимать слова. Случалось, что лицо его принимало грустное выражение, и поселенцы это замечали. Однако до сих пор он не проронил ни одного слова, хотя губы его не раз шевелились, точно он хотел заговорить и вставить свое замечание.

Возможно, что его наружное спокойствие было только кажущимся. Быть может, его угнетала неволя. На все это ответить мог бы только он сам. Видя постоянно одну и ту же обстановку и находясь в общении с обитателями Гранитного дворца, к которым он стал уже привыкать, получая обильную и здоровую пищу, наконец, проводя день и ночь в тепле, он должен был измениться.

Но вот вопрос, который сильно интересовал Кира Смитта: приручается ли он, как приручается любое дикое животное, или изменения в нем происходят в силу постепенного возвращения сознания, или, говоря иначе, в нем пробуждается человек. Кир Смитт дорого бы дал, чтобы сейчас получить на это ответ. Но пока нужно было ждать, чтобы все это разъяснилось само собою, и стараться победить неизвестного кротостью, избегая всего, что бы могло его раздражать... И инженер стал относиться к неизвестному, как к больному. Но выздоровеет ли он?

Инженер стал внимательно следить за больным, каждую минуту, если можно так выразиться, он сторожил его душу и терпеливо ждал ее пробуждения.

Все поселенцы с искренним участием, с особым вниманием следили за всеми фазами очеловечивания неизвестного. Каждый помогал инженеру в уходе за больным по своему разумению, и вскоре у всех, за {349} исключением скептика Пенкроффа, явилась надежда на выздоровление этого несчастного.

Неизвестный, продолжая быть неизменно спокойным, стал привязываться к Киру Смитту и заметно подчиняться его влиянию. Инженеру пришла мысль повести его на морской берег в расчете, что вид океана может пробудить в неизвестном воспоминания как о жизни его на острове Табор, так и о прежних годах, которые, по всей вероятности, он провел на море.

— А вы не боитесь, что он убежит, как только вы его выпустите,— обратился корреспондент к инженеру.

— Хорошо, попробуйте,— вмешался Пенкрофф.— Как только он понюхает свежий воздух и увидит перед собой свободное пространство, тотчас же бросится наутек.

— Во всяком случае надо попробовать,— сказал Гедеон Спилетт.

Это было 30 октября, спустя девять дней после того, как неизвестный с острова Табор был помещен в Гранитном дворце. Погода стояла теплая; яркое солнце разливало лучи по всему острову.

Кир Смитт и Пенкрофф отправились в комнату, которую занимал неизвестный; тот, лежа возле окна, смотрел на небо.

— Пойдемте, друг мой! — обратился к нему инженер.

Неизвестный тотчас встал и, устремив глаза на инженера, последовал за ним. Пенкрофф пошел за ними, вполне уверенный, что испытание ни к чему не приведет.

Смитт и Пенкрофф спустились вместе за неизвестным по подъемной машине к подошве основания Гранитного дворца, где их ожидали Гедеон Спилетт, Герберт и Наб.

Поселенцы отошли на несколько шагов, оставляя его на полной свободе.

Он сделал несколько шагов и подошел к самому морю. Глаза его засветились радостным блеском, но он не проявил ни малейшего намерения бежать. Он молча смотрел на волны, которые, нагоняя одна другую, бежали к берегу и здесь расходились на песке. {350}

— Он видит только море,— заметил Гедеон Спилетт,— и оно, конечно, охлаждает в нем желание убежать.

— Это возможно,— согласился Кир Смитт,— поведем его на плато, на опушку леса.

— Оттуда он не убежит,— сказал Наб,— мосты подняты.

— О,— возразил Пенкрофф,— этого человека не остановит ручей вроде Глицеринового, он его перескочит.

— Увидим,— сказал Кир Смитт, не спуская глаз с неизвестного.

Неизвестного повели к устью реки Милосердия, и все они вместе, подымаясь по левому берегу, вскоре достигли плато Далекого Вида.

Подойдя к тому месту, где росли роскошные деревья, тихо шелестевшие своей свежей листвой, вдыхая полной грудью смолистый воздух, неизвестный остановился, словно опьяненный, и глубокий вздох вырвался из его груди.

Поселенцы остановились позади, ежеминутно готовые задержать его, если бы ему вздумалось бежать.

И действительно, несчастный, по-видимому, хотел кинуться в ручей, отделявший площадку от леса, его ноги уже судорожно подернулись... Но он тотчас же опомнился, склонил голову, и крупная слеза скатилась из его глаз.

— А! — воскликнул Кир Смитт,— ты снова стал человеком, потому что ты плачешь!

ГЛАВА XVI

Тайна.— Первые слова неизвестного.— Двенадцать лет на острове.— Вырвавшееся признание.— Доверие Кира Смитта.— Постройка мельницы.— Первая просьба.— Спасение Герберта.

Да, несчастный плакал! В нем, вероятно, воскресло какое-нибудь воспоминание и, как выразился Кир Смитт, слезы возродили в нем человека. {351}

Поселенцы оставили его на некоторое время на плато и удалились на небольшое расстояние, но он и не подумал воспользоваться свободой, и спустя некоторое время Кир Смитт снова отвел его в Гранитный дворец.

Спустя два дня неизвестный стал проявлять желание принять участие в общей деятельности обитателей дворца. В настоящее время он слышал и понимал, что говорили, но по какому-то непонятному упорству сам не произносил ни одного слова.

Однажды вечером Пенкрофф приложил ухо к двери его комнаты и услышал, как неизвестный произнес следующие слова:

Моряк не преминул передать эти слова своим товарищам.

— Тут, несомненно, кроется тайна! — заметил Кир Смитт.

Неизвестный принялся за работу и стал копать гряды на огороде. Во время работы он часто задумывался, останавливался и долго продолжал стоять неподвижно на одном месте, погруженный в свои думы. Кир Смитт советовал товарищам в такие минуты не тревожить его. Если же случайно кто-нибудь подходил к нему в такие минуты близко, он быстро отходил в сторону и начинал рыдать.

Было ли это вызвано угрызениями совести? Очень возможно, и Гедеон Спилетт даже это высказал, когда зашла речь о странном поведении неизвестного:

— Он не говорит только потому, что тогда ему бы пришлось признаться в своих поступках.

Разгадка была близко, надо было быть терпеливее и ждать.

Через несколько дней, а именно 3 ноября, неизвестный, работая на плато, вдруг остановился и выпустил из рук лопату. Кир Смитт, наблюдавший за ним, увидел на его лице слезы.

Невыразимая жалость охватила инженера; он подошел к нему и слегка прикоснулся к его плечу.

Неизвестный, избегая встретиться со взглядом Кира Смитта, ничего не ответил, но, когда тот хотел взять его за руку, он быстро ее отдернул. {352}

— Друг мой,— снова повторил Кир Смитт, твердым голосом.— Взгляните мне в глаза, я этого хочу.

Неизвестный поднял на него глаза, как бы покоряясь какой-то непреодолимой силе, вроде той, которой гипнотизер подчиняет своей воле гипнотизируемого. Он хотел бежать. Но вдруг лицо его совершенно изменилось. Глаза его метали молнии. Несвязные слова срывались с его губ. Он не мог уже себя сдерживать... Скрестив на груди руки, он спросил глухим голосом:

— Мы такие же потерпевшие крушение, как и вы,— ответил инженер, находясь в глубоком волнении.— Мы привезли вас сюда, и вы среди людей таких же, как и вы сами.

— Друзья... мои друзья! — воскликнул неизвестный, закрывая лицо руками.— Нет, никогда... оставьте меня, оставьте меня.

Он бросился бежать и, добежав до конца плато, остановился.

Кир Смитт возвратился к своим товарищам и передал им свой разговор о неизвестным.

— Да,— сказал Гедеон Спилетт,— в жизни этого человека есть что-то таинственное. Я убежден, что его мучает раскаяние.

— Я не знаю, что это за личность,— ворчал моряк,— но у него есть тайны.

— Которые нас вовсе не касаются,— прервал его Кир Смитт.— Если он даже совершил какой-либо проступок, он жестоко за это страдает и на наших глазах.

Два часа оставался неизвестный на гребне плато. Очевидно, погруженный в свои воспоминания, переживая прошлое и, вероятно, мрачное прошлое. Поселенцы издали следили за ним.

Затем он, по-видимому, на что-то решился. Он подошел к Киру Смитту. Глаза его были красны от слез, но слез не было; лицо выражало глубокую грусть. Голова была опущена на грудь, казалось, он чувствовал себя подавленным.

— Мистер,— обратился он к Киру Смитту,— вы и ваши товарищи англичане?

— Нет,— ответил инженер.— Мы американцы. {353}

— Англичанин,— ответил поспешно неизвестный. Эти простые вопросы и ответы, казалось, стоили

ему большого труда, так как он внезапно отошел от инженера и, дойдя до устья реки Милосердия, стал ходить в сильном волнении вдоль берега.

Спустя некоторое время он подошел к Герберту, который также направился к устью реки, и спросил его прерывающимся голосом.

— Двенадцать лет! Двенадцать лет! — воскликнул он и быстро отошел от Герберта.

Герберт передал товарищам свой разговор с неизвестным.

— Этот несчастный потерял счет месяцам и годам! — сказал Гедеон Спилетт.

— Да,— ответил Герберт,— он двенадцать лет находился на острове, где мы его встретили.

— Двенадцать лет! — воскликнул Кир Смитт,— двенадцать лет одиночества, и, быть может, после того, как он проклял свое существование. Есть от чего сойти с ума.

— Я того мнения,— заявил моряк,— что этот человек и попал на остров Табор не как потерпевший крушение, а был там оставлен как преступник в наказание.

— Может быть, вы и правы, Пенкрофф,— согласился Кир Смитт,— и если это так, то, вероятно, покинувшие его люди за ним приедут.

— Друзья мои,— прервал Кир Смитт моряка,— не будем пока ничего решать. Я думаю, что этот несчастный много выстрадал и, конечно, довольно долго искупал свою вину, но и до сих пор, мучимый раскаянием, он, несомненно, желает облегчить свою душу чистосердечным раскаянием... Мы не будем вызывать его на откровенность. Он и сам расскажет нам свою историю. А когда мы ее узнаем, тогда и увидим, как лучше действовать. К тому же он один только может {354} сообщить, имеет ли он надежду, что за ним приедут, хотя я в этом сомневаюсь.

— Потому, что если бы он рассчитывал, что за ним приедут,— ответил инженер,— он бы не бросил в море ту записку, которую мы нашли. По всей вероятности, его осудили на вечное одиночество и он знал, что должен умереть на необитаемом острове.

— Однако,— заметил моряк,— тут есть одно обстоятельство, которое я никак не могу себе объяснить.

— Если этот человек,— продолжал моряк,— уже двенадцать лет пробыл на острове Табор, следовательно, он давно одичал?

— В таком случае, значит, и записка написана давно.

— Конечно... А между тем записка казалась написанной недавно!

- Помимо того, если записка написана уже несколько лет и брошена в бутылке в море, то мы бы бутылки не нашли. Не могла же бутылка плыть годы от острова Табор к острову Линкольн.

— На это можно ответить,— заметил Гедеон Спилетт,— что тут нет ничего невозможного; может быть, она и давно приплыла к берегам Линкольн.

— Этого быть не может,— возразил моряк,— ведь мы нашли ее в воде. Нельзя допустить, что ее выкинуло на берег, а затем опять унесло волнами. Заметьте, что южные берега гористые, и она бы давно разбилась вдребезги.

— Да, это так,— сказал Кир Смитт, глубоко задумавшийся.

— А затем,— добавил моряк,— если эта записка была написана несколько лет назад и все время находилась в бутылке, которую легко было раскупорить, то она бы испортилась от сырости. А между тем мы ее нашли ничуть не испорченной.

Замечание матроса было справедливо; найденная в бутылке записка была написана недавно и, наверное, вовсе не странствовала несколько лет по океану. Более того, она с точностью определяла географическое положение острова Табор в долготе и широте, что указывало на составителя ее, как на человека, обладающего {355} познаниями в географии, каким навряд ли мог быть простой матрос.

— Да, тут многое весьма непонятно,— сказал инженер,— но пока не будем обращаться за разъяснениями к новому нашему товарищу. Пусть он сам по своей воле все это расскажет, а мы всегда будем готовы его выслушать.

В последующие дни неизвестный не произнес ни слова и не выходил за ограду плато. Он продолжал работать самым усердным образом на огороде, не давая себе отдыха ни на минуту, но все время держался в отдалении от поселенцев.

В часы отдыха он не возвращался в Гранитный дворец, хотя его и не раз звали, и питался только сырыми овощами. Когда наступала ночь, он пользовался ночлегом где-нибудь под деревом, а если была плохая погода, то забивался в одну из расщелин скалы. Таким образом, он продолжал почти ту же жизнь, что и на острове Табор, и все старания поселенцев втянуть его в свое общество не вели ни к чему, им оставалось только вооружиться терпением, как они и поступили.

Но, наконец, наступила минута, когда, повинуясь какому-то внутреннему голосу, неизвестный решил облегчить свою совесть чистосердечным признанием.

10 ноября, часов около восьми вечера, в то время, когда темнота окутала остров, неизвестный неожиданно появился перед поселенцами, которые собрались на террасе. Он имел дикий вид, глаза его горели.

Поселенцы изумились. Что могло с ним случиться? Что так взволновало его и рассердило? Или общество людей возбуждает необъяснимое и в то же время непреодолимое отвращение? Быть может, он тоскует по своей прежней свободной, но животной жизни? Эти выводы делались из отрывочных фраз неизвестного.

— Зачем я здесь?.. По какому праву вы увезли меня с моего острова? Разве могут существовать отношения между вами и мною?.. Знаете ли вы, кто я?.. Что я совершил... Почему я... там... пребывал в одиночестве? Откуда вы знаете, что мое прошлое... быть может, меня подвергли заключению, быть может, я приговорен к смерти. Разве вы меня знаете? А если я вор, убийца презренный, проклятый, {356} достойный условий жизни дикого животного... Говорите! Знаете вы что-нибудь?

Поселенцы слушали несчастного, не прерывая его восклицаний, вырывавшихся, может быть, против его воли. Кир Смитт встал и, желая его успокоить, приблизился к нему. Неизвестный быстро отступил.

— Нет, нет,— кричал он,— не подходите. Одно слово только ответьте... Свободен ли я?

— Тогда прощайте! — воскликнул неизвестный и убежал, как сумасшедший.

Наб, Пенкрофф и Герберт бросились за ним следом к опушке леса, но они возвратились одни.

— Оставьте его делать, что он хочет,— сказал возвратившимся Кир Смитт.

— Он никогда не вернется,— проговорил Пенкрофф.

Прошло несколько дней, но неизвестный не возвращался. Один только Кир Смитт, быть может по предчувствию, был твердо уверен, что он все-таки вернется.

— Это последний припадок того, что я назову дикостью,— сказал он,— он уже пришел в сознание, вспоминает свое преступление, мучается раскаянием и вскоре вернется к нам.

Тем не менее все это время продолжались работы на плато, а также в корале, где уже строилась ферма. Понятно, что привезенные Гербертом с острова Табор семена и растения были посажены на огороде. Поселенцам приходилось работать ежедневно. По мере того как разрастались растения, приходилось увеличивать число гряд, которые заняли и часть участка, отведенного под сенокос.

В корме не было недостатка, и они им пользовались в изобилии. Да и на самом деле, выгоднее было обратить в огород плато Далекого Вида, окруженное со всех сторон водяным поясом, а для сенокоса отвести участки за этой чертой, которые и не приходилось огораживать от набега четвероруких и четвероногих грабителей.

15 ноября собрали третью жатву. Восемнадцать месяцев тому назад у поселенцев оказалось одно зернышко, а теперь под посевом была занята целая нива. {357}

Вторая жатва дала шестьсот тысяч зерен, которые после посева этого сбора превратились в четыре тысячи четвериков, что должно составить пятьсот миллионов зерен. Колония была теперь навсегда обеспечена хлебом и могла не только сама прокормиться, но и прокормить своих прирученных животных.

По окончании жатвы, поселенцы обмолотили ее, а затем занялись превращением зерен в муку, на что ушла вся вторая половина ноября.

Чтобы получить муку, необходимо было зерна смолоть, а, следовательно, необходимо было иметь мельницу.

Кир Смитт мог бы устроить мельницу у второго водопада на Глицериновом ручье, при впадении его в реку Милосердия, потому что первый водопад на северном ручье служил двигателем для сукновальни. Однако постройка мельницы на Глицериновом ручье имела свои неудобства, почему поселенцы и решили поставить ветряную мельницу на плато Далекого Вида.

Постройка водяной или ветряной мельницы с технической стороны не представляла для инженера ни малейшего затруднения. А так как плато Далекого Вида представляло собою высокое и открытое место, то и не приходилось опасаться, что мельница не будет работать из-за отсутствия ветра, не говоря уже о том,— как выражайся Пенкрофф,— что ветряная мельница оживит и придаст более красивый вид плато.

Желание иметь печеный хлеб, заставило поселенцев торопиться с постройкой мельницы. Они стали рубить и обтесывать деревья, а также изготовлять различные части несложного механизма. На северной стороне озера находилось много песчаника, вполне пригодного для жерновов, что же касается мельничных крыльев, то в материале для них недостатка также не было, благодаря все той же оболочке воздушного шара.

Мельницу решили поставить под крутым берегом озера, направо от птичьего двора. Весь мельничный корпус должен был лежать на шпиле, установленном на срубе, чтобы мельницу можно было вращать с целью ставить крылья под наивыгоднейшее действие ветра. {358}

Наб и Герберт оказались прекрасными плотниками и до того увлеклись работой, что инженер едва поспевал изготавливать для них чертежи.

Спустя несколько дней мельница была построена. Четыре мельничных крьша были прочно приделаны накрест к валу под некоторым углом и закреплены посредством железных болтов.

Что же касается различных частей внутреннего механизма, то и они были устроены без особых затруднений. Пришлось сделать коробку, в которой помещались два жернова — нижний, укрепленный неподвижно, и верхний, вращающийся; ящик для зерна, имеющий вид усеченной и опрокинутой пирамиды, с приделанным к нему внизу подвижным ковшом, из которого, собственно, и сыплется зерно на жернова и который за свою неустанную подвижность получил название „болтуна”; наконец, подсев, или большое, довольно частое сито, сквозь которое просеивается мука и отделяются отруби. Нужные для производства инструменты имелись в достаточном количестве, и притом все работы были столь просты, что нужны были только руки, умеющие владеть топором и долотом.

Участие в постройке мельницы приняли все поселенцы, и 1 декабря постройка была совершенно окончена.

Как и всегда, Пенкрофф был в восхищении от своей работы и с жаром уверял, что лучшей мельницы не существует на свете.

— Теперь бы побольше хорошего ветра,— говорил он,— и мы живо смелем нашу первую жатву.

— Да, Пенкрофф, хороший ветер необходим,— заметил инженер,— но не особенно сильный.

— Это почему? Чем сильнее будет дуть ветер, тем быстрее будут вертеться крылья.

— В этом нет надобности,— ответил инженер.— По опыту известно, что наилучшие результаты от работы мельницы получаются тогда, когда число оборотов, делаемых крыльями в минуту, в шесть раз больше числа футов, пробегаемых ветром в секунду. Наивыгоднейшая для работы мельницы скорость ветра будет двадцать четыре фута в секунду, которая обернет мельничные крылья шестнадцать раз в минуту; больше этого и не надо. {359}

— Теперь как раз дует подходящей скорости ветер! — воскликнул Герберт.

Причин откладывать пробу мельницы в действии не было. В этот день смололи две или три меры, и на другой день был подан весьма вкусный хлеб, который все ели с большим аппетитом.

Между тем неизвестный все не появлялся. Гедеон Спилетт с Гербертом не раз обошли все окрестные леса, но не только нигде его не встретили, но даже не видали его следов. И поселенцев тревожило его долгое отсутствие. Если дикарь и мог прокормиться в лесах Дальнего Запада, где всякая дичь водилась в изобилии, то в таких условиях жизнь, конечно, могла снова превратить его в зверя. Предчувствие инженера, по-прежнему, подсказывало ему, что несчастный возвратится, в чем он и продолжал уверять товарищей.

— О, он вернется,— повторил инженер с уверенностью, которой никто с ним не разделял.— Когда этот несчастный жил на острове Табор, он сознавал себя совершенно одиноким, отрезанным от мира, но здесь он знает, что есть люди, его друзья, которые ожидают его! Он же начинал с нами говорить о своей прошлой жизни. Да, он должен вернуться и вернется, чтобы облегчить свою душу исповедью. И, возвратившись, он никогда нас не покинет.

3 декабря Герберт отправился ловить рыбу на южном берегу озера. Он пошел невооруженным, так как до сих пор в этих местах не встречались хищные животные.

В это время Наб и Пенкрофф работали на птичнике, а Кир Смитт и Гедеон Спилетт занимались в Каминах добыванием соды, потому что запас мыла иссяк.

Кир Смитт и Гедеон Спилетт находились далеко и не слыхали этих криков, Пенкрофф же вместе с Набом узнали сразу голос юноши и стремглав бросились к озеру.

Но еще раньше их неизвестный, присутствие которого в этой местности никто не подозревал, перебрался через Глицериновый ручей и бросился на помощь к тому месту, откуда неслись крики. {360}

Неожиданная помощь поспела вовремя. На Герберта напал огромный ягуар вроде того, который был убит возле пещеры на мысе Рептилия. Юноша, ошеломленный внезапным появлением свирепого зверя, стоял прислонившись к дереву, а ягуар, припав к земле, готовился сделать прыжок. Неизвестный, не имея другого оружия, кроме ножа, ринулся на страшного хищника, который всю свою ярость обратил на нового противника.

Борьба была непродолжительна. Неизвестный обладал огромной силой и изумительной ловкостью. Он схватил ягуара за горло своей мощной рукой, как тисками и, не обращая внимания на то, что когти хищника уже впились в его тело, выхватил другой рукой нож и вонзил в сердце животного.

Ягуар пал. Неизвестный оттолкнул его ногой и, увидев приближающихся на помощь поселенцев, хотел убежать, но Герберт успел схватить его за руку.

— Нет, нет, вы не уйдете! — воскликнул юноша. Кир Смитт подошел к неизвестному, который при

виде его нахмурил брови. Куртка на нем была изорвана, и кровь струилась по плечу.

— Друг мой! — обратился к нему Кир Смитт.— Мы не знаем, как благодарить вас. Вы для спасения этого ребенка рисковали жизнью.

— Только моей жизнью,— прошептал неизвестный.— А что она стоит? Меньше, чем ничего.

Неизвестный быстро отступил, скрестив на груди руки, грудь его волновалась, взор затуманился; он, по-видимому, хотел бежать, но поборол это намерение, остановился и резко воскликнул:

— Кто вы такой? Что вам от меня нужно? Быть может, в первом вопросе он желал узнать

историю поселенцев? И кто знает, может быть, выслушав их рассказ, он расскажет и о себе?

Кир Смитт в нескольких словах передал ему все случившееся с ними, начиная от их бегства из Ричмонда; затем о том, как они здесь устроились и чем в настоящее время располагают.

Неизвестный слушал его с большим вниманием.

Затем инженер объяснил ему, кто такой Гедеон {361} Спилетт, Герберт, Пенкрофф, Наб и сам он, и прибавил, что самую большую радость, какую они ощущали со времени прибытия на остров Линкольн, это то, что по возвращении с острова Табор они имеют еще одного товарища.

При последних словах неизвестный покраснел, смутился и низко опустил голову.

— Теперь вы всех нас знаете,— добавил Кир Смитт,— вы желаете подать нам руку?

— Нет! — ответил незнакомец глухим голосом.— Нет! Вы честные люди, а я...

ГЛАВА XVII

Одиночество.— Просьба неизвестного,— Ферма строится в короле.— Двенадцать лет тому назад.— Шкипер „Британии”.— Изгнание на остров Табор.— Кир Смитт протягивает Айртону руку.— Таинственный документ.

Последние слова неизвестного оправдывали подозрения колонистов. В жизни этого несчастного было что-то печальное в прошлом, быть может, и искупленное перед людьми, но не перед собственной совестью. Во всяком случае он мучился раскаянием и не считал себя вправе принять сердечно протянутую руку друзей, друзей искренних, по-видимому, его стеснявших, так как он не считал себя достойным честных людей. Однако после случая с ягуаром он согласился на просьбы поселенцев, и с этого дня не покидал Гранитного дворца.

Какая же тайна омрачала его существование? Выскажется ли он когда-либо? Это покажет будущее. Во всяком случае, он был убежден, что его не будут расспрашивать об этой тайне и будут к нему относиться без малейшего презрения.

В продолжение нескольких дней жизнь текла своим обычным порядком. Кир Смитт и Гедеон Спилетт работали вместе, становясь то химиками, то физиками, и если корреспондент временами покидал инженера, {362} то ради охоты в компаний Герберта, которого к тому же и опасался оставлять одного бродить по лесу. Что же касается Наба и Пенкроффа, то они один день проводили в конюшне или хлеве, другой в корале или на птичнике, исполняя в то же время в Гранитном дворце все хозяйственные работы, в которых недостатка не ощущалось.

Неизвестный работал всегда в стороне и снова вел такую же жизнь, как и раньше, не соглашался спать в комнате, а ночи проводил на плато под деревом, не садился за обеденный стол и удалялся от общества. Казалось, что это общество людей, которым он обязан спасением, было ему ненавистно.

— В таком случае, зачем же он воспользовался помощью? — спрашивал товарищей Пенкрофф.— Зачем он бросил в море бутылку с запиской?

— Он нам об этом скажет! — был неизменный ответ инженера.

— Быть может, скорее, чем вы предполагаете, Пенкрофф.

И действительно, день признания был недалек.

10 декабря, спустя неделю после возвращения неизвестного в Гранитный дворец, он подошел к Киру Смитту и тихим голосом, с полным смирением, сказал ему:

— Говорите,— ответил инженер,— но предварительно позвольте мне задать вам вопрос.

Неизвестный сразу покраснел и собрался уйти. Кир Смитт понял, что происходило в душе этого раскаявшегося преступника, который, без сомнения, опасался расспросов о своем прошлом.

— Товарищ,— обратился он к нему,— мы не только ваши товарищи, но и ваши друзья. Вот все, что я хотел вам сказать, а теперь я вас слушаю.

Неизвестный провел рукой по глазам. Его охватила какая-то дрожь, и с минуту он не мог произнести ни слова.

— Мистер,— сказал он наконец,— я пришел вас просить об одной милости.

— В четырех или пяти милях отсюда у подошвы {363} горы вы устроили кораль ддя домашних животных. Эти животные нуждаются в уходе. Позвольте мне поселиться вместе с ними?

Кир Смитт в течение нескольких секунд молча смотрел на неизвестного с чувством глубокого сожаления.

— Мой друг,— ответил он,— в корале только стойла, едва пригодные для животных.

— Мой друг,— возразил Кир Смитт,— мы не хотим ни в чем вам противоречить. Вам нравится жить в корале. Живите! Но помните, что вы всегда желанный гость в Гранитном дворце. Так как вы решили переселиться в кораль, то нам надо будет сделать некоторые распоряжения, чтобы вы были более удобно обставлены.

— Мне и так будет хорошо! — настаивал неизвестный.

— Друг мой,— ответил Кир Смитт, намеренно ударяя на слове „друг”,— позвольте в этом случае уже нам распорядиться.

— Благодарю вас, мистер,— ответил неизвестный, удаляясь.

Инженер тотчас же передал товарищам свой разговор с неизвестным. Все решили выстроить в корале маленький домик, насколько возможно удобный и уютный для проживания.

Поселенцы в тот же день, забрав с собою все нужные инструменты, отправились в кораль и приступили к работе. Не прошло и недели, как новый домик уже принял к себе гостя. Домик построили в двадцати футах от конюшен, так что жильцу было весьма удобно наблюдать за животными, которых к этому времени насчитывалось до восьмидесяти четырех голов. Его меблировали, поставили кровать, стол, скамью, шкаф и сундук и оставили в распоряжение обитателя кое-что из оружия, некоторые инструменты и достаточный запас провизии.

Неизвестный за все это время ни разу не полюбопытствовал взглянуть на постройку своего домика и целые дни работал на плато, желая, по-видимому, закончить свою полезную работу.

20 декабря все работы по устройству помещения в корале были закончены. Инженер объявил неизвестному, {364} что построенное ими жилище в полном его распоряжении, на что тот ответил, что сегодня же вечером отправится туда ночевать.

В этот же вечер поселенцы собрались в большой зале Гранитного дворца. Было восемь часов — час, в который неизвестный должен был их покинуть. Не желая его стеснять тем, что ему пришлось бы с ними прощаться,— это могло быть тяжело для него — поселенцы оставили его одного и решили покинуть зал.

В то время как они собрались в кружок, продолжая вести беседу, послышался легкий стук в дверь. Затем тотчас же в зал вошел неизвестный и, не обращаясь ни к кому в отдельности, без особого предисловия, заявил:

— Прежде чем с вами расстаться, я должен вам рассказать историю моей жизни. Вот она.

Эти простые слова произвели сильное впечатление на Кира Смитта и его товарищей. Инженер встал.

— Мы этого не требуем от вас, друг мой,— ответил он.— Это ваша добрая воля.

Неизвестный отошел в угол и встал немного в тени. Он был с непокрытой головой и стоял, скрестив руки на груди; в этой позе, говоря глухим голосом, словно кто-то насильно заставлял его говорить, он рассказал следующую историю, которую никто не прерывал ни одним словом.

20 декабря 1854 года увеселительная паровая яхта „Дункан”, принадлежащая лорду Гленарван, бросила якорь у мыса Бернульи, по западному берегу Австралии на широте тридцать седьмой параллели. На яхте находились: ее владелец лорд Гленарван, его жена, майор английской службы, француз-географ, молодая девушка и мальчик; последние были дети капитана Гранта, корабль которого „Британия” погиб со всем грузом год тому назад. Капитаном „Дункана” был Джон Мангльс, и экипаж судна состоял из пятидесяти человек.

Я объясню, почему эта яхта находилась в это время у берегов Австралии. {365}

За шесть месяцев до этого „Дунканом” была найдена в Ирландском море бутылка с запиской, написанной на английском, французском и немецком языках. Записка сообщала, что трое спасшихся при крушении „Британии” живы, что эти спасшиеся были сам капитан Грант и двое матросов и что они нашли убежище на твердой земле; записка указывала широту места, но прочесть долготу было невозможно, потому что проникшая в бутылку морская вода смыла в этом месте чернила.

Южная широта была обозначена тридцать семь градусов одиннадцать минут. Так как цифру долготы нельзя было разобрать, то, следуя по тридцать седьмой параллели через сушу и моря, можно было наверное рассчитывать найти где-либо место, куда высадились капитан Грант и его два матроса.

Английское адмиралтейство отказалось от поисков, и лорд Гленарван решился сам отыскать во что бы то ни стало капитана. Он вошел в переговоры с Марией и Робертом Грант. Яхта была снабжена для дальнего плавания, и поэтому на борт взяли семейство лорда и детей капитана Гранта. Выйдя из Глазго, „Дункан” направился в Атлантический океан, обогнул Магелланов пролив, по Тихому океану поднялся до Патагонии, где, по первому толкованию записки, предполагали найти капитана Гранта в плену у туземцев.

„Дункан” высадил своих пассажиров на западном берегу Патагонии и отправился к ее восточному берегу, чтобы взять их у Корриентес.

Лорд Гленарван пересек Патагонию, следуя тридцать седьмой параллели и, не найдя никаких следов капитана Гранта, 13 ноября снова отправился в плавание по океану, по направлению той же параллели.

Посетив безуспешно острова Тристан-да-Кунья и Амстердам, лежавшие на его пути, яхта бросила якорь у мыса Бернульи на Австралийском берегу 20 декабря 1854 года.

Лорд Гленарван, намереваясь перейти Австралию так же, как пересек Южную Америку, высадился на берегу южного материка.

В нескольких милях от пункта высадки находилась ферма, принадлежавшая одному ирландцу и оказавшая полное, радушное гостеприимство путешественникам. {366}

Лорд Гленарван сообщил этому ирландцу о цели своего путешествия и спросил его, не слыхал ли он чего-нибудь о трехмачтовом английском судне „Британия”, потерпевшем крушение у Австралийских берегов два года тому назад.

Оказалось, что ирландец ничего не слыхал об этом крушении, но, к великому изумлению беседующих, один из слуг ирландца, слышавший весь разговор, подошел и сказал:

— Милорд, хвалите и благодарите Бога! Если капитан Грант находится в живых, то он живет на австралийской земле.

— Шотландец, как и вы, милорд,— ответил этот человек,— я матрос капитана и один из потерпевших крушение на „Британии”.

Этого человека звали Айртон. Он, действительно, был шкипером „Британии”, что и доказал, представив документы.

Он расстался с капитаном в ту минуту, когда корабль разбивался об утесы, и до сих пор был уверен, что капитан его погиб вместе с остальным экипажем, и только ему одному удалось спастись.

— Но только,— добавил он,— „Британия” погибла не на западном, а на восточном берегу, и если капитан Грант еще жив, как сказано в вашем документе, то он в плену у туземцев и искать его надо на восточном берегу.

Этот человек говорил твердым голосом, смотря прямо в глаза, и никто не сомневался в искренности его рассказа; к тому же он уже год находился в услужении у ирландца, и последний ручался за его честность. Лорд Гленарван поверил этому человеку и, полагаясь на его познания, решил пересечь Австралию, следуя по тридцать седьмой параллели.

Лорд Гленарван, его жена, дети капитана Гранта, майор французской службы, капитан Мангльс и несколько матросов отправились под предводительством Айртона, а „Дункан” под командой помощника капитана, Тома Остина, должен был отправиться в Мельбурн и ожидать там дальнейших распоряжений от лорда Гленарвана.

Теперь пора вам сказать, что этот Айртон был {367} обманщиком. Он, действительно, служил шкипером на судне „Британия”. Вследствие ссоры с капитаном он пытался возмутить экипаж и овладеть кораблем, но капитан Грант вовремя узнал об этом, и 8 апреля 1854 года высадил Айртона на западном берегу Австралии.

Таким образом презренный человек ничего не знал о крушении „Британии”. Он в первый раз услышал об этом от Гленарвана. С тех пор как капитан Грант уволил его со службы, он, под именем Бена Джойса, успел сделаться предводителем беглых каторжников. Он потому и сказал лорду Гленарвану, что крушение произошло на восточном берегу, потому и уговаривал его туда отправиться, что надеялся завести его подальше от яхты в глубь страны, а самому овладеть „Дунканом” и обратить это судно в пиратское.

Тут неизвестный остановился; голос его уже задрожал, но он скоро оправился и продолжал:

— Экспедиция отправилась через Австралию. Понятно, она была неудачна, так как ею предводительствовал Айртон, или Бен Джойс, находившийся все время в сношениях со своей шайкой из каторжников, которые то следовали за ним, то несколько опережали его, смотря по тому, как указывали обстоятельства.

Между тем „Дункан” достиг Мельбурна и занялся там починкой незначительных повреждений. Нужно было во что бы то ни стало уговорить лорда Гленарвана отправить яхту из Мельбурна на восточный берег Австралии, где шайке нетрудно было ею овладеть. Айртон искусно завел весь экспедиционный отрад в обширные леса, которыми покрыта восточная часть Австралии, и где всем приходилось переносить страшные лишения. Айртону удалось добыть от лорда Гленарвана письмо, которое следовало переслать капитану „Дункана”, в котором отдавалось приказание — сняться яхте немедленно с якоря, следовать к восточному берегу и оставаться там в бухте Туфольд, находившейся всего в нескольких верстах от того места, где остановилась экспедиция. И здесь-то Айртон назначил своей шайке собраться.

В ту минуту, когда обманщик должен был получить письмо, обман его неожиданно был открыт, и ему оставалось бежать. Он бежал, захватив письмо, и через два дня был в Мельбурне. {368}

До сих пор все ему благоприятствовало. „Дункан” должен был отправиться в бухту Туфольд, где легко было перебить его экипаж и захватить само судно, и Бен Джойс стал бы господином моря, но Бог остановил это страшное злодеяние и ниспослал кару.

Добравшись до Мельбурна, Айртон передал письмо Гленарвана помощнику капитана Тому Остину, который немедля вышел в море. Можно себе представить гнев и досаду Айртона, когда на следующий день по отплытии он узнал, что шкипер ведет судно не к восточному берегу Австралии в бухту Туфольд, а к восточному берегу Новой Зеландии. Он стал протестовать. Остин показал ему письмо... И действительно, французский географ, который составлял это письмо, ошибся, и судну назначено было отправиться к восточному берегу Новой Зеландии.

— Все планы Айртона рушились. Он хотел прибегнуть к насилию. Его засадили в трюм, увезли в Новую Зеландию, и он не мог даже узнать, удалось ли лорду Гленарвану благополучно добраться до восточного берега.

Между тем „Дункан” 5 марта крейсировал вдоль восточных берегов Новой Зеландии. Айртон в этот день слышал выстрелы из своей каюты. Это „Дункан” приветствовал лорда Гленарвана и его спутников, которые входили на судно.

После долгих мучений и тысячи опасностей лорд Гленарван дошел до восточного берега Австралии к бухте Туфольд. Яхты не было, он телеграфировал в Мельбурн. Ему ответили, что „Дункан” вышел в море 18, назначение неизвесно.

Лорд пришел к заключению, что яхта попала в руки Бена Джойса и стала пиратским судном.

Тем не менее лорд Гленарван все-таки решил продолжать поиски. Это был человек твердый и благородный. Он нанял купеческое судно, на котором поплыл к западному берегу Зеландии, держась тридцать седьмой параллели. Нигде следов капитана Гранта не нашел, но на другом берегу, к великому своему удивлению, нашел „Дункан” под командой помощника капитана, ожидавшего лорда уже пятую неделю.

Это произошло 3 марта 1855 года. В этот день и лорд, и предатель — оба находились на „Дункане”. {369} Лорд Гленарван потребовал к себе Айртона и просил его чистосердечно рассказать все, что он знает о капитане Гранте. Айртон отказался говорить.

Лорд Гленарван заявил ему, что при первой же остановке в ближайшем порту передаст его английским властям. Айртон оставался нем.

,Дункан” снова пустился в плавание, держась тридцать седьмой параллели. Леди Гленарван взяла на себя труд добиться ответа у Айртона и преуспела в этом. Айртон обещал сказать всю правду при условии, что вместо передачи его в руки властей, он будет высажен на одном из островов Тихого океана. Лорд Гленарван, желая узнать все, что касалось капитана Гранта, на это согласился.

Тогда Айртон рассказал ему всю правду, и лорд мог убедиться, что Айртон ничего не знал о капитане Гранте с тех пор, как его высадили на австралийский берег.

Тем не менее лорд сдержал свое слово. Решено было высадить Айртона. Продолжая свой путь, „Дункан” достиг острова Табор. Здесь же, по изумительной случайности, нашли капитана Гранта и двух его матросов. Предатель должен был заменить их на этом острове. Перед тем как Айртон должен был сойти с яхты, лорд Гленарван обратился к нему с такими словами:

— Здесь, Айртон, вы будете удалены на огромное расстояние от ближайшей земли и не будете иметь возможности общаться с людьми. Вам нельзя и думать бежать с этого островка. Вы будете в полном одиночестве, под оком Бога, читающего в глубинах сердец человеческих, и притом не в неизвестности, как капитан Грант. Хотя вы и недостойны памяти, но о вас все-таки не забудут. Я знаю, где вы, и в свое время о вас вспомню.

,Дункан” поднял паруса и вскоре скрылся из вида.

Айртон остался один, но у него было оружие, инструменты и семена. Помимо того, он мог воспользоваться домом, построенным капитаном Грантом. Таким образом, он мог существовать и искупить в одиночестве свои преступления.

И он раскаялся, так как сознавал себя презренным и несчастным! Он решил, что если за ним {370} когда-нибудь приедут люди, то они в нем найдут уже не преступника, а достойного быть в их обществе! О, сколько он выстрадал, презренный! Как долго изнывал в тоске! Одна работа, усиленная работа спасла его!

Так прошло два года, прошел еще год. Айртон каждый вечер вглядывался в морскую даль, не покажется ли корабль, ожидая, что срок наказания уже истек. О, как он исстрадался!.. Одиночество и угрызения совести... это ужасно!

Но несомненно, небо не находило его достаточно наказанным — он сам стал замечать, что дичает!.. Он не знает наверняка, когда это началось; прошел год-два, более, и он стал тем несчастным, которого вы нашли!

— Надо ли вам добавлять, что Айртон, Бен Джойс и я — одно и то же лицо.

Кир Смитт и его товарищи встали при последних словах рассказа. Трудно передать словами, до какой степени все слышанное их взволновало. Столько горя, столько страданий обнажилось перед ними!

— Айртон! — сказал Кир Смитт,— вы были великим преступником, но перед небом вы искупили свои преступления! И оно пощадило вас, возвращая вас к людям. Айртон, вы прощены! И теперь я предлагаю вам быть нашим товарищем.

Айртон схватил протянутую руку Кира Смитта; на глазах его показались крупные слезы.

— Хотите жить вместе с нами? — спросил Кир Смитт.

— Мистер Смитт, оставьте меня на некоторое время в моем настоящем положении,— ответил Айртон,— еще на некоторое время.

— Как хотите, Айртон! — ответил Кир Смитт. Айртон хотел уйти, но инженер остановил его следующими словами:

— Одно слово, мой друг! Если вы хотели жить в полном одиночестве, зачем вы тогда писали записку, по которой мы напали на ваш след.

— Записку? — спросил Айртон, не понимая, о какой записке идет речь.

— Да, записку, вложенную в бутылку, которую мы {371} нашли; в этой записке было точно обозначено положение острова Табор!

Айртон провел рукой по лбу. После короткого раздумья он ответил:

— Я никогда не бросал в море бутылку с запиской.

И Айртон, поклонившись, направился к дверям и вышел.

ГЛАВА XVIII

Разговор.— Кир Смитт и Гедеон Спилетт.— Идея инженера.— Электрический телеграф.— Телеграфная проволока.— Гальваническая батарея.— Азбука.— Хорошее время года.— Процветание колонии.— Фотография.— Снеговой эффект.— Два года на острове Линкольн.

— Несчастный человек! — воскликнул Герберт, который бросился вслед Айртону и возвратился после того, как тот исчез в темноте.

— А это, мистер Кир,— воскликнул Пенкрофф,— что это значит? Коли не Айртон выбросил бутылку в море, то кто же?

Если и нужно было о чем-нибудь спрашивать, то именно об этом.

— Это он и бросил,— ответил Наб,— но так как несчастный был уже наполовину сумасшедший...

— Да,— подтвердил Герберт,— он уже не сознавал, что делает.

— Это единственное и вполне удовлетворительное объяснение, мои друзья,— сказал Кир Смитт.— Теперь я понимаю, почему Айртон мог с такой точностью определить положение острова Табор. События, предшествовавшие его высадке, и дали ему эти знания.

— Однако из этого следует,— заметил Пенкрофф,— что он не совсем одичал, когда кинул бутылку шесть или семь лет тому назад. Но вот что {372} удивительно, как это не испортилась от сырости записка за все время, что плавала бутылка?

— Это служит доказательством,— ответил Кир Смитт,— что у Айртона помутился рассудок гораздо позже, чем он думает.

— Должно быть,— сказал Смитт,— хотя все это остается весьма непонятным.

— Действительно, непонятно,— ответил инженер, желая прекратить этот разговор.

— Говорит ли Айртон правду? — спросил моряк.

— Да,— ответил корреспондент.— История, рассказанная им, правдива со всех сторон. Я прекрасно помню, что газеты в свое время немало писали о приключениях с лордом Гленарваном и о результатах его поисков.

— Несомненно, Айртон сказал правду,— добавил Кир Смитт,— в этом вы не сомневайтесь, Пенкрофф, она была слишком жестокой. А человек не может говорить неправду, когда так беспощадно себя обвиняет.

На следующий день, 21 декабря, поселенцы, спустившись на берег, направились к плато, но Айртона там не нашли, он эту ночь провел в своем домике, и поселенцы сочли лучшим пока не тревожить его своим присутствием. Время, несомненно, сделает то, чего не могли сделать увещевания.

Герберт, Пенкрофф и Наб приступили к своим обычным занятиям, а Кир Смитт и корреспондент отправились работать в Камины.

— Любезнейший Кир,— сказал Гедеон Спилетт,— ваше вчерашнее объяснение насчет бутылки с запиской ничуть меня не удовлетворило. Как это увязать: несчастный сам пишет записку, закупоривает ее тщательно в бутылку, бросает с определенной целью в море, и затем все это исчезает из его памяти.

— Вы полагаете, что это не он бросил бутылку? — задумчиво спросил инженер.

— Я ничего не полагаю, я ничего не знаю! — воскликнул Кир Смитт, прерывая корреспондента.— Я отношу этот случай в ряд тех, которых я до сих пор не могу себе объяснить.

— Это правда, Кир,— ответил Гедеон Спилетт,— здесь совершаются необъяснимые вещи! Ваше спасение, {373} этот ящик, найденный в песке, происшествие с Топом, наконец, эта бутылка,— неужели мы не найдем ключ к разгадке.

— Узнаем, все узнаем,— ответил инженер,— хотя бы для этого пришлось обшарить весь остров.

— Случай, вы говорите, Спилетт. Я не верю, не признаю случая так же, как и чудеса в этом мире. Все имеет свою причину, и эту причину я раскрою. А пока будем наблюдать и работать.

Наступил январь. Начался 1867 год. Летние работы были в разгаре. В эти дни Герберт и Кир Смитт, находясь на работах вблизи кораля, могли убедиться, что Айртон воспользовался предоставленным в его распоряжение жилищем. Он смотрел за порученным его заботам стадом животных, чем значительно облегчал труд своих товарищей, освобождая их от необходимости ходить, по крайней мере, через день в кораль. Чтобы не оставлять Айртона продолжительное время в полном одиночестве, поселенцы часто его навещали.

Поселение Айртона на скотном дворе приносило пользу и в другом отношении. Кир Смитт и Гедеон Спилетт считали не вполне благонадежной местность, окружающую кораль, и потому Айртон, наблюдая за этой частью острова, в случае чего-нибудь подозрительного мог вовремя дать знать об этом обитателям Гранитного дворца.

Но могло случиться, что и Айртону потребуется их помощь. Не говоря о тех случаях, которые могли раскрыть тайну этих непостижимых явлений на острове Линкольн, могли иметь место и прочие случаи, о которых необходимо было немедля поставить в известность поселенцев. Айртон мог увидеть проходящий мимо острова корабль, могло случиться крушение у западного побережья, могли появиться пираты и тому подобное.

Поэтому Кир Смитт решил установить более быстрое сообщение между фермой и Гранитным дворцом, и 10 января сообщил об этом проекте своим товарищам.

— Как же вы это устроите, мистер Кир? — спросил Пенкрофф.— Не собираетесь ли вы провести телеграф? {374}

— Электрический,— ответил Кир Смитт.— У нас есть все необходимое, чтобы устроить элементы; самым трудным будет сделать проволоку, но и за этим не будет остановки.

— После этого,— воскликнул моряк,— я жду, когда мне придется проехаться по железной дороге нашего острова.

Поселенцы принялись за осуществление проекта инженера и начали с самого трудного, а именно с приготовления проволоки, потому что если бы это не удалось, то незачем было делать все остальное.

Железная руда на острове Линкольн была превосходного качества и вполне пригодная для выделки из нее тонкой проволоки.

Кир Смитт начал с того, что приготовил стальную, с проверченными в ней постепенно уменьшающимися коническими дырками доску, которая носит название в проволочном производстве — волочильни; пропуская последовательно сквозь ряд этих отверстий железный прут, можно, постепенно его утончая, обратить в проволоку. Стальная волочильня, отлично закаленная, была вделана в большую неподвижную раму, поставленную в нескольких футах от большого водопада, двигательной силой которого инженер хотел воспользоваться и для выделки проволоки.

Около водопада находилась сукновальня, и так как она не работала, то инженеру пришла мысль воспользоваться готовым валом для вытягивания проволоки.

Работа была не легкая и, кроме знаний, требовала еще и большого терпения. Тонкие длинные полосы мягкого железа, заостренные с одного конца, протаскивали (волочили) через самое большое отверстие в стальной доске, и в результате получались куски толстой проволоки, длиною в двадцать пять-тридцать футов. Затем эти прутья, проходя последовательно через ряд все уменьшающихся отверстий, всякий раз уменьшались в толщине, за счет которой увеличивалась длина. В конце концов инженер получил из каждой полосы довольно тонкую проволоку длиною от сорока до пятидесяти футов; теперь нетрудно было их соединить и протянуть на расстоянии пяти миль между коралем и Гранитным дворцом. {375}

Изготовление проволоки заняло несколько дней; показав товарищам, как это делается, сам он специально занялся приготовлением гальванической батареи.

Надо было устроить элементы с постоянным током. В то время в составные части элементов входили уголь газовых реторт, цинк и медь. Меди инженер не имел, так как ее не было на острове Линкольн, почему приходилось обходиться без нее. Упомянутый уголь, то есть твердый кокс, остающийся в ретортах газовых заводов после того, как из каменного угля выделились все газообразные продукты, можно было получить при помощи специальных приборов, но устроить эти приборы было весьма затруднительно. Что же касается цинка, то он имелся и вполне пригодный,— читатель помнит, что ящик, найденный около мыса Находка, был обит цинковыми листами.

После долгих размышлений, Кир Смитт устроил элементы и затем составил из них батарею самым простейшим способом, руководствуясь изобретением Бекереля, для чего требовался только цинк, так как прочие составные части элемента — азотная кислота и поташ, находились в его распоряжении.

Вот как были устроены эти элементы, в которых реакция от взаимодействия поташа и азотной кислоты должна была возбуждать гальванический ток.

Инженер приготовил особой формы несколько стеклянных сосудов и наполнил их азотной кислотой; он их плотно заткнул пробкой, сквозь которую пропустил стеклянную трубочку, слабо закрытую снизу глиняной втулкой и обвязанной тряпочкой; конец трубочки погружался в азотную кислоту. Затем он налил в трубочку раствор поташа, добытого при сжигании различных морских растений; таким образом кислота и поташ могли реагировать друг на друга через глиняную втулку.

Затем Кир Смитт взял две цинковые пластинки; одну из них погрузил в азотную кислоту, а другую в раствор поташа. Тотчас же получился гальванический ток, который шел от пластинки, находившейся в сосуде, к пластинке, находившей в банке, по тонкой металлической проволоке, причем пластинка в сосуде являлась положительным полюсом, а пластинка в трубочке — отрицательным. Каждый из сосудов представлял {376} собою элемент, и Кир Смитт, соединив эти элементы, получил гальваническую батарею, вполне достаточную для устройства телеграфного сообщения между Гранитным дворцом и коралем.

6 февраля началась установка телеграфных столбов, а спустя несколько дней, была протянута по ним проволока на всем протяжении между коралем и Гранитным дворцом, по которой электрический ток мог проходить со скоростью сто тысяч километров в секунду.

Инженер установил две батареи: одну в Гранитном дворце, другую в корале, потому что если встретится экстренная надобность в передаче сведений из кораля в Гранитный дворец, то может появиться надобность и в обратной передаче.

Что касается приемника, манипулятора и прочих добавочных аппаратов, то устройство их было самое простое. На каждой станции концевая часть проволоки наматывалась на электромагнит, то есть на кусок мягкого железа, обмотанного проволокой. Когда оба полюса сообщались между собой, то ток, направляясь от положительного полюса одной станции, по проволоке приходил в электромагнит другой станции, который временно намагничивался, и возвращался через землю к отрицательному полюсу. Как только ток прекращался, электромагнит тотчас же размагничивался. Поэтому достаточно было поместить перед электромагнитом пластинку из мягкого железа, которая притягивалась бы во время прохождения тока и снова падала, когда ток прекращался. Кир Смитт соединил такую пластинку тонкой проволокой со стрелкой, которая двигалась по окружности, где были расположены, как на циферблате, буквы в азбучном порядке. С этого момента станции могли переговариваться между собой.

12 февраля телеграф стал работать; Кир Смитт послал на скотный двор депешу, спрашивая, все ли там благополучно. Через несколько секунд от Айртона получили ответ: все обстоит благополучно.

Пенкрофф был вне себя от восторга и ежедневно телеграфировал Айртону, который всегда тотчас же посылал ему ответную телеграмму.

Телеграфное сообщение имело весьма важное значение; во-первых, поселенцы в любой момент могли {377} знать, где находится Айртон; а во-вторых, частое сообщение развлекало его в уединении. Впрочем, Кир Смитт посещал нового товарища не реже раза в неделю, да и сам Айртон время от времени приходил в Гранитный дворец, где всегда были рады его приходу.

Весна прошла в обычных работах. С каждым месяцем в колонии увеличивались запасы овощей и зернового хлеба; растения, привезенные Гербертом с острова Табор принялись отлично, и плато Далекого Вида сделалось настоящей житницей колонии. Жатва с четвертого посева была богаче предыдущих, и уже никто не имел ни малейшего желания проверять, сполна ли собраны четыреста миллиардов зерен. Впрочем, Пенкрофф и хотел заняться этим, но когда инженер объяснил ему, что, успевая считать даже по триста зерен в минуту, то есть по десять тысяч с лишним в час, ему потребуется полторы тысячи лет,— моряк счел за лучшее отказаться от своего намерения.

Погода стояла превосходная; сильная дневная жара спадала к вечеру, в это же время начинал веять морской ветерок, и обитатели Гранитного дворца могли наслаждаться прохладными ночами. Впрочем, за это время случилось несколько гроз, которые, несмотря на то, что были непродолжительны, с необыкновенной силой разразились над островом Линкольн. В продолжение нескольких часов молния во всех направлениях прорезала тучи, и раскаты грома раздавались без перерыва.

Хозяйство колонистов процветало. Количество птицы увеличилось до того, что необходимо было его сократить до более скромной цифры. Овцы объягнились, свиньи опоросились, что требовало тщательного ухода, и отнимало много времени у Наба и Пенкроффа.

На онаграх, принесших двух прелестных „ослят”, как их называл моряк, чаще всего ездили верхом Гедеон Спилетт и Герберт, ставший прекрасным наездником под руководством корреспондента; помимо того, их запрягали в тележку, чтобы перевозить в Гранитный дворец дрова, уголь и различные минеральные продукты для мастерских в Каминах.

В это же время совершено было несколько экспедиций в леса Дальнего Запада. Поселенцы исследовали {378} весь левый берег реки Милосердия, по окраине которой шла дорога из кораля к устью реки Водопад.

Отправляясь в экспедиции, поселенцы всегда заботливо вооружались, потому что в глухих местах нередко попадались дикие и чрезвычайно свирепые кабаны, которых приходилось серьезно опасаться.

В это время поселенцы открыли беспощадную войну с ягуарами. Гедеон Спилетт питал к ним особую ненависть, которую вполне разделял с ним и его ученик — Герберт; при том оружии, которое они имели, встреча с этими хищниками не была опасна. Смелость Герберта и хладнокровие Гедеона Спилетта были изумительны. В результате их охота доставила двадцать прекрасных ягуаровых шкур, которые украсили большой зал Гранитного дворца. Охотники дали себе обещание совершенно истребить этих хищников на острове Линкольн.

Кир Смитт принимал участие в исследованиях неизвестных частей острова и всегда изучал новую местность с величайшим вниманием. Но он искал не следы животных, а другие следы, но ничего подозрительного не встречал. При этом ни Топ, ни Юп, сопровождавшие его, не обнаруживали ни малейшей тревоги, а между тем собака продолжала каждый раз рычать, когда приближалась к колодцу, который совершенно безуспешно исследовал инженер.

Гедеон Спилетт вместе с Гербертом сделали несколько снимков наиболее живописных видов острова, пользуясь найденным в ящике фотографическим аппаратом.

Аппарат был снабжен сильным объективом, и при нем находились все необходимые реактивы для фотопечати, как-то: коллодиум для приготовления пластинок, азотно-кислая серебряная соль для получения позитивов; серновато-кислый натр для фиксажа; хлористый аммоний для приготовления бумаги для снимков, хлористое золото, уксусный натр,— одним словом, все.

Даже сама бумага была пропитана хлором, так что перед тем, как класть на нее негатив, надо было только смочить ее в растворе ляписа.

Журналист и его помощник в самое короткое время сделались опытными фотографами и получили прелестные снимки таких пейзажей, как например: общий {379} вид острова, снятый с плато Далекого Вида, гора Франклина, устье реки Милосердия, живописно окаймленное высокими утесами, долин кораля, горы, примкнувшие к нижним уступам мыса Находка, мыс Коготь и прочее.

Весьма понятно, что фотографы не упустили случая сделать портреты всех без исключения островитян.

Моряк был в восторге, любуясь своим изображением в разных позах, украшавшим стены Гранитного дворца, и каждый останавливался перед ними с тем же удовольствием, с каким останавливаются прохожие перед роскошными витринами Бродвея.

Но надо признаться, что лучше всего вышел снимок Юпа. Юп позировал с таким серьезным видом, который трудно повторить, и на фотографии он получился как живой.

— Можно подумать, что он строит гримасу! — воскликнул Пенкрофф.

Если бы Юп остался недоволен своим фотографическим изображением, то его следовало причислить к особам, которым никогда и ничем не угодишь. Впрочем, Юп, видимо, был доволен, так как рассматривал свой портрет с задумчивым и сентиментальным видом, в котором сквозили тщеславие и... фатовство.

Сильная жара окончилась в марте месяце. Было несколько дождливых дней, но в общем погода стояла очень теплая.

Этот месяц, который соответствует сентябрю в северных широтах, однако, не был таким теплым, как на него рассчитывали и, вероятно, он предвещал раннюю и суровую зиму.

Был однажды и такой случай, именно 21 марта, когда поселенцы полагали, что за ночь выпал снег.

Герберт, подойдя ранним утром к одному из окон Гранитного дворца, воскликнул:

— Снег в эту пору? — удивился Гедеон Спилетт, подходя к окну.

Остальные обитатели Гранитного дворца бросились к окнам и могли удостовериться, что не только островок, но и все побережье у Гранитного дворца было покрыто ровной белой пеленой.

— Да, очень похоже на снег! — ответил Наб. {380}

— Но термометр показывает пятьдесят восемь градусов (четырнадцать градусов выше нуля по Цельсию),— заметил Гедеон Спилетт.

Кир Смитт, смотря на белый покров, не проронил ни слова — он не знал, как объяснить такой феномен в это время года и при такой температуре.

— Однако, черт возьми, что же это такое! — вскрикнул Пенкрофф.— Наши плантации могут замерзнуть.

Моряк собирался уже спуститься из Гранитного дворца, но его предупредил Юп, быстро соскользнувший на землю.

Не успел орангутанг еще достигнуть земли, как белая пелена поднялась и закружилась в воздухе такой массой крупных снежных хлопьев, что затмила солнце.

И действительно, это были морские птицы с ослепительно белым оперением. Сотнями тысяч они спустились на острова и побережья и, как снег, покрыли это место белой пеленой, а затем испуганные орангутангом быстро исчезли вдали. Поселенцы с изумлением любовались этой эффектной переменой декорации, как в волшебной феерии.

Ни корреспондент, ни юноша не успели убить ни одной из этих птиц, почему Герберту и не удалось определить, к какому виду они принадлежат.

Приближалось 26 марта — день, в который исполнится ровно два года, как потерпевшие крушение были выброшены на остров Линкольн.

ГЛАВА XIX

Воспоминания о родине.— Надежды на возвращение.— Отплытие 16 октября.— Змеиный полуостров.— Базальтовые скалы западного побережья.— Непогода.— Наступает ночь.- Новое путешествие.

Два года! И за эти два года никаких связей с остальным миром! Затерянные на этом острове, они были в полном неведении того, что происходит в {381} цивилизованном мире, словно находились на другой планете Солнечной системы.

Что же происходило в это время у них в отечестве? Родина неотступно стояла у них перед глазами, родина, терзаемая междоусобной войной. То положение родины, в котором они оставили ее, глубоко их печалило: они часто об этом беседовали, но были твердо уверены в победе Севера, как представители идеи справедливости и чести американской конфедерации.

В продолжение этих двух лет ни один корабль не проходил вблизи острова, и ни одного паруса не было видно. Очевидно, остров Линкольн лежал в стороне от пути, по которому следовали какие бы то ни было суда. Несомненно, это остров неизвестен, что доказывают и географические, и специальные морские карты. Кругом на необъятное пространство океан пустынен, и, чтобы возвратиться на родину, можно было рассчитывать только на самих себя.

Впрочем, существовал один способ спасения, и он был рассмотрен поселенцами в один из вечеров, когда они все вместе собрались в большом зале Гранитного дворца.

Беседа началась, как обычно, об Америке, и именно о родной стороне, куда они так страстно желали возвратиться.

— У нас есть только одно средство,— начал Гедеон Спилетт — покинуть остров Линкольн. Это построить большое судно, которое могло бы выдержать дальнее плавание. Раз мы сумели построить бот, за чем остановка?

— И отправиться на остров Помоту,— добавил Герберт,— точно так же, как ездили на Табор.

— Я не говорю „нет”,— ответил Пенкрофф, который пользовался высоким авторитетом в морских вопросах.— Повторяю, я не говорю „нет”, хотя совсем не одно и то же — близкое и дальнее плавание. Если нашу шлюпку и потрепало несколько во время путешествия на остров Табор, но мы знали, что можем вскоре добраться до острова Табор, или возвратиться в свою бухту. Но проплыть тысячу двести миль — это далекий путь.

— А что, Пенкрофф,— обратился к нему корреспондент,— если бы представился случай, вы бы рискнули совершить такое путешествие? {382}

— Я рискну на что угодно, мистер Спилетт,— ответил моряк,— и вы очень хорошо знаете, что я не такой человек, чтобы отступить.

— Теперь среди нас одним моряком стало больше,— заметил Наб.

— Если он только согласится с нами отправиться,— сказал Пенкрофф.

— Вы полагаете,— сказал Гедеон Спилетт,— что, если бы яхта лорда Гленарвана прибыла к острову Табор, Айртон отказался бы ехать?

— Вы забываете, друзья мои,— вступил в разговор Кир Смитт,— что в последние годы своего пребывания на острове Табор, Айртон не владел рассудком. Но вопрос в том, можно ли надеяться на возвращение шотландского судна. Ведь лорд Гленарван обещал Айртону приехать за ним, когда сочтет, что его преступление уже искуплено. Я твердо убежден, что это обещание будет исполнено.

— И я тоже,— сказал корреспондент,— и при том я того мнения, что это наступит в скором времени. Не забывайте, Айртон уже двенадцать лет в изгнании!

— Э! — ответил Пенкрофф,— я совершенно согласен, что лорд возвратится в скором времени. Но где он будет искать Айртона? Понятно, на острове Табор, а не на острове Линкольн.

— Вполне ясно,— подтвердил Герберт,— тем более, что остров Линкольн не нанесен на карты.

— Поэтому, друзья мои,— сказал инженер,— мы должны принять меры, чтобы наше пребывание на острове Линкольн было известно и на острове Табор.

— Конечно,— ответил корреспондент,— и мы должны немедленно написать записку, в которой указать положение нашего острова, а затем, положить эту записку на видном месте в жилище, где жил Айртон. Возвратившись на остров, лорд Гленарван и его экипаж, несомненно, найдут этот документ.

— Досадно,— заметил моряк,— что мы этого не сделали в то время, когда были на острове Табор.

— А зачем нам было это делать? — ответил Герберт.— Тогда никто из нас не знал историю Айртона, и мы не могли догадаться, что за ним приедут; а {383} когда мы обо всем этом узнали, уже было поздно, наступило время, когда нельзя предпринять вторичного путешествия на остров Табор.

— Да, слишком поздно,— сказал Кир Смитт.— Это путешествие надо отложить до будущей весны.

— А если шотландская яхта прибудет как раз в настоящее время? — заметил моряк.

— Это невозможно,— ответил инженер,— потому что лорд Гленарван не станет плавать по отдаленным морям в зимнее время. Или он уже был на острове Табор после того, как мы увезли Айртона, то есть в продолжение истекших пяти месяцев, и уехал; или он приедет позднее, а в таком случае мы успеем побывать там до его приезда. Мы можем отправиться на остров Табор в первых числах октября, если погода будет хорошая, и оставить в хижине на видном месте подробную записку.

— Большое несчастье, если „Дункан” уже приезжал,— проговорил со вздохом Наб.

— Я надеюсь, что ничего подобного не было,— ответил Кир Смитт,— и милосердное небо не лишит нас случая выйти из нашего настоящего положения.

— Я полагаю,— сказал корреспондент,— что во всяком случае многое объяснится, когда мы побываем еще раз на острове Табор, так как, несомненно, если шотландцы успели посетить остров, то оставили следы своего пребывания на нем.

— Несомненно! — подтвердил инженер.— Итак, друзья мои, у нас теперь явилась новая надежда на помощь, и на возвращение в свое отечество. Но надо вооружиться терпением, и если окажется, что мы ошибаемся, тогда увидим, что надо будет делать.

— Во всяком случае,— сказал Пенкрофф,— если нам удастся покинуть остров Линкольн тем или иным способом, мы его оставим не потому, что здесь плохо живется.

— Нет, Пенкрофф,— ответил инженер,— а потому что здесь мы оторваны от семьи, друзей, родины,— самого дорогого для человека.

Порешив дело таким образом, поселенцы оставили мысль о постройке большого судна для дальнего плавания и продолжали заниматься обычными работами ввиду приближения зимнего сезона.

Желая воспользоваться последними погожими днями, {384} они решили объехать на боте вокруг острова. Они до сих пор не исследовали вполне всего острова и имели весьма смутное представление о западном и северном побережье, начиная от устья реки Водопад до мыса Челюсти, так же, как и о том узком заливе, который напоминал своим очертанием пасть акулы.

Объехать вокруг острова предложил Пенкрофф; Кир Смитт охотно согласился, тем более, что он и сам желал осмотреть все свои владения.

Поселенцы стали готовиться к поездке вокруг острова. Хотя погода еще не установилась, но барометр резких колебаний не обнаруживал. Отъезд отложен был на 16 апреля. Бот „Bonadventure” стоял в порту Аэростат, совершенно готовый, как выражался Пенкрофф, к кругосветному путешествию.

Кир Смитт предложил Айртону принять участие в этом путешествии, но Айртон отказался, заявив, что он, в их отсутствие, будет присматривать за Гранитным дворцом.

Юпа оставили дома, не спрашивая его согласия.

Утром 16 апреля поселенцы в сопровождении верного Топа сели на „Bonadventure”. Дул юго-западный ветер, и судно, выйдя из бухточки, лавируя, направилось к мысу Рептилии.

Из девяноста миль, составлявших окружность острова Линкольн, на южный берег приходилось около двадцати — на расстоянии от бухты Аэростат до мыса Рептилии.

Пенкрофф предложил плыть, имея на судне развернутым только малый парус, но инженер предпочел встать на якорь, невдалеке от берега, чтобы днем еще раз осмотреть эту местность.

Ночь проведена была на судне, бросившем якорь за мысом; к ночи ветер стих, и ничто не нарушало тишины.

На следующий день, 17 апреля, „Bonadventure” снялся с якоря и поплыл, держась возможно ближе к западному берегу.

Этот берег с роскошной древесной растительностью был уже знаком поселенцам; они раньше прошли его пешком, и тем не менее и теперь вид его вызвал у них восторг.

Они держались как можно ближе к берегу, плыли {385} медленно, даже бросали не раз якорь, все время внимательно осматривая местность. Пользуясь остановками, Гедеон Спилетт сделал несколько снимков побережья.

Около полудня „Bonadventure” достиг устья реки Водопад. Отсюда берег продолжал быть покрытым растительностью, но деревья росли уже не так тесно друг к другу; чем далее, тем реже, а в трех милях от устья уже располагались отдельными купами и едва взбирались на скаты бесплодного хребта, который тянулся до самого берега.

Какой поразительный контраст представляли собой южная и северная части этого побережья! Южная с роскошной растительностью, и северная — голая, бесплодная пустыня. Последняя была названа „Железным берегом”; беспорядочное нагромождение скал, по-видимому, указывает, что кристаллизация огненно-жидких масс произошла здесь внезапно в отдаленные геологические эпохи. Страшный, угрюмый вид представляли эти скалы, и поселенцы пришли бы в ужас, если бы судьба забросила их сразу на эту часть острова.

Когда они смотрели на остров с вершины горы Франклина, то не могли хорошо рассмотреть этот мрачный берег, так как глядели на него сверху, но вид с моря представлял иную картину.

„Bonadventure” проплыл около полумили вдоль этого берега. Некоторые из нагроможденных здесь каменных глыб достигали трехсот футов в высоту и принимали всевозможные формы, напоминая вид колокольни, башни, пирамиды, обелиска, конуса, трубы. Встречались необычного устройства мосты, перекинутые с одной скалы на другую; мрачные галереи, огромные пещеры, каскады остроконечных утесов, пучки фантастических стрел, шпили готического собора. Одним словом — никакое воображение не могло создать ничего причудливее этого величественного дикого берега, тянувшегося на восемь-девять миль. И поселенцы в зачарованном молчании не могли отвести глаз от этих чудных картин природы.

Топ не проявлял ни восторга, ни удивления фантазиям природы, если не считать его громкий лай, отдававшийся в базальтовых ущельях. Впрочем, инженер заметил, что в лае собаки слышится {386} тревога, вроде той, которую он обнаруживает около отверстия колодца в Гранитном дворце.

— Пристанем к берегу! — предложил инженер.— Может быть, мы здесь встретим какую-либо пещеру, которую будет интересно осмотреть.

„Bonadventure” пристал к береговым утесам. Но, несмотря на самый внимательный осмотр ближайшей местности, нигде не встретилось ни пещер, ни расщелин, которые могли бы послужить кому-либо убежищем, так как подножие утесов пропадало в волнах океана. Вскоре лай Топа окончательно прекратился; в это время судно отошло от берега на прежнее расстояние.

Северо-западная часть острова была песчаной, но там, где местами почва была болотиста, изредка торчали отдельные деревья, и одни только птицы различных пород, водившиеся здесь миллиардами, указывали на присутствие жизни.

Вечером „Bonadventure” бросил якорь в небольшом заливчике на севере острова, невдалеке от берега. Ночь прошла спокойно; с наступлением вечера ветер стих, но на рассвете сильно засвежел.

Бот на утро пришел к берегу. Герберт и Гедеон Спилетт отправились на охоту, которая заняла два часа времени, и возвратились с ягдташами, полными уток и бекасов.

В восемь часов утра „Bonadventure” снялся с якоря и направился дальше, поднимаясь к мысу Челюсти. Ветер стал свежеть и быстро гнал судно.

— Я ничуть не буду удивлен,— сказал Пенкрофф,— если начнется и настоящий шторм. Вчера солнце закатилось совсем багровым.

— Тогда надо поставить все паруса,— сказал Кир Смитт,— и переждать в бухте Акулы. Там я полагаю „Bonadventure” будет в безопасности.

— Отлично,— ответил Пенкрофф,— к тому же северный берег состоит из дюн — это не представляет интереса.

— Я ничего не имею против того,— ответил инженер,— если мы проведем не только ночь, но и весь завтрашний день в этой бухте; к тому же ее надо исследовать.

— Ветер хороший, очень хороший, мы скоро достигнем мыса Челюсти,— сказал моряк.— Чтобы войти {387} в залив, надо лавировать; я хотел бы увидеть всю эту местность засветло.

— Здесь должно быть много подводных камней,— заметил Герберт.

— Пенкрофф,— обратился к нему инженер,— я полагаюсь на вас.

— Будьте покойны, мистер Кир,— ответил моряк.— Я скорее допущу удар ножа в свое тело, нежели удар рифа о „Bonadventure”.

— Часа через два с половиной,— ответил моряк.— Вскоре начнется отлив. Трудно будет войти в залив, идя против ветра.

— В таком случае,— сказал инженер,— нельзя ли стать на якоре у самой оконечности мыса.

— Стать на якоре возле земли, когда начинается шторм! — воскликнул в изумлении моряк.— Да что вы говорите, мистер Кир! Мыслимо ли это? Это значит разбить судно о прибрежные камни или оно будет выброшено на берег.

— Держаться в открытом море до начала прилива, то есть — до семи часов, и если будет светло, то попытаться войти в залив.

— Я же вам сказал, Пенкрофф, что мы полагаемся всецело на вас,— ответил Кир Смитт

— Вот! — воскликнул Пенкрофф.— Находись на этом берегу маяк, хорошее бы это было дело для мореплавателей!

— Да,— согласился Герберт,— но на этот раз, наверно, не покажется тот услужливый огонь, который однажды помог нам войти в порт.

— Вот кстати, любезнейший Кир Смитт,— сказал Гедеон Спилетт,— мы еще вас и не отблагодарили за это; но, говоря откровенно, если бы не этот огонь, мы никогда бы не нашли...

— Огонь? — перебил корреспондента изумленный Кир Смитт.

— Мы хотим сказать, мистер Смитт,— ответил Пенкрофф,— что мы находились в самом затруднительном положении на „Bonadventure”, когда, возвращаясь с острова Табор, находились близ нашего острова, {388} но за темнотой не могли его видеть и ввиду сильного ветра, легко могли бы его миновать. И только благодаря тому, что вы развели огонь в эту ночь с 19 на 20 октября на плато Далекого Вида, мы узнали, где мы находились, и могли дать верное направление нашему боту.

— Да, да... Это действительно пришла мне счастливая мысль в голову,— ответил, несколько смутившись, инженер.

— А на этот раз,— добавил моряк,— если такая же мысль не придет в голову Айртона, нам никто не окажет этой услуги.

Спустя несколько минут, когда инженер и корреспондент остались наедине на носу бота, Кир Смитт наклонился к уху Гедеона Спилетта и сказал ему:

— Если на этом свете есть что-нибудь достоверное, Спилетт, так это то, что я никогда не зажигал огня в ночь с 19 на 20 октября на плато Далекого Вида, ни в каком-либо другом месте!

ГЛАВА XX

Ночь на море,— Залив Акулы.— Признание.— Приготовление к зимовке.— Сильные холода.— Внутренние работы.— Через полгода.— Фотографическая пластинка.— Неожиданное происшествие.

Все произошло так, как предсказывал Пенкрофф,— инстинкт моряка не мог его обмануть. Ветер все свежел и почти внезапно перешел в шторм, так как его порывы приобрели скорость в сорок или сорок пять миль в час.

Было около шести часов вечера, когда бот „Bonadventure” очутился на траверзе залива; отлив уже начался, и войти в залив было невозможно. Пенкрофф, несмотря на все свое старание, не мог достигнуть устья реки Милосердия; направив нос судна {389} к берегу и поставив фок и главный парус, он решился ждать утра.

Здесь хоть бы ветер был и очень сильный, в заливе, защищенном берегами, не могло развиться сильное волнение, и нечего было опасаться ударов волн, столь опасных небольшим судам. Бот не опрокинулся бы: от этого его защищал достаточный балласт, но волны могли заливать палубу, и, если фалып-борты не выдержали бы, то вода могла бы наделать много бед. Пенкрофф как опытный моряк все это заранее предвидел и заранее принял свои меры. Он имел полное доверие к своему судну, но тем не менее ожидал рассвета в томительной тревоге.

В эту ночь Киру Смитту и Гедеону Спилетту не удалось поговорить наедине, а между тем слова, сказанные инженером на ухо корреспонденту, еще раз как бы вызывали на разговор или обсуждение той таинственности, которая, по-видимому, царила на острове Линкольн.

Гедеон Спилетт все время не переставал думать об этом новом, необъяснимом появлении огня на берегу острова.

Его товарищи, Герберт и Пенкрофф, также видели этот огонь! Огонь помог им в темную ночь увидеть очертания острова, и никто ни на одну минуту не сомневался, что это инженер устроил им маяк, и вот Кир Смитт заявляет, что он и не думал зажигать огонь!

Гедеон Спилетт решил поговорить еще раз об этом обстоятельстве после того, как „Bonadventure” пристанет к берегу, и предложить Киру Смитту сообщить товарищам свои предположения по поводу всех этих таинственных явлений. Быть может, тогда придется предпринять еще раз более тщательное исследование всего острова Линкольн.

Но как бы там ни было, однако, в этот вечер на берегу залива нигде не было видно огня, и бот продержался всю ночь в открытом море.

Когда первые проблески зари осветили горизонт востока, ветер, несколько затихший, переменил направление и Пенкроффу представилась возможность пройти в залив, что он и исполнил без особого труда. Около семи часов утра „Bonadventure”, держа курс на мыс Челюсти, осторожно вступил в проход, медленно {390} продвигаясь вперед в этих водах, заключенных как бы в раму из каменных гряд или, вернее, из гряд лавы.

— Вот где можно устроить прекрасный рейд,— сказал Пенкрофф,— здесь флот мог бы маневрировать как угодно.

— А самое интересное, по-моему,— заметил Кир Смитт,— это то, что этот залив образовали два потока лавы, изверженной вулканом. В результате залив защитился со всех сторон, и во время самой сильной бури здесь должно быть спокойно, как на озере.

— Конечно,— ответил моряк,— потому что ветер может проникнуть сюда только через этот узкий проход, прорытый между громадами лавы, а к тому же и выдавшийся вперед северный мыс задерживает всякие шквалы. Право, наш „Bonadventure” мог бы здесь простоять целым даже без якоря!

— Этот залив слишком просторен для него,— заметил корреспондент.

— Э! Мистер Спилетт,— возразил моряк,— я согласен, что здесь слишком просторно для „Bonadventure”, но если флоту Соединенных Штатов нужно пристанище в Тихом океане, то он лучшего рейда не найдет.

— Мы в пасти акулы,— вставил свое замечание Наб, намекая на форму залива.

— В самой пасти, Наб,— шутил Герберт,— но вы не боитесь, что она вдруг закроется и поглотит нас?

— Нет, не боюсь, мистер Герберт,— ответил Наб,— но все-таки этот залив мне не нравится. У него злая физиономия.

— Хорош, нечего сказать! — воскликнул Пенкрофф.— Наб порочит мой залив, как раз в ту минуту, когда я собираюсь преподнести его Америке!

— Однако как глубок залив? — спросил инженер,— если эта глубина достаточна для „Bonadventure”, это не значит, что она достаточна и для наших броненосцев.

И моряк опустил в воду длинную веревку с привязанным на конце куском железа. Этот лот был длиною в пятьдесят футов, и он весь ушел в воду не достигнув дна.

— Э,— воскликнул Пенкрофф,— наши броненосцы могут сюда входить, не рискуя сесть на мель. {391}

— Действительно,— сказал Кир Смитт,— этот залив настоящая пропасть, но ввиду плутонического происхождения острова такой глубине моря не приходится удивляться.

— Можно также подумать,— вставил свое замечание Герберт,— что стены так и идут отвесно в глубину, и мне кажется, что если у Пенкроффа лот был бы в шесть раз длиннее, он все равно не достал бы дна.

— Все это так,— сказал корреспондент,— но я замечу Пенкроффу, что в этом рейде не достает одного.

— Чего, мистер Спилетт? — насторожился моряк.

— Какого-нибудь уступа или какой-нибудь выемки, чтобы можно было выбраться на берег. Я не вижу буквально ни одной точки, куда бы могла ступить нога.

Действительно, высокие берега из лавы, почти отвесные на всем протяжении залива, не представляли ни одного местечка, удобного для высадки. Это был недоступный берег, еще более суровый, чем берега фиордов Норвегии.

„Bonadventure” так близко проходил от этих стен, что чуть не задевал их своим бортом, но не встретил ни одного выступа, на который можно было бы высадиться.

Пенкрофф утешал себя, говоря, что при помощи динамита можно, если понадобится, взорвать эти стены, и так как в заливе нечего было делать, он повернул бот и вышел в открытое море.

— Уф! — воскликнул Наб, словно у него отлегло от сердца.

Несомненно, что храбрый негр плохо себя чувствовал в этой огромной пасти.

От мыса Челюсти до устья реки Милосердия предстояло пройти восемь миль. Мыс находился ниже Гранитного дворца, и „Bonadventure” прошел это расстояние, держась все время не более мили от берега. Лежащие по его пути в начале громадные утесы из лавы, вскоре сменились теми капризными дюнами, среди которых был найден Кир Смитт и которые постоянно посещали стаи птиц.

Около четырех часов Пенкрофф, оставляя с левой стороны стрелку островка, вошел в канал, отделяющий остров от берега, и в пять часов якорь „Bonadventure” врезался в песчаное дно устья реки Милосердия. {392}

Прошло три дня с тех пор, как поселенцы покинули свое жилище. Айртон ожидал их, выйдя на берег, а Юп подошел к самой воде, выражая радость рычаньем.

Таким образом, закончилось исследование берегов острова, и нигде ничего подозрительного не было найдено.

Если здесь и обитало какое-то существо, то оно могло укрываться в дремучих лесах Змеиного полуострова и, именно, как раз в неисследованных местах.

Гедеон Спилетт долго рассуждал об этих таинственных явлениях с Киром Смиттом, и они пришли к выводу, что надо обратить внимание товарищей на таинственный характер некоторых происшествий на острове, из которых последнее менее всего объяснимо.

Кир Смитт, возвращаясь к факту появления огня, зажженного неизвестной рукой на берегу, не мог не повторить в двадцатый раз свой вопрос, обращаясь к корреспонденту.

— Твердо ли вы уверены, что видели огонь? Быть может, это частичное извержение вулкана, наконец, появление метеора?

— Нет, Кир,— ответил корреспондент,— это был именно зажженный огонь. Наконец, спросите Герберта и Пенкроффа. Они так же хорошо видели, как и я, и повторят мои слова.

Через несколько дней после этого разговора, а именно 25 апреля, вечером, когда все колонисты были в сборе на плато Далекого Вида, Кир Смитт обратился к ним со следующими словами:

— Друзья мои, я должен обратить ваше внимание на некоторые факты, совершившиеся на этом острове, и желал бы знать ваше мнение по этому поводу. Все эти факты, так сказать, сверхъестественны...

— Сверхъестественны! — воскликнул моряк, выпуская клуб дыма.— Может быть, и наш остров сверхъестественный?

— Нет, Пенкрофф, но во всяком случае таинственный,— ответил инженер,— и он сохранит эту таинственность для меня и Спилетта до тех пор, пока вы не сумеете дать объяснения тому, чего мы не можем понять. {393}

— Объясните, как это могло случиться, что после моего падения в море вы нашли меня в четверти мили от морского берега и притом, заметьте, что я после падения был без сознания.

— Вы потеряли сознание, но потом...— начал Пенкрофф.

— Этого не могло быть и не было,— ответил инженер.— Но не будем на этом останавливаться. А понятно ли вам, как отыскал вас Топ в Каминах, в пяти милях от той пещеры, где я лежал?

— Благодаря своему инстинкту, собака...— хотел дать объяснение Герберт.

— Инстинкт поистине изумительный,— заметил Гедеон Спилетт,— но не надо забывать, что несмотря на страшнейший дождь и ветер, Топ явился в Камины почти сухой и без единого пятнышка грязи.

— Минуем и это,— сказал инженер.— Ну, а как же вы объясните спасение Топа во время его борьбы с дюгонем? Какая это страшная сила могла его выбросить из воды?

— Признаюсь, я это не совсем понимаю,— ответил Пенкрофф,— да к тому же и рана в боку у дюгоня, видимо, нанесена была режущим острым предметом... это тоже что-то непонятное.

— Идем дальше! — продолжал Кир Смитт.— Как вы, мои друзья, объясните нахождение дробинки в теле маленького пекари, затем, каким образом мог оказаться на берегу тот ящик, который мы нашли, когда до сих пор нигде мы не встретили ни малейших следов кораблекрушения? А затем поставлю так вопрос, почему так кстати во время первой нашей поездки попалась нам эта бутылка с запиской, почему наша лодка, оторвавшись с привязи, подплыла по течению к нам в то самое время, когда мы в ней так нуждались; почему при нашествии обезьян так любезно спустилась лестница с порога Гранитного дворца; наконец, почему к нам попала, также весьма кстати, записка, про которую Айртон говорит, что он ее никогда не писал?..

Кир Смитт перечислил все факты, носившие таинственный характер, не пропустив ни одного. Герберт, Пенкрофф и Наб взглянули друг на друга в недоумении, не зная, что ответить; последовательность {394} явлений, в первый раз таким образом сгруппированная, поразила их в высшей степени.

— Что касается меня,— ответил наконец Пенкрофф,— то я могу только сказать, что вы правы, мистер Кир, эти вещи очень трудно объяснить.

— Теперь, друзья мои, я сообщу вам еще один факт,— сказал инженер,— и он так же непонятен, как и прочие.

— Какой, мистер Кир? — с живостью спросил юноша.

— Когда вы возвращались с острова Табор, Пенкрофф,— обратился к моряку инженер,— вы видели огонь на острове.

— И вы совершенно уверены, что это был огонь?

— Да, мистер Кир! — воскликнул юноша.— И этот огонь сиял, как звезда первой величины.

— Может быть, это и была звезда? — поспешил спросить инженер.

— О, нет,— ответил моряк,— во-первых, все небо было закрыто тучами, и, во-вторых,— звезды никогда так низко не бывают к горизонту. Впрочем, огонь видел и мистер Спилетт, он может это подтвердить.

— Я добавлю,— сказал корреспондент,— что огонь этот был виден отлично и показался мне лучом электрического фонаря.

— Да, да, совершенно так,— воскликнул Герберт,— и он появился на высоте Гранитного дворца.

— Так знайте, друзья мои,— ответил Кир Смитт,— что в ночь с девятнадцатого на двадцатое октября ни Наб, ни я, мы не зажигали огня.

— Вы не зажигали? — воскликнул Пенкрофф, до того изумившись, что не мог договорить фразы.

— Мы не покидали Гранитного дворца,— ответил Кир Смитт,— и если на берегу появился огонь, то его зажгла чья-то чужая рука.

Пенкрофф, Герберт и Наб были поражены. Они не могли допустить, что это была иллюзия, они прекрасно видели огонь, светивший ночью с девятнадцатого на двадцатое октября.

Да, непостижимая тайна существовала! С этим они должны были согласиться. Необъяснимая сила, {395} очевидно, им покровительствовавшая, чувствовалась на этом острове. Быть может, где-то в глубоких, неизвестных ущельях, скрывается таинственное существо? Это надо узнать во что бы то ни стало!

Кир Смитт напомнил также своим товарищам, какое беспокойство вызывалось временами у Топа и Юпа, как целыми часами — один не переставая лаять, другой — сердито ворчать — не отходили они от колодца, сообщавшегося под землею с морем. Он сообщил и о своей безуспешной попытке исследовать этот колодец.

В конце концов все совместные обсуждения закончились общим решением приступить снова к самым тщательным исследованиям, когда установится хорошая и теплая погода.

С этого дня Пенкрофф стал озабоченным. Этот остров, который он считал личной собственностью, уже не принадлежал им, и приходилось делиться с другим хозяином, которому, хочешь не хочешь, а надо подчиняться. Наб часто с ним толковал об этих таинственных явлениях, а так как они оба были суеверны, то скоро и уверились, что тут вмешалась сверхъестественная сила.

С наступлением мая, соответствующего ноябрю северного полушария, погода изменилась к худшему. Зима должна была начаться рано и обещала быть суровой. Поселенцы стали готовиться к зимовке, недостатка в теплой одежде у них не было, не говоря уже о том, что многочисленное стадо муфлонов доставляло им изрядный запас шерсти.

Само собой разумеется, что Айртон был также снабжен одеждой; Кир Смитт предложил ему на время ненастной погоды перебраться в Гранитный дворец. Айртон согласился и сказал, что он придет, как только покончит с последними работами в корале, и наконец в середине апреля совсем переселился в Гранитный дворец. С этого времени он стал жить общей жизнью колонии и во всех случаях оказывал пользу; но, вечно задумчивый и грустный, он не принимал участия в праздниках своих товарищей.

Большую часть этой третьей зимы, которую проводили поселенцы на острове Линкольн, они прожили в Гранитном дворце, выходя из него в редких случаях. Временами были такие сильные бури, что утесы {396} дрожали в своих основаниях. Море во время приливов грозило затопить весь остров, и два раза в это время река Милосердия вздувалась до такой степени, что опасались, как бы не были разрушены и снесены мосты и мостики.

Весьма понятно, что страшные порывы ветра, подобные вихрям, неся снег и дождь, произвели немало разрушений на плато Далекого Вида; особенно пострадали мельница и птичий двор. Поселенцам часто приходилось делать ремонт, чтобы сохранить деревянные постройки от полного разрушения.

В это время поблизости стали рыскать несколько пар ягуаров, и показывались обезьяны, которые добирались до самого плато. Поселенцы опасались, что животные, побуждаемые голодом, проберутся через замерзший ручей на плато, и тогда птицы, муфлоны и даже онагры станут жертвой хищников, а плантация — четвероруких. Поселенцам пришлось по очереди сторожить, пугать выстрелами зверей и держать их на приличном расстоянии. Впрочем, поселенцам немало было дела зимой вне стен их жилища по присмотру за птичником и коралем и по доставке корма животным.

Несмотря на холодное время, Гедеон Спилетт и Герберт несколько раз, а иногда и в сопровождении Юпа и Топа, ходили охотиться на болотную дичь, но далее двух-трех миль они не отлучались от своего жилища.

Так прошли четыре зимних месяца: июнь, июль, август и сентябрь; холода стояли, действительно, сильные. Но сказать вообще, чтобы сильное понижение температуры этого времени года чувствительно отражалось на самом Гранитном дворце,— нельзя; не особенно страдал от морозов и кораль, так как он был расположен в местности не менее закрытой, чем плато и к тому же был защищен массивным лесом горы Франклина и прибрежными скалами. Нельзя сказать, чтобы здесь не было повреждений, но умелыми и сильными руками Айртона все было исправлено.

В эту зиму не произошло ни одного инцидента, вроде тех, которые были необъяснимы. Ничего не совершалось таинственного, хотя Пенкрофф и Наб готовы были и самые обыденные явления перетолковывать на чудесный лад. Топ и Юп перестали подходить {397} к колодцу и не обнаруживали никаких признаков беспокойства.

По-видимому, сверхъестественным явлениям наступил конец, но они все-таки продолжали служить темой во время вечерних разговоров в Гранитном дворце, и решение осмотреть все уголки острова оставалось неизменным.

Но вот случилось неожиданное происшествие, которое заставило Кира Смитта и его товарищей изменить все их проекты.

Шел октябрь. Прекрасная погода наступила очень рано. Природа под животворными лучами солнца обновилась, и среди вечно зеленых хвойных деревьев уже стала показываться на опушке леса нежная листва каркасов, банксий и деодоров.

Припомним, что Гедеон Спилетт и Герберт постоянно фотографировали остров Линкольн.

Семнадцатого октября, часов около трех, Герберту пришла фантазия снять бухту Союза, раскинувшуюся перед плато Далекого Вида и заключенную между мысами Челюсть и Коготь.

Горизонт был прекрасно виден, океан тихо колыхался под легким дуновением ветерка, и спокойная, как в озере, вода отражала безоблачную чистую лазурь неба.

Фотографический аппарат был поставлен в одном из окон большой залы Гранитного дворца так, чтобы можно было снять всю бухту и часть берега. Получив на пластинке снимок, Герберт отправился его проявлять в темный закоулок Гранитного дворца, служивший фотолабораторией.

Возвратясь в ярко освещенный зал, Герберт стал рассматривать негатив на свету и увидел на горизонте маленькую, едва заметную точку. Он попробовал ее свести, повторив несколько раз промывание негатива, но пятнышко не исчезало.

„Это, должно быть, точка на самом стекле”,— подумал он.

Тогда у него явилось желание проверить свое предположение посредством увеличительного стекла, которое он выставил с одной стороны подзорной трубы.

Но как только он увидел снимок в увеличенном виде, то чуть не выронил пластинку и громко вскрикнул. {398}

Взволнованный, он бросился в комнату, где находился Кир Смитт и, подавая ему пластинку и подзорную трубу, молча указал на маленькое пятнышко.

Кир Смитт стал внимательно рассматривать эту точку; затем, схватив свою подзорную трубу, бросился к окну.

Подзорная труба медленно подвигалась, осматривая горизонт, и наконец остановилась неподвижно... Кир Смитт ее опустил и лишь произнес:

И действительно, там, в морской дали, плыл корабль.

ТАЙНА ОСТРОВА

ГЛАВА I

Гибель или спасение.— Вызов Айртона.— Совещание.— Это не „Дункан”.— Подозрительный корабль.— Корабль приближается,— Выстрел.— Бриг бросает якорь близ острова.— Ночь наступает.

рошло два с половиной года, как потерпевшие крушение на воздушном шаре попали на остров Линкольн и до сих пор оставались отрезанными от всего остального мира. Лишь однажды Гедеон Спилетт сделал попытку войти в сношения с внешним миром, отправив с птицей краткую записку, извещавшую, где и в каком положении они находятся; но шансы, что таким образом будет достигнута цель, были ничтожны, и всерьез рассчитывать на успех не приходилось. И только Айртон, очутившийся на острове Табор при известных нам обстоятельствах, увеличил своей персоной число членов маленькой колонии. И вот, 17 октября, на горизонте всегда пустынного моря показался совершенно неожиданно корабль, на котором, конечно, должны были быть люди.

Сомнения быть не могло: вдали виднелся, действительно, корабль! Вопрос только в том, пройдет ли он мимо или подойдет к острову. Через несколько часов, несомненно, это станет известно.

Кир Смитт и Герберт тотчас же позвали в большой зал Гранитного дворца Гедеона Спилетта, Пенкроффа и Наба и сообщили им, что вдали показался корабль, который пока не виден невооруженным глазом. Пенкрофф немедля схватил трубу и скоро нашел на горизонте ту точку, которая была причиной появления на негативе черного пятнышка. {401}

— Тысяча дьяволов! — воскликнул моряк.— И в самом деле корабль!

— Идет ли он сюда? — спросил Гедеон Спилетт.

— Пока ничего нельзя сказать утвердительного,— ответил Пенкрофф,— виден только один рангоут.

— Что же теперь надо делать,— спросил Герберт.

Колонисты долго не отходили от окна, пребывая в полном молчании, поглощенные мыслями, охваченные волнением, опасениями, наряду с надеждами, которые мог вызвать данный случай,— или вернее, самое важное событие за все время пребывания на острове Линкольн.

В сущности, колонисты не были в положении людей, потерпевших крушение и выброшенных на необитаемый остров, людей, обреченных вести самое жалкое существование; напротив, о каких-либо лишениях не могло быть и речи, но тем не менее у них была более чем достаточная причина, вызывавшая страстные желания возвратиться к людям, не говоря уже о родине.

Что же касается Пенкроффа и Наба, которые считали себя счастливыми и богатыми обитателями своего острова, то оба они покинули бы остров не без сожаления.

Кроме того, все эти невольные поселенцы успели уже полюбить столь своеобразную жизнь на острове и все то, что было создано трудом, энергией и знанием!

Но этот далекий и неизвестный корабль, несомненно, везет вести с континента. Быть может, он — частичка их отечества? Ведь на нем, во всяком случае, люди, и безразлично, к какой бы нации они ни принадлежали, уже одно их появление, весьма понятно, вызывает сердечное волнение!

Пенкрофф не раз брал подзорную трубу и снова внимательно изучал эту интересную точку. По его мнению, корабль находился не ближе двадцати миль к востоку от острова; пока колонисты не могли подать каких-либо сигналов кораблю, извещающих, что они находятся здесь, на острове. Если в виде сигнала вывесить флаг, то там на корабле его могут и не увидеть из-за дальности расстояния; если начать стрелять из ружей,— выстрелов там не услышат, если {402} зажечь костер, то там не увидят ни дыма, ни огня и опять-таки из-за большого расстояния.

А между тем остров Линкольн, благодаря значительной высоте горы Франклина, должен быть замечен с корабля. Но это еще недостаточный повод, чтобы корабль подошел к необитаемому острову, и он может пройти мимо него на расстоянии тех же двадцати миль! Вероятно, он случайно попал в эту пустынную часть океана, где ни на одной самой пространной географической карте ни одного острова, кроме Табора, не показано; к тому же и сам остров Табор лежит в стороне от пути, которым обычно следуют суда, совершающие рейсы между архипелагами Полинезии, Новой Зеландией и Америкой.

Вопрос, каким образом мог зайти сюда этот еле виднеющийся корабль, весьма понятно, крайне всех интересовал.

— Может быть это „Дункан”? — задал вопрос юноша.

О „Дункане” помнили все,— это была яхта лорда Гленарвана, который высадил Айртона на острове и обещал за ним приехать; к тому же острова, Табор и Линкольн не были настолько удалены друг от друга, судно направлялось к одному из них и весьма легко могло показаться на виду у другого. Всего сто пятьдесят миль по долготе и семьдесят пять миль по широте отделяло эти два острова.

— Надо сообщить Айртону,— сказал Гедеон Спилетт,— и как можно скорее вызвать его сюда. Он один может наверное сказать, „Дункан” ли это.

Все с этим согласились, и корреспондент, подойдя к телеграфному аппарату, отправил в кораль телеграмму такого содержания:

— Приходите как можно скорее! Через несколько минут раздался звонок.

Поселенцы снова занялись прерванными наблюдениями.

— Если это „Дункан”,— начал Герберт,— Айртон сразу его узнает, ведь он долго на нем плавал.

— Но если он его узнает,— заметил моряк,— это его сильно взволнует.

— Да,— согласился Кир Смитт,— но Айртон теперь другой человек и вполне заслуживает возвращения {403} к людям; надо молить небо, чтобы это судно оказалось яхтой лорда Гленарвана, потому что появление всякого другого судна мне кажется подозрительным! Эта часть Тихого океана пользуется дурной репутацией, наткнуться здесь на малайских пиратов в порядке вещей.

— Ну так что же, мы будем защищаться,— воскликнул Герберт.

— Без сомнения, дитя мое,— ответил инженер, улыбаясь,— но лучше бы было, если бы не приходилось прибегать к защите.

— У меня блеснула мысль! — воскликнул Гедеон Спилетт.— Остров Линкольн не значится на самых новейших подробных картах, это служит доказательством, что он неизвестен мореплавателям. И я полагаю, что корабль обязательно подойдет к нашему острову, уже по тому, что это будет для него открытием новой земли.

— И я того же мнения,— добавил инженер,— это долг каждого капитана судна.

— Ну, положим, что корабль бросит якорь около нашего острова,— сказал Пенкрофф,— что нам делать?

На этот вопрос ответить было не легко. Но после некоторого размышления Кир Смитт ответил своим обычно спокойным тоном.

— Вы спрашиваете, мои друзья, что нам делать? А вот что мы сделаем: мы войдем в переговоры с этим кораблем, возьмем на нем место и покинем остров Линкольн, который объявим владением Соединенных Штатов. Затем мы снова сюда придем, захватив с собою всех тех, кто захочет здесь поселиться в качестве колонистов, и наш остров станет удобной пристанью для кораблей в этой части Тихого океана.

— Ура! — вскрикнул Пенкрофф.— Мы сделаем отменный подарочек нашему отечеству. Колонизация острова почти окончена, все части острова уже получили наименования, имеется порт, проложены дороги, устроен телеграф, мастерские, завод... и теперь остается только нанести остров Линкольн на карту!

— А если кто-либо другой завладеет островом во время нашего отсутствия? — спросил Гедеон Спилетт.

— Тысяча чертей! — вскрикнул моряк.— Я скорей {404} соглашусь остаться один охранять остров и — верьте Пенкроффу — у меня не вытащат его, как часы из кармана ротозея.

Прошел еще час, и все-таки нельзя было удостовериться, направляется ли судно к острову Линкольн или проходит мимо него. Оно уже значительно приблизилось, но, не говоря об остальных колонистах, сам Пенкрофф не мог определить, каким оно идет курсом.

Около четырех часов, следовательно, спустя час по получении телеграммы, Айртон явился в Гранитный дворец.

— К вашим услугам, господа! — приветствовал он присутствующих в большом зале.

Кир Смитт, протянул ему руку, как это он всегда делал, и затем подвел его к окну.

— Айртон,— братился он к нему,— мы вас просили прийти по весьма важному делу. Невдалеке показался какой-то корабль.

Айртон тотчас же слегка побледнел, и в глазах его выразилось смущение; затем, высунувшись из окна, он стал всматриваться в морскую даль, но ничего не увидал.

— Возьмите, Айртон, подзорную трубу,— предложил ему Гедеон Спилетт.— Весьма возможно, что это посланный за вами „Дункан”.

Последнее слово невольно сорвалось с языка Айртона, и он в отчаянии схватился руками за голову.

Двенадцать лет полного одиночества на пустынном острове показались ему недостаточными для искупления его вины. Неужели этот раскаявшийся грешник не считает себя прощенным не только в глазах других людей, но и в собственных.

— Нет,— воскликнул он,— нет, это не может быть „Дункан”.

— Рассмотрите хорошенько, Айртон,— сказал инженер,— нам необходимо это знать наверное, чтобы теперь решить, как поступать дальше.

Айртон снова взял подзорную трубу. В течение нескольких минут он внимательно молча осматривал горизонт.

— Да, это корабль! — сказал он.— Но я думаю, что это не „Дункан”. {405}

— Почему же не он? — спросил Гедеон Спилетт.

— Потому что „Дункан” — паровая яхта, а между тем не видать ни малейших следов дыма ни впереди, ни позади этого судна.

— Вероятно, она идет теперь под парусами,— заметил Пенкрофф.— Она пользуется попутным ветром и экономит свой уголь, так как находится далеко от любой обитаемой земли.

— Возможно, что вы правы, мистер Пенкрофф,— надо подождать, когда судно подойдет ближе, тогда можно будет точно определить, „Дункан” ли это.

После этих слов Айртои отошел к углу зала и сел на стул. Поселенцы, не покидая своего наблюдательного поста, продолжали оживленно беседовать, один только бывший изгнанник с острова Табор не принимал участия в их беседе. Все были настолько взволнованы, что не могли приняться ни за какую работу. В особенности выказывали сильное волнение Гедеон Спилетт и моряк; оба они не могли даже спокойно стоять на месте и ходили взад и вперед по залу. Герберт проявлял скорее любопытство. Один Наб сохранял обычное спокойствие; его родина была там, где живет его хозяин. Что же касается инженера, то он был всецело погружен в свои мысли и скорее опасался, чем желал, прибытия судна.

Между тем судно приближалось. В подзорную трубу уже можно было узнать, что это не малайский „праос”, которым обыкновенно пользовались пираты Тихого океана. Можно было полагать, что опасения инженера не оправдаются и появление корабля вблизи острова не нарушит мирного существования колонии. Когда судно приблизилось еще более, Пенкрофф, внимательно рассмотрев его в подзорную трубу, объявил, что, судя по оснастке, это бриг. Судно шло под одними нижними парусами и держало курс на остров Линкольн. То же самое подтвердил и Айртон.

Судно, продолжая идти в том же направлении, должно было вскоре исчезнуть за скалистыми берегами мыса Коготь. Чтобы не потерять бриг из виду и привлечь его внимание, поселенцам надо было перейти на южную часть в порт Аэростат, так как бриг, если пристанет, то наверное,— в бухте Вашингтона.

Был шестой час вечера, и вскоре, с наступлением {406} сумерек, проходящий бриг должен будет исчезнуть в темноте.

— Что же мы будем делать, когда станет совсем темно? — спросил Гедеон Спилетт.— Не зажечь ли костер и таким образом дать бригу знать о себе?

Это предложение заслуживало серьезного внимания, и, хотя Кир Смитт находился под влиянием предчувствия опасности, тем не менее он согласился на предложение корреспондента. За ночь судно могло уйти на далекое расстояние от острова и к рассвету потеряться из виду, а появится ли когда-нибудь другой корабль вблизи острова? Помимо того, кто может предвидеть будущее, если они упустят этот случай вернуться на родину?

— Мы должны дать знать этому судну,— продолжал корреспондент,— что остров обитаем. Мы должны воспользоваться подходящим случаем.

Было решено, что Наб и Пенкрофф отправятся к бухте Аэростат и там, когда наступит ночь, зажгут костер, который обратит на себя внимание экипажа брига.

Но в то самое время, когда негр и моряк уже собрались покинуть Гранитный дворец, бриг переменил, не уменьшая скорости, свой курс и направился в залив Союза. Бриг шел очень быстро.

Наб и Пенкрофф, понятно, остались в зале; Айртон взял подзорную трубу и стал в нее рассматривать приближающееся судно, чтобы окончательно убедиться, „Дункан” это или нет.

Шотландская яхта по оснастке отчасти походила на бриг, и все ее отличие от последнего состояло в том, что на ее палубе между двумя мачтами находилась труба.

Хотя сумерки и наступали быстро, но на поверхности океана было сравнительно светло.

— Это не „Дункан”! — раздался голос Айртона.— Этого и не могло быть!

Пенкрофф схватил подзорную трубу и в свою очередь стал рассматривать бриг. Он заявил, что вместимость судна не более четырехсот тонн, что оно прекрасно построено, отлично оснащено. Но какой стране оно принадлежит, пока определить нельзя.

— А между тем,— продолжал моряк,— на гафеле развивается флаг. {407}

— Через полчаса все узнаем! — заметил корреспондент.— Теперь уже нет сомнения, что бриг причалит к берегу.

— Все же лучше знать, с кем будем иметь дело,— ответил моряк, не отнимая от глаз трубы.— Я буду очень доволен, когда рассмотрю, какого цвета флаг!

Наступал вечер, а вместе с тем спадал и ветер, дувший с моря. Флаг брига болтался, как тряпка, и наконец повис, обмотавшись вокруг штока. Бриг стал исчезать в сгущающемся мраке.

— Это не американский флаг,— говорил время от времени Пенкрофф,— и не английский, английский сразу бросается в глаза, потому что он красный; не французский и не немецкий, не русский — тот белый, не желтый испанский. Но этот флаг одноцветный...— какие корабли плавают в этих местах? Не чилийский ли это флаг? Нет, тот трехцветный... Не бразильский? — опять нет, тот зеленый, японский — черный с желтым... А этот... этот...

Как раз в эту минуту порыв ветра развернул флаг брига. Айртон выхватил трубу, которую опустил было моряк, поднес ее к глазу и вслед за тем глухим голосом вскрикнул:

И действительно, черный флаг развевался на гафеле брига, и одного этого было достаточно, чтобы отнестись подозрительно к бригу.

Неужели предчувствие инженера оправдалось? Неужели это пиратское судно? Быть может, эти пираты соперничают в разбойничестве в этой части Тихого океана с малайскими пиратами. Чем мог привлечь их остров Линкольн? Может быть, они хотят устроить здесь склад для хранения награбленного товара? Или они ищут здесь удобную гавань для своего брига на зимние месяцы?

Все эти мысли приходили сами собой в голову поселенцев. Сомнению не было места, черный флаг мог развеваться только на судне пиратов. Такой же флаг должен был развеваться на „Дункане”, если бы Айртону с шайкой каторжников удалось завладеть этой яхтой.

Терять времени на рассуждения не приходилось.

— Друзья мои,— сказал Кир Смитт,— возможно, что этот бриг желает только осмотреть берега нашего {408} острова, и экипаж не будет высаживаться на берег. Это один шанс. Но как бы там ни было, мы прежде всего должны принять меры, чтобы ничто не выдало нашего пребывания на этом острове. Мельница, устроенная на плато Далекого Вида, наверное, бросится в глаза. Пусть Айртон и Наб снимут с нее крылья. Затем надо замаскировать окна Гранитного дворца ветвями. Огня, понятно, не придется разводить, даже внутри нашего помещения, а также нельзя и освещать его. Короче говоря, ничто не должно выдавать нашего присутствия на острове.

— О, за него бояться нечего! — воскликнул Пенкрофф.— Он находится далеко отсюда, в порту Аэростат, эти негодяи, я уверен, его не отыщут.

Распоряжения инженера были немедленно исполнены. Наб с Айртоном отправились на плато Далекого Вида и сняли крылья с ветряной мельницы. Пока они заняты были этим делом, остальные поселенцы отправились к опушке леса Жакамар и принесли оттуда огромное количество ветвей и лиан, которыми намеревались замаскировать окна Гранитного дворца. Затем они приготовили оружие и запаслись снарядами.

Когда все это было сделано, Кир Смитт обратился к своим товарищам, сказав:

— Друзья мои, эти презренные люди намереваются завладеть нашим островом, но мы будем его защищать, не так ли?

— Конечно,— ответил корреспондент,— будем защищать до последней капли крови.

Инженер протянул руку своим товарищам, которые с жаром ее пожали.

Один только Айртон оставался стоять в стороне. Быть может, он думал, что ему, бывшему пирату, не следует проявлять своих чувств.

Кир Смитт понял, что сдерживает Айртона, и направился к нему.

— А вы, Айртон,— обратился он к нему,— что вы думаете делать?

Затем он подошел к окну и стал всматриваться в морскую даль.

Была половина восьмого. Прошло двадцать минут, как солнце скрылось за Гранитным дворцом. Темнота {409} стала сгущаться. А между тем бриг продолжал приближаться к бухте Союза. Он уже находился от нее не далее восьми миль; повернув от мыса Коготь, бриг шел к северу, пользуясь течением прилива.

Первым появился вопрос — как далеко углубится бриг в бухту? Затем следовал вопрос — станет ли он на якоре в бухте?

Быть может, он остановится только для осмотра берега, не посылая на берег экипажа?

Все это выяснится через какой-нибудь час, много два. Поселенцам остается только ждать.

Кир Смитт с тревогой смотрел на черный флаг, развевавшийся на бриге. Это судно угрожает разрушить все, чего он и его товарищи добились настойчивостью и трудом.

Весьма возможно, что пираты,— а что на бриге экипаж составляли пираты, в этом сомнения не было — еще прежде приставали к острову Линкольн. Также возможно, что в* неисследованных частях острова живут их сообщники, и теперь они приехали повидаться с ними.

Все эти вопросы инженер спокойно обдумал, не не мог дать себе определенного ответа, но одно он ясно сознавал: прибытие, брига влечет за собой гибельные последствия для колонии.

Так как поселенцы решились сопротивляться до последней возможности, то в данную минуту было самым важным — узнать численность экипажа на судне, и как оно вооружено. Но каким образом это сделать? Как добраться незамеченным до них?

Наступила ночь. Молодой месяц скрылся. Глубокая темнота окутывала остров и море; тяжелые тучи заволокли небо. Ветер стал стихать с наступлением сумерек, а теперь совершенно стих; ни один листик не шевелился на дереве, ни одного всплеска волн не было слышно на берегу. Брига уже не было видно, и неизвестно было, в каком именно месте он находится.

— А кто знает,— сказал Пенкрофф,— может быть, это проклятое судно повернуло назад, и на рассвете мы его уже не увидим?

Словно в ответ на предположение моряка, в ту же минуту сверкнул огонь и раздался пушечный выстрел.

Бриг, как оказалось, стоит где-то неподалеку и вооружен пушками. {410}

Шесть секунд прошло между блеснувшим огнем и раздавшимся выстрелом. Из этого следует, что бриг находился на расстоянии всего одной с четвертью мили от берега.

В то же время послышался лязг цепей, которые опускали через шлюзы.

ГЛАВА II

Совещание. — Предчувствие. — Предложение Айртона.— Предложение принято.— Айртон и Пенкрофф на островке Гранта.— Норфолъкские каторжники.— Их проекты.— Геройская попытка Айртона.— Его возвращение.— Шестеро против пятидесяти.

Теперь сомневаться в намерениях пиратов не приходилось. Они бросили якорь в близком расстоянии от острова и, несомненно, завтра же утром на лодках отправятся к берегу.

Кир Смитт и его товарищи решили защищаться, но соблюдать при этом возможную осторожность и не подвергать себя напрасной опасности. Может быть, пираты только высадятся на берег и не проникнут вовнутрь острова? Может быть, они хотят только запастись пресной водой и не пойдут далее устья реки Милосердия? Тогда они не заметят не только моста, но и мастерских в Каминах.

Но зачем поднят черный флаг? С какой целью произведен этот пушечный выстрел? Желали ли они этим показать, что вступают во владение островом, или это простое фанфаронство? Но с какой бы целью ни был произведен выстрел, он служил для инженера несомненным доказательством, что пираты хорошо вооружены. Чем же могли поселенцы острова Линкольн ответить на пушечные выстрелы? Несколькими ружейными выстрелами и только.

— Во всяком случае, наша позиция недурна,— заметил Кир Смитт,— и может считаться неприступной. Неприятель не сумеет найти верхнего отверстия старого {411} водостока, теперь совершенно заросшего кустарником и густой травой, и таким образом не будет иметь возможности проникнуть в Гранитный дворец.

— А наши плантации, наши посевы, наконец, наш птичник, наш скотный двор! — вскрикнул Пенкрофф, топая ногой.— Все это они могут разрушить, уничтожить в несколько часов!

— Все, Пенкрофф,— ответил инженер,— и мы не в состоянии им помешать.

— Как многочислен экипаж, вот вопрос? — воскликнул Гедеон Спилетт.— Если их всего человек двенадцать, тогда мы с ними справимся, но если их человек сорок или пятьдесят...

— Мистер Смитт,— обратился, подойдя к инженеру, Айртон,— позвольте просить у вас одного разрешения.

— Позвольте мне пробраться на бриг и узнать силы экипажа.

— Но... Айртон, вы рискуете жизнью! — ответил после некоторого колебания Кир Смитт.

— Я и должен сделать более,— ответил Айртон.

— Вы хотите подплыть на пироге к бригу? — спросил Гедеон.

— Нет, мистер Спилетт, я не возьму пироги, я сам поплыву. Пирога не пройдет там, где проскользнет человек.

— Уверены ли вы, что бриг стоит не далее в одной с четвертью мили от берега? — спросил Герберт.

— Повторяю вам, что вы рискуете жизнью,— воскликнул инженер.

— Об этом не стоит сейчас говорить,— возразил Айртон.— Мистер Смитт, прошу у вас этого разрешения, как милости. Это меня успокоит... утешит.

— Поступайте, как хотите,— ответил Кир Смитт, прекрасно понимая, что отказ огорчил бы раскаявшегося преступника.

— Вы мне не доверяете! — запальчиво воскликнул Айртон, но сдержал себя и уже грустным тоном добавит: — Жаль! {412}

— Нет, нет, не в том дело, Айртон,— живо возразил инженер.— Пенкрофф ничуть не сомневается в вас. Вы не так его поняли.

— Вы совсем меня не поняли,— подтвердил моряк.— Я хотел проводить вас до острова Спасения. Хотя и маловероятно, но могло случиться, что кто-либо из этих негодяев уже успел высадиться, и вдвоем легче справиться с ним, так чтобы он не успел поднять тревоги. Затем я останусь на островке и буду дожидаться вашего возвращения, так как вы один поплывете к бригу.

Это объяснение вполне удовлетворило и успокоило Айртона.

Его план был дерзок и смел до изумительного, но и сулил успех только благодаря темной ночи. Он рассчитывал добраться вплавь к бригу и, уцепившись за вант-путесы, не только определить численность экипажа, но и подслушать разговоры, и таким образом узнать, зачем и надолго ли пираты прибыли к острову Линкольн, и что, вообще, намерены предпринять.

Айртон и Пенкрофф, сопровождаемые товарищами, спустились из Гранитного дворца и вышли на берег. Айртон разделся и натерся жиром, чтобы не слишком зябнуть в воде, которая была достаточно холодна; могло случиться, что ему придется пробыть в ней несколько часов.

Тем временем Пенкрофф и Наб отправились за пирогой, которая ошвартована в нескольких сотнях шагов выше у берега реки Милосердия. Когда они возвратились, Айртон ожидал их уже совсем готовый, завернувшись в одеяло.

Была половина одиннадцатого, когда оба они исчезли в темноте. Остальные поселенцы отправились в Камины, где решили ждать возвращения отплывших.

Айртон и Пенкрофф быстро переплыли пролив, и пирога остановилась у берегов островка. Все это было исполнено с должной осторожностью на тот случай, если пираты бродят в этом месте. Однако после осмотра оказалось, что на островке нет ни души. Айртон вместе с Пенкроффом прошли поперек островок, вспугивая дорогой птиц, гнездившихся в расщелинах скал; затем Айртон, не колеблясь, бросился в море и {413} бесшумно поплыл по направлению к бригу. К этому времени на бриге кое-где зажгли огни, и полосы света обозначали точно его место.

Что касается Пенкроффа, то он укрылся между двумя выступами береговой скалы и стал поджидать возвращения товарища.

Айртон плыл, не производя ни малейшего шума. Голова его едва виднелась между волн, и глаза его впились в темное очертание брига, огни которого отражались в воде. Все его мысли сосредоточены были на том, что он должен во что бы то ни стало исполнить свой долг относительно людей, которым он стольким обязан. Он не только не думал об опасности, которая грозила ему, если бы его заметили пираты, но и забыл даже, что в самом море есть не менее опасные враги — страшные акулы. Айртона относило течением отлива, и он быстро удалялся от берега.

Спустя полчаса, Айртон бесшумно, никем не замеченный, подплывал уже к самому бригу и вскоре уцепился одной рукой за ватерштаг. Он перевел дух и, поднимаясь по цепям, достиг оконечности книв-дегеда. Тут сушились матросские панталоны. Он снял одни и надел на себя. Затем он уселся поудобнее и стал прислушиваться.

На бриге не спали — разговаривали, спорили, пели, смеялись. Айртон среди шуток, брани и проклятий услышал следующее:

— Ходок прекрасный, „Быстрый”. По шерсти и кличка.

— Пусть все суда Норфолька бросятся за ним!.. Не догонят!

Что должен был почувствовать Айртон, услыхав вышеприведенные обрывки из разговоров пиратов, станет понятным, когда мы узнаем, что Боб Гарвей был одним из его старых австралийских товарищей, пользовавшийся репутацией опытного и отважного моряка. Он, как оказывалось, завладел стоявшим около острова Норфолька чьим-то большим бригом, который вез на Сандвичевы острова груз оружия, инструментов и съестных припасов. Вся шайка Гарвея перешла на бриг, и затем эти поголовно все беглые каторжники занялись разбоем в южных широтах {414} Тихого океана. Надо заметить, что эти негодяи были свирепее и кровожаднее малайцев.

Полупьяные каторжники скорее кричали, чем разговаривали; Айртон прекрасно их слышал и мог узнать еще и то, что экипаж „Быстрого” состоял преимущественно из англичан, бежавших из Норфолька.

На двадцать девять градусов две минуты южной широты и сто шестьдесят пять градусов сорок две минуты восточной долготы, на востоке Австралии, находится маленький остров вулканического происхождения, имеющий всего шесть лье в окружности. На этом острове расположилась гора Пит, возвышающаяся на тысячу футов над поверхностью моря. Это и есть остров Норфольк, куда ссылаются самые отчаянные преступники из английских тюрем. Число находящихся здесь ссыльных не превышает пятисот человек; они держатся под надзором пятисот солдат и такого же числа надзирателей.

Остров управляется губернатором; над преступниками установлена железная дисциплина, и малейшие проступки влекут жестокие наказания. Нельзя представить себе ничего гнуснее этого сборища негодяев, вывезенных на уединенную скалу. Но несмотря на бдительный надзор и страх жестокой кары за побег, ссыльным иногда удается бежать. Тогда они, образовав шайку, овладевают одним из судов, стоящих в Нор-фолькской бухте, выходят на нем в открытое море, становятся пиратами и разъезжают между островами полинезийского архипелага, занимаясь разбоем.

Таким образом поступили Боб Гарвей и его товарищи, так некогда хотел поступить и Айртон. Боб Гарвей, хорошо известный Айртону, овладел бригом „Быстрый”, стоявшим в виду Норфолька, внезапно напав на экипаж судна, который был весь перерезан, объявил себя капитаном этого брига, и вот уже год как он безнаказанно пиратствовал в Тихом океане.

Большая часть каторжников-матросов находилась на юте, в кормовой части брига, а остальные, разлегшись где попало на палубе, также вели оживленную беседу. Айртон узнал, что пираты случайно в первый раз приплыли к острову Линкольн. Встретив по пути неизвестную землю, Боб Гарвей решил ее осмотреть, и в случае, если это окажется подходящим, устроить {415} здесь себе постоянное убежище и зимнюю стоянку для брига.

Что касается поднятия черного флага и пушечного выстрела, то это, как оказалось, было сделано из пустого фанфаронства, по примеру военных кораблей; норфолькские каторжники даже и не подозревали, что на острове живут люди.

Итак, линкольнским колонистам угрожала большая опасность. Очевидно, остров со своими пресными водами, небольшой удобной гаванью, наконец, со всем тем, что создали продолжительный труд и энергия невольных поселенцев и в особенности громадные пещеры Гранитного дворца,— все это было как раз то, что именно нужно пиратам. Также очевидно было, что пираты не пощадят поселенцев и всех их перережут. Поселенцы не имели даже возможности спастись бегством куда-нибудь в глубь острова, так как морские разбойники намеревались образовать на острове свой притон. Разве может быть сомнение в том, что предстоит борьба? Следовательно, необходимо во что бы то ни стало не дать пиратам устроить здесь себе притона и уничтожить всех этих негодяев, против которых всякие средства будут хороши.

Так думал Айртон, слушая разговоры пиратов, и был уверен, что того же мнения будут и остальные его товарищи.

Но вот вопрос: возможна ли борьба? Можно ли рассчитывать на победу? Понятно, это зависит от вооружения брига и численности его экипажа.

И Айртон решил это узнать во что бы то ни стало. Прошел почти час; крики, брань, смех стали постепенно смолкать, и вскоре большинство пиратов заснуло мертвецким сном. Тогда Айртон, не колеблясь, решил взобраться на палубу „Быстрого”, на которой фонари были потушены, и потому царил глубокий мрак.

Он взобрался на книвдегед и оттуда по бушприту на бак судна. Ему удалось незамеченным проскользнуть между спавшими мертвым сном пиратами, убедиться, что „Быстрый” вооружен четырьмя пушками, стреляющими десятифунтовыми ядрами. Он ощупал одну из пушек — они, оказалось, заряжались с казенной части; следовательно, орудия были новейшей конструкции, манипуляции при заряжении были легки, {416} стрельба скорая и весьма действенная по меткости и разрушительной силе.

На палубе спало всего десять человек, остальные, вероятно, разошлись по каютам. Из слышанного разговора Айртон мог заключить, что численность экипажа — около пятидесяти человек. Борьба с ними была не под силу шести поселенцам острова Линкольн.

Но благодаря смелому поступку Айртона, как инженер, так и прочие поселенцы, по крайней мере, будут знать силы противников и примут нужные меры для защиты.

Теперь Айртону уже нечего было более делать на бриге, и он мог с сознанием исполненного долга вернуться к своим товарищам.

Но этому человеку, который хотел, как выразился, сделать больше того, что обязывает долг, в последнюю минуту пришла в голову героическая мысль. Он решился пожертвовать своей жизнью, лишь бы спасти своих товарищей.

Кир Смитт, несмотря на всю свою гениальность, не мог бы долго сопротивляться пятидесяти разбойникам, и в конце концов они бы проникли в Гранитный дворец или же долгой осадой заставили бы его обитателей умереть с голоду.

И ему представились эти безжалостно убитые люди, которые из одного чувства человеколюбия решились отправиться на утлом судне на остров Табор, чтобы спасти его, ходили за ним, как за родным, и из него — дикаря, дошедшего до скотского состояния, не только сделали снова разумное существо, но заставили его раскаяться и примириться с жизнью и людьми. Щемило сердце Айртона и то, что этот цветущий остров превратится в гнездо разбойников. Причину надвигавшего бедствия Айртон видел в бывшем его товарище — Бобе Гарвее, осуществившем некогда его, Айртона, замысел, и чувство ужаса охватило бывшего пирата. И вот, под влиянием этих мыслей, Айртон решил взорвать бриг и принести в жертву свою жизнь.

Он не колебался. Пробраться к пороховой камере было нетрудно. В порохе не могло быть недостатка, чтобы произвести взрыв, после которого от брига остались бы одни лишь щепы.

Он осторожно спустился между деками, где {417} вповалку спали крепким сном пираты, будучи мертвецки пьяны. Возле грот-мачты висел зажженный фонарь; здесь же в грудах стояли ружья, кое-где висели револьверы и разное холодное оружие; которое содержалось в образцовом порядке.

Айртон осмотрелся кругом, осторожно снял с кемель-блока револьвер и убедился, что он заряжен. Это все, что ему требовалось, чтобы прозвести взрыв. Затем он, крадучись, добрался до кормы и направился под ют брига, где находится пороховая камера.

Но в этом межпалубном пространстве было совершенно темно, и как ни осторожно пробирался Айртон, он не раз задевал то того, то другого из спящих пиратов, а некоторых даже будил. Наконец, он достиг перегородки, отделявшей кормовую часть судна, и ощупью нашел дверь, которая по его предположению вела в пороховую камеру. Дверь оказалась запертой.

Надо было отворить дверь, и он немедленно принялся за работу. Но он не мог этого сделать, не произведя шума, так как приходилось отбивать висячий замок. Благодаря своей силе ему удалось отбить замок. Он открыл дверь.

В ту же минуту кто-то положил руку на плечо Айртона.

В темноте смутно обрисовывалась фигура человека высокого роста, который быстро поднес фонарь к лицу Айртона.

Айртон отступил назад. Несмотря на тусклый свет фонаря, он сразу узнал своего бывшего товарища и сообщника, Боба Гарвея; но последний, считая Айртона уже давно умершим, не узнал его.

— Что ты тут делаешь? — повторил Боб Гарвей, схватив Айртона за пояс.

Айртон, не отвечая, с силой оттолкнул предводителя разбойничьей шайки и намеревался броситься в пороховую камеру. Один выстрел из револьвера — и все кончено.

Этот призыв разбудил двух или трех пиратов, они быстро вскочили на ноги и набросились на Айртона, стараясь его повалить. Обладая огромной силой, Айртон высвободился из их рук. Раздались два револьверных {418} выстрела — и два разбойника упали; но в то же время и Айртон получил удар ножом в плечо.

Айртон прекрасно понял, что ему не удастся привести свой замысел в исполнение. Боб Гарвей успел запереть дверь в пороховую камеру, а вслед за тем зашевелились и пробудившиеся пираты. Айртону надо было позаботиться о сохранении своей жизни, чтобы встать в число защитников острова. Ему оставалось только спасаться бегством.

Но возможно ли теперь бегство? Это было сомнительно, тем не менее Айртон решился испытать все средства, лишь бы добраться до колонистов.

У него был в руках шестизарядный револьвер, в котором оставалось еще четыре патрона. Раздались два выстрела; один, направленный в Боба Гарвея,— ранил его, но легко, а другой привел пиратов в замешательство и заставил их отступить от Айртона. Воспользовавшись этой минутой, Айртон быстро бросился к трапу, чтобы пробраться на верхнюю палубу. Пробегая мимо фонаря, он разбил его, и кругом воцарилась полная темнота, благоприятствовавшая его бегству.

Крики и выстрелы разбудили пиратов, и трое из них в это время спускались по трапу. Пятый выстрел из револьвера сбросил одного из них с верхних ступенек,— остальные отступили, не понимая, что происходит.

В два прыжка Айртон очутился на верхней палубе, тут один из пиратов, желая удержать, схватил его за шею, но шестым выстрелом из револьвера в упор был убит на месте. Прошло три-четыре секунды — и Айртон, перепрыгнув через борт, бросился в море.

Не успел Айртон отплыть и на шесть брас от брига, как его осыпал град пуль.

Какое должен был испытывать волнение Пенкрофф, притаившийся под скалой на острове Спасения, и ожидавшие в Каминах Герберт, Гедеон Спилетт, Кир Смитт и Наб, услыхав выстрелы, раздавшиеся на „Быстром”. Они кинулись на берег и, держа ружья в руках, готовы были отразить нападение.

Они не сомневались, что Айртон уже был схвачен пиратами и убит, и ожидали, что они, воспользовавшись темнотой, поспешат высадиться и напасть на островитян. {419}

Прошло полчаса в страшной тревоге. Выстрелы прекратились, но ни Айртон, ни Пенкрофф не возвращались. Весьма возможно, что пираты уже овладели островком. Не следует ли бежать на помощь Айртону и Пенкроффу? Как им помочь? Теперь как раз было время прилива, и вода стояла так высоко, что через канал можно переправиться на пироге, а они на островке оставались ждать разъяснения всему случившемуся. Можно предположить, с каким мучительным беспокойством ждали этого Кир Смитт и его спутники.

Наконец в половине первого ночи пирога пристала к берегу. В ней сидели два человека: Айртон, раненный в плечо, и Пенкрофф — целый и невредимый. Товарищи встретили их с распростертыми объятиями.

Все немедленно направились в Камины и там Айртон подробно рассказал обо всем, что случилось, не скрыв своего намерения взорвать бриг.

Все руки протянулись к Айртону, который выяснил, что ожидает поселенцев и силу неприятеля. Теперь пираты предупреждены. Они знают, что остров обитаем. Они высадятся не иначе как в достаточном числе и прекрасно вооруженными. Их ничто не остановит. Если кто-либо из поселенцв попадет им в руки, пощады не будет.

— Ну, так что же? Мы сумеем умереть! — воскликнул корреспондент.

— Возвратимся и будем настороже! — сказал инженер.

— Можем ли мы рассчитывать на успех, мистер Кир? — спросил моряк.

Кир Смитт не ответил. Он указал рукой на небо.

ГЛАВА III

Туман поднимается.— Распоряжения инженера.— Три поста.— Аир-тон и Пенкрофф.— Первая лодка.— Другие лодки.— На островке.— Шестеро пиратов на берегу.— Бриг снимается с якоря.— „Быстрый” бомбардирует.— Безнадежное положение.— Неожиданная развязка.

Ночь прошла спокойно. Поселенцы все время были настороже и ни на минуту не покидали своего поста в Каминах. Пираты со своей стороны не делали никаких попыток к высадке на берег. Все действия их ограничились только стрельбой по уплывавшему Айртону, а затем все смолкло, и ни малейший шум не выдавал присутствия брига в водах острова Линкольн. Можно было предположить, что пираты снялись с якоря, опасаясь столкновения с обитателями острова, и ушли в открытое море.

Но в действительности ничего подобного не было, и когда занялась заря, поселенцы увидели сквозь утренний туман большую темную массу на том месте, где остановился накануне бриг. То был „Быстрый”.

— Вот те меры, друзья мои,— обратился инженер к товарищам,— которые мы должны принять раньше, чем рассеется туман. Он пока скрывает нас от глаз пиратов, и мы можем действовать, не привлекая их внимания. Прежде всего надо ввести их в заблуждение, заставив думать, что на острове много жителей, и что они готовы дать им сильный отпор. Поэтому я предлагаю разделиться на три отрада и занять три поста: один пост займет Камины, другой засядет около устья реки Милосердия, а третий на островке Спасения, чтобы не допустить или, вернее, задержать высадку пиратов на остров Линкольн. В нашем распоряжении два карабина и четыре ружья, следовательно, каждый из нас будет вооружен, а так как в порохе и пулях у нас недостатка нет, то на выстрелы и не придется скупиться. Не приходится бояться и пушек брига,— что они могут сделать этим гранитным стенам? Из окон мы, понятно, не будем стрелять, чтобы не выдать своего жилища. Также весьма понятно, что мы должны избегать открытой борьбы, потому что нас шестеро, а их пятьдесят; мы должны действовать из засады, укрываться, где и как будет возможно, и всячески стараться не допустить высадку на берег. Итак, не будем жалеть зарядов; будем стрелять {421} возможно чаще, но и хорошо целиться. Каждый из нас может убить от восьми до десяти этих негодяев, и это надо сделать!

Кир Смитт точно определил положение. Он говорил спокойным голосом, как бы отдавая распоряжения по обыденным работам. Его товарищи приняли все эти распоряжения без возражений.

Им осталось только занять определенные пункты и устроиться на них возможно удобнее, пока туман еще не рассеялся.

Наб и Пенкрофф тотчас отправились в Гранитный дворец и, возвратясь, принесли с собой достаточное количество зарядов. Гедеон Спилетт и Айртон, оба отличные стрелки, они вооружились дальнобойными карабинами, стреляющими на тысячу с лишним метров. Кир Смитт, Наб, Пенкрофф и Герберт взяли остальные ружья.

Затем они разделились по двое и расположились таким образом: Кир Смитт и Герберт остались в Каминах, откуда могли наблюдать за берегом, начиная от подножия Гранитного дворца по направлению к северу, вплоть до мостика на ручье Водопад.

Гедеон Спилетт и Наб отправились к устью реки Милосердия и здесь, укрывшись между скалами, охраняли от вторжения пиратов прилегающую к этому посту часть побережья. Мост и мостики были разобраны, и таким образом прервано сообщение с одного берега на другой.

Что касается Айртона и Пенкроффа, то они должны были переправиться на пироге через канал и занять два отдельных поста на островке.

При таком расположении постов поселенцы имели возможность защищать от неприятеля почти всю доступную для высадки береговую полосу бухты Союза и в то же время поддерживать в неприятеле убеждение, что население острова гораздо многочисленнее, чем на самом деле, и что остров зорко охраняется.

В случае, если пираты, невзирая на все усилия Айртона и Пенкроффа не допустить им высадиться, добьются успеха и будут стараться отрезать Айртона и Пенкроффа от товарищей, то они заблаговременно должны сесть на пирогу, плыть к острову и присоединиться к тому отряду, который более всего будет нуждаться в помощи. {422}

Собираясь разойтись в разные стороны, товарищи еще раз пожали друг другу руки. Пенкроффу с трудом удалось подавить свое волнение, прощаясь с Гербертом, которого он любил, как родного сына. Он молча его обнял и поцеловал.

Спустя несколько минут, Кир Смитт и Герберт заняли пост между утесами возле Каминов, а Гедеон Спилетт и Наб свой пост у устья реки Милосердия. Этим временем Айртон и Пенкрофф сели в пирогу и, переправившись через канал, высадились на острове Спасения, где и притаились в расщелинах скалистого восточного берега.

Пираты, конечно, не могли заметить расположения постов, тем более, что туман еще не рассеялся, и сам бриг едва обрисовывался в его беловатых клубах.

Скоро туман стал мало-помалу опускаться, а мачты брига вырисовываться яснее.

Еще несколько минут, и на поверхности моря расстилалась густая пелена. Но вот поднялся ветер и быстро рассеял эту пелену.

В ту же минуту показался и „Быстрый”, во всей красе, стоявший на двух якорях и обращенный носом к северу и бик-бордом к острову.

Кир Смитт не ошибся, определив накануне расстояние от брига до берега в одну с четвертью мили.

Зловещий черный флаг по-прежнему развевался на гафеле.

Кир Смитт, смотря в подзорную трубу, мог рассмотреть, что все четыре пушки брига направлены на остров. Вне всякого сомнения, они были заряжены, и по первой команде капитана открылась бы жестокая канонада.

Но „Быстрый” молчал. Видно было человек около тридцати, снующих взад и вперед по палубе, нескольких на юте, двух взобравшихся на марс и рассматривавших остров в подзорные трубы.

Несомненно, Боб Гарвей и его товарищи не могли объяснить, что случилось ночью у них на бриге. Откуда мог появиться этот полунагой человек, который взломал дверь в крюйт-камеру, отчаянно с ними боролся, шесть раз выстрелил из револьвера, убил одного матроса и двоих ранил?

Из целого града пуль, пущенных ему вслед, догнала {423} ли его хоть одна? Убит ли он? Потонул ли? Или хотя бы ранен? Удалось ли ему вплавь добраться до берега? Кто он такой и зачем явился на бриг? Неужели он, действительно, хотел взорвать бриг, как предполагал Боб Гарвей? Все это оставалось далеко не разъясненным и смутным. Но что представлялось им ясным, как день,— это то, что неизвестный остров, в заливе которого „Быстрый” бросил якорь, обитаем и жители его готовы оказать отчаянное сопротивление. А между тем никого не было видно ни на берегу, ни на высотах. Взморье было совершенно пустынно и нигде ни одного человеческого жилища. Не бежали ли жители внутрь острова?

Вот вопросы, которые крайне интересовали капитана брига, и он, как человек, когда нужно, осторожный, решил прежде всего рассмотреть местность и ознакомиться с условиями, при которых ему придется действовать, а затем и предпринять высадку.

Прошло еще полтора часа, и все это время на бриге не заметно было никаких приготовлений, ни к открытию канонады, ни к высадке. Видимо, Боб Гарвей пока не решался открыто действовать. Вероятно, на пиратском бриге имелись прекрасные подзорные трубы, но все-таки ни самому Гарвею, ни его матросам не удалось рассмотреть притаившихся за скалами защитников острова. Молодая зелень ветвей и лиан, которыми были замаскированы окна Гранитного дворца, хотя и резко выделялась на серо-лиловом фоне гранитной стены, но никоим образом не могла обратить на себя особого внимания. Да и кому могло прийти в голову, что поселенцы устроили себе здесь жилище, в этой гранитной массе утеса? На всем побережье бухты Союза нигде не было видно никаких признаков, что остров обитаем и что где-нибудь на берегу прятались его защитники. А между тем ночное происшествие категорически говорило за это.

Было восемь часов, когда на палубе „Быстрого” стало заметно особое движение. Вскоре с брига спустили на море шлюпку, в которой поместилось семь вооруженных людей; один из них занял место рулевого, четверо сели на весла, а двое на носу, держа ружья наготове. Вероятно, шлюпка была отправлена от брига затем, чтобы осмотреть побережье, не высаживаясь на берег. Будь это иначе, Боб Гарвей послал {424} бы не одну шлюпку с семерыми людьми, а несколько шлюпок и несколько десятков людей.

Пираты должны были видеть, что островок отделяется от острова проливом около полумили ширины. Кир Смитт внимательно следил за движением шлюпки и убедился, что она не отваживается проникнуть в пролив, а намеревается лишь подойти к острову.

Пенкрофф с Айртоном, притаившиеся в расщелине скал, также следили за приближающейся шлюпкой и только ждали, чтобы она подошла на расстояние верного ружейного выстрела.

Шлюпка приближалась весьма медленно, с осторожностью. Гребцы почти не работали веслами. Один из пиратов, сидевших на носу шлюпки, держал в руках лот и все время тщательно измерял глубину фарватера в устье реки Милосердия.

Это служило указанием, что Боб Гарвей намерен подвести возможно ближе к берегу свой бриг. На самом бриге человек около тридцати, рассыпавшихся по вантам, также следили за шлюпкой и указывали ей сигналами направление.

Не доходя двух кабельтовых до берега, шлюпка остановилась. Рулевой, осматривая побережье, выбирал местечко, где лучше пристать.

В эту минуту раздались два ружейных выстрела, и легкий дымок поднялся над прибрежными скалами. Рулевой и матрос, измерявший глубину фарватера, опрокинулись в шлюпку. Выстрелы Айртона и Пенкроффа оказались меткими.

Почти в то же время грянул с брига пушечный выстрел. Ядро ударилось в вершину скалы, укрывавшей Пенкроффа и Айртона, и раздробило гранит; осколки полетели во все стороны, но никого из них не ранили.

С шлюпки раздались громкие проклятия, но она не повернула назад к бригу, как следовало ожидать, а пошла вдоль берега островка, намереваясь, по-видимому, обогнуть его южную оконечность; гребцы сильно налегали на весла. Рулевого заменили одним из гребцов. Дойдя до мыса Находка, шлюпка стала огибать его с юга. Этим маневром пираты, видимо, хотели проникнуть в пролив и отрезать засевших на островке защитников. Если бы им это удалось, то Айртон с Пенкроффом очутились бы в ловушке. {425}

Целые четверть часа шлюпка совершала свой маневр. Полная тишина и спокойствие царили на море и в воздухе.

Пенкрофф и Айртон прекрасно поняли цель пиратов отрезать их от острова, но все же не покинули своего поста. Быть может, они не хотели без крайней надобности открывать себя неприятелю и подставлять под пушечные выстрелы, а, быть может, рассчитывали на помощь Гедеона Спилетта и Наба, которые сторожили устье реки, а также на Кира Смитта и Герберта, засевших в Каминах.

Спустя минут двадцать после выстрелов, шлюпка пришла на траверз реки Милосердия, не доходя до устья всего двух кабельтовых. В это время уже начался прилив, и волны стремительно понеслись в узкий проход, увлекая с собой шлюпку. Пираты едва ее удерживали и держались фарватера. Но так как в это время она проходила на расстоянии ружейного выстрела от защитников этой части побережья, то последние не преминули упустить случая угостить пиратов двумя пулями. Наб и Гедеон не промахнулись; еще двое гребцов свалились замертво на дно лодки.

С брига на это ответили тотчас же вторичным выстрелом из пушки, направленным в то место, откуда поднялся дымок, но как и при первом выстреле, ядро только отбило куски гранита.

Теперь в шлюпке оставалось живых всего три человека. Прилив подхватил лодку, и так как гребцы не в силах были бы грести против течения, то они решили войти в канал. Шлюпка благополучно миновала Кира Смитта и Герберта, которые не стреляли, так как их ружья не могли поражать на таком расстоянии. Шлюпка, пройдя канал, обогнула северную оконечность островка и направилась к бригу.

До сих пор защитники не могли жаловаться на неудачу. Противник, можно сказать, сразу понес значительную потерю. Выражаясь военным языком, четверо выбыло из строя, а из защитников никто не получил даже царапины. Если бы бриг вздумал и дальше держаться той же тактики, то есть посылать по одной шлюпке на берег для розыска удобного места для своей стоянки и высадки, то пиратов легко было бы перебить всех, одного за другим.

Дело показало, что распределение постов и {426} устройство засад прекрасно придумано инженером. Пираты и до сих пор не могли знать наверняка численности защитников и, во всяком случае, считали ее значительнее действительной.

Шлюпка, которой приходилось на обратном пути бороться с течением прилива, только через полчаса причалила к борту „Быстрого”. При виде убитых товарищей пираты разразились громкими проклятиями, и вскоре с брига последовало три пушечных выстрела, не причинивших ни малейшего вреда защитникам острова и островка.

Пираты пришли в ярость и тотчас решили снова отправиться к берегу. Двенадцать человек спустились, чтобы сесть в шлюпку, из которой убраны были убитые. Шлюпка поплыла к островку. Следом за этой шлюпкой была спущена на море другая, которая с восемью пиратами направилась в устье реки Милосердия. Очевидно было, что первый отряд рассчитывал расправиться с засевшими на островке, а второй — с засевшими около устья реки.

Положение Пенкроффа и Айртона становилось весьма опасным, они прекрасно понимали, что пора перебираться на остров.

Но прежде чем отступить, они обождали, пока первая шлюпка подошла на расстояние меткого ружейного выстрела, и пустили в нее две пули, которые, по-видимому, не пропали даром, так как в шлюпке произошло смятение.

Затем Пенкрофф и Айртон, выпустив еще десяток пуль, выскочили из-за своей засады, во всю прыть перебежали островок, кинулись в пирогу, переплыли пролив и причалили к островку. Они успели переплыть через канал как раз в то время, когда вторая лодка подошла к южной оконечности покинутого ими островка.

Пенкрофф и Айртон бросились искать укрытия в Каминах.

Едва успели они присоединиться к Киру Смитту и Герберту, как островок уже был занят каторжниками, рассеявшимися по нему.

Почти в ту же минуту раздались выстрелы около поста у устья реки Милосердия, к которому быстро подошла вторая лодка.

Из восьми человек экипажа двое были смертельно {427} ранены Гедеоном Спилеттом и Набом. Пираты замешкались, лодку подхватило течением, ее понесло к рифам, заграждавшим вход в реку, о которые она и разбилась. Шестеро оставшихся в живых каторжников, подняв над головой свои ружья и патронташи, чтобы их не замочить, переправились по грудь в воде на правый берег реки. Затем, увидев, что они находятся под выстрелами с поста, занятого колонистами, бросились бежать по направлению к мысу Находка, где было безопасней.

Атакующие находились в таком положении: островок был занят двенадцатью каторжниками, из числа которых большинство, несомненно, было ранено, но при этом они имели в своем распоряжении лодку; на сам островок высадилось шесть человек, но их бояться особенно не приходилось, так как они не могли овладеть Гранитным дворцом уже ввиду того, что все его подъемные мостики были подняты.

— Дело обстоит недурно,— воскликнул Пенкрофф, бросаясь к Каминам,— очень недурно, господин Кир! А вы какого мнения?

— Я полагаю,— ответил инженер,— что бой примет новый поворот; нельзя же предположить, что у этих каторжников не хватит смекалки сообразить, что им следует вести нападение в более благоприятных условиях.

— Но им не удастся перебраться сюда через канал,— возразил моряк.— Дальнобойные ружья Айрто-на и мистера Спилетта этому помешают. Ведь вы знаете, что карабины стреляют на расстоянии свыше тысячи шагов.

— Если это и так,— заметил Герберт,— то разве могут состязаться два карабина против пушек брига.

— Но пока брига нет в канале! — воскликнул Пенкрофф.

— Это невозможно, они побоятся посадить бриг на мель и погибнуть.

— Нет, это возможно,— возразил в свою очередь Айртон.— Пираты могут воспользоваться приливом, чтобы войти в канал, и затем покинуть его, когда начнется отлив. В таком случае нам придется подвергнуться пушечным выстрелам и покинуть наши посты. {428}

— Тысяча дьяволов! — вскричал Пенкрофф.— Кажется, и в самом деле эти негодяи собираются сняться с якоря!

— Вероятно, нам придется укрыться в Гранитном дворце? — заметил Герберт.

— А что будет с Набом и мистером Спилет-том? — спросил Пенкрофф.

— Когда понадобится, они к нам присоединятся. Будьте наготове, Айртон. Теперь ваш и Спилетта карабины должны будут работать.

Так и было на деле. Бриг „Быстрый” стал сниматься с якоря и, видимо, намеревался подойти к островку. Прилив должен был еще продолжаться не менее полутора часов, и сила течения настолько уменьшилась, что бриг мог свободно маневрировать. Но тем не менее Пенкрофф, вопреки мнению Айр-тона, не допускал мысли, что бриг рискнет войти в канал.

Между тем пираты, высадившиеся на островке, приближались к противоположному берегу, который отделялся от острова каналом. Вооруженные гладкоствольными ружьями, они не могли нанести вреда колонистам, засевшим у устья реки Милосердия и в Каминах. Не подозревая, что атакуемые вооружены дальнобойными карабинами, пираты смело шли вперед.

Однако заблуждение пиратов вскоре рассеялось. Карабины Айртона и Гедеона Спилетта заговорили и, несомненно, сообщили что-то неприятное двоим из пиратов, так как те повалились навзничь.

Пираты пришли в замешательство. Десять прочих, не оказав помощи раненым, бросились бежать во все лопатки на другую сторону островка, торопливо взобрались на шлюпку и стали грести во всю мочь, чтобы спастись от выстрелов.

— Восемью меньше! — вскрикнул Пенкрофф.— Мистер Спилетт и Айртон ловко и дружно действуют.

— Господа! — возразил Айртон, заряжая свой карабин,— предстоит что-то важное. Бриг распускает паруса.

И действительно, был отчетливо слышен скрип {429} ворота, вокруг которого ходили матросы, наматывавшие на него якорную цепь. Бриг отошел несколько назад и затем, когда якорь был вытащен из воды, двинулся вперед, направляясь к острову.

С обоих постов внимательно следили за маневрированием судна, не подавая ни малейшего признака, что здесь находятся посты. Однако нельзя сказать, чтобы колонисты были спокойны. Положение колонистов становилось ужасным; в скором времени они должны были подвергнуться действию пушечного огня с брига, не имея ни малейшей возможности ему противостоять. Каким способом могли они не допустить пиратов на остров?

Кир Смитт прекрасно все это сознавал и задавал себе вопрос: что предпринять в данном случае? Он не знал, какое принять решение. Запереться в Гранитном дворце, подвергнуться осаде и держаться несколько недель, даже месяцев, так как на это время вполне хватит съестных припасов? Хорошо! Но что дальше делать? Пираты в это время станут полными хозяевами острова и не преминут разорить все, что только можно, а затем и заберут в плен укрывшихся в Гранитном дворце.

Впрочем, можно было рассчитывать на то, что Боб Гарвей не рискнет ввести свой бриг и будет стоять около острова на таком расстоянии от него, что пушечные ядра не могут причинить вреда.

— Никогда,— продолжал утверждать Пенкрофф,— этот Боб Гарвей не введет свое судно в канал, потому что он хороший моряк. Он слишком опытен, и знает, что чуть только посвежеет погода — и бриг будет разбит.

Между тем бриг подходил к острову, и видно было, что он направляется к его южной оконечности. Дул легкий ветер с моря и усиливал прилив. Боб Гарвей мог вполне свободно маневрировать своим бригом.

Так как фарватер был определен и вымерен шлюпкой, то бриг мог смело входить в канал, не опасаясь сесть на мель. Намерение Боба Гарвея выяснилось. Он хотел войти в канал, чтобы остановиться перед Каминами и действовать картечью и гранатами против защитников острова, которые уже ранили и убили его людей.

„Быстрый”, дойдя до южной оконечности островка, {430} легко обогнул ее, поднял косой грот и, держа руль по ветру, через несколько минут уже находился на траверзе реки Милосердия.

В этот момент к Киру Смитту, Айртону, моряку и Герберту как раз присоединились Наб и Гедеон Спилетт.

Корреспондент и его товарищ поступили весьма благоразумно, покинув пост у устья Милосердия, откуда они не могли наносить вреда неприятелю. Гораздо лучше было, соединиться им всем вместе и защищаться против бандитов. Гедеон Спилетт и Наб пробрались к своим товарищам, укрывшись за утесами, и хотя их осыпал град пуль, но, по счастью, ни одна их не задела.

— Спилетт! Наб! — вскрикнул инженер.— Вы не ранены?

— Нет,— ответил корреспондент,— слегка только контужены рикошетами. Но что скверно — проклятый бриг входит в канал.

— Да,— ответил Пенкрофф,— и не пройдет десяти минут, как он будет находиться против Гранитного дворца.

— Вами, Кир, уже составлен план дальнейшей защиты? — обратился к инженеру корреспондент.

— Мы укроемся в Гранитном дворце, пока это не поздно, и пока пираты не могут нас видеть.

— Я такого же мнения,— ответил Гедеон Спилетт,— но раз мы запремся там...

— Тогда и решим, что нам делать, смотря по обстоятельствам,— ответил инженер.

— В путь, надо торопиться,— воскликнул Спилетт.

— Не найдете ли вы, господин Кир, более удобным, чтобы я и Айртон остались здесь? — спросил моряк.

— Нет, Пенкрофф! Это ни к чему! Мы не должны разъединяться.

Нельзя было терять ни минуты времени. Колонисты покинули Камины. Небольшой выступ вполне скрывал их от взоров пиратов, находившихся на бриге. Однако два или три выстрела и осколки посыпавшихся на них камней вследствие удара снарядов — свидетельствовали, что „Быстрый” находится недалеко.

Добраться до корзины подъемной машины, вскочить {431} в нее, подняться до входа в Гранитный дворец, где из предосторожности еще накануне были заперты в большом зале Топ и Юп — все это было делом одной минуты.

И действительно, надо было торопиться; колонисты, подбежав в окнам зала, сквозь закрывавшие их зеленые ветви и лианы увидели „Быстрого”, плывущим вдоль канала и окутанным пороховым дымом. Обитателям дворца пришлось даже отойти от окон под прикрытие гранитной стены, так как бриг безостановочно продолжал стрелять изо всех своих четырех пушек и громил ядрами все побережье, начиная от устья реки Милосердия. Целые утесы рассыпались вдребезги, и пираты каждый выстрел приветствовали громким „ура!”

Тем не менее можно было надеяться, что пираты стрелять по Гранитному дворцу не станут, благодаря тому, что инженеру пришла мысль замаскировать зеленью его фасад. Однако вдруг ядро, слегка задев дверное отверстие, со свистом влетело в коридор.

— Проклятие! Они нас обнаружили! — вскрикнул Пенкрофф.

Быть может, колонисты с брига и не были видны, но Боб Гарвей на всякий случай счел не липшим послать ядро в подозрительную зелень фасада Гранитного дворца. Вслед за первым ядром последовало и другое, которое, сорвав зеленый занавес, обнаружило зияющее отверстие в гранитной стене.

Положение колонистов становилось безнадежным. Их убежище было обнаружено. Они не могли принять никаких мер против разрушительного действия ядер, которые разбрасывали массу каменных осколков. Им оставалось только искать прикрытия в верхнем коридоре Гранитного дворца, предоставив свое жилище пиратам на разрушение. Но вдруг раздался глухой треск, и вслед за ним послышались раздирающие крики.

Кир Смитт с товарищами бросились к одному из окон.

Бриг, поднятый на воздух, словно водяным смерчем, переломился надвое, и не прошло десяти секунд, как был поглощен морем со всем своим преступным экипажем.

ГЛАВА IV

Колонисты на берегу.— Лйртон и Пенкрофф подбирают остатки разрушенного брига.— Разговор за завтраком.— Рассуждение Пенкроффа.— Осмотр корпуса брига.— Крюйт-камера невредима.— Новые богатства.— Последние обломки брига.— Кусок разбитого цилиндра.

— Да, взлетели на воздух, словно Айртон поджег пороховую камеру,— сказал Пенкрофф, прыгая в корзину подъемной машины вслед за Набом и Гербертом.

— Но, отчего могло это случиться? — спросил Гедеон Спилетт, продолжавший находиться в изумлении от такой неожиданной развязки.

— Да, на этот раз мы все узнаем,— ответил инженер.

— Потом, потом! Идемте, Спилетт. Надо торопиться покончить с этими разбойниками.

И Кир Смитт, увлекая с собою корреспондента и Айртона, спешно направился к стоявшим на берегу Пенкроффу, Набу и Герберту.

От брига, по-видимому, ничего не осталось; даже мачты и его рангоут — и те не торчали из воды. Поднятый смерчем, бриг лег на бок и в таком положении, вероятно, вследствие подводной течи, пошел на дно. Канал или пролив в этом месте был не более двадцати футов глубины, и при наступлении отлива обломки затонувшего брига должны были обнаружиться.

На поверхности воды уже плавали некоторые остатки погибшего брига: сбившиеся как бы в плот запасные мачты и реи, бочонки, ящики и большая клетка, в которой сидели парализованные страхом куры; однако обломков собственно корпуса брига нигде на поверхности воды не было, что вызывало недоумение относительно причины гибели брига.

Две мачты, сломавшиеся в нескольких футах от своего основания, оборвав штанги и ванты, через несколько минут также всплыли на поверхность воды со всеми бывшими на них парусами, из которых одни были распущены, а другие свернуты и закреплены.

Все это было весьма подходящей находкой для поселенцев, и надо было только принять меры, чтобы их не унесло в море наступавшим отливом. Пенкрофф и Айртон сели в пирогу, чтобы отправиться за добычей {433} и перетащить ее на берег острова или на островок Спасения.

Но в ту минуту, когда они собирались отчалить, Гедеон Спилетт высказал замечание, заставившее их приостановиться.

— Вы забыли о шести пиратах, высадившихся на правом берегу реки Милосердия!

И, действительно, не следовало забывать, что шесть человек из шлюпки, разбившейся о скалы, вышли на берег у мыса Находка.

Все повернулись к мысу Находка и стали осматривать эту часть побережья, но ни одного пирата не увидели. Вероятно, гибель брига заставила их искать убежище внутри острова.

— Мы займемся ими потом,— сказал инженер,— конечно, надо их остерегаться, они вооружены, но шесть против шести,— не так-то опасно, и нам с ними справиться не будет составлять большого труда. А пока примемся за дело, которое откладывать нельзя, так как отливом все остатки брига будут унесены в море.

Айртон и Пенкрофф принялись за весла и быстро понеслись к добыче.

Вода в канале стояла очень высоко, потому что два дня тому назад было новолуние, которое, как это установлено наблюдениями, всегда вызывает наибольшие приливы.

Айртон и Пенкрофф стали собирать обломки брига. Они связали в виде плота остатки мачт и запасные части, и все это приволокли к берегу Гранитного дворца, а затем втащили и на сам берег; бочонки, ящики, клетка с курами и все, что плавало на воде, также было забрано и снесено в Камины, которые на время стали главным складским помещением.

Наряду с обломками от брига плавало и несколько трупов. Всматриваясь в них, Айртон узнал в одном из погибших бывшего своего товарища, Боба Гарвея.

— Вот кем я был, Пенкрофф! — сказал он, указывая рукой на труп Гарвея.

— Теперь вы совсем другой человек, Айртон,— успокоил его моряк.

Казалось весьма странным, что так мало всплыло трупов — всего пять или шесть тел, которые отлив уже уносил в море. Вероятно, пираты, пораженные неожиданностью, растерялись, не успели броситься в {434} воду и потонули в то время, когда бриг лег на бок. Отлив, унося трупы в море, избавлял поселенцев от обязанности их хоронить.

Буксировка обломков брига и всплывшего груза заняла около двух часов; работа шла спешно. Если поселенцам не приходилось говорить друг с другом, то сколько мыслей таилось у каждого из них в голове! Обладание даже остатками брига и его грузом сразу доставляло им все необходимое и даже некоторый комфорт; ведь корабль, это маленький материк, и часть его богатства теперь перемещалась на остров Линкольн.

Какую огромную услугу оказал ящик, найденный у мыса Находка,— во сколько же раз полезнее настоящая непредвиденная добыча!

,А что,— думал Пенкрофф,— если бы вытащить бриг со дна на берег? В этом нет ничего невозможного! Если в нем только течь — это пустяк, а судно в четыреста тонн — это не пустяк. На таком бриге отправляйся, куда хочешь. Необходимо переговорить об этом с мистером Смиттом и Айртоном... Дело этого стоит”.

Действительно, если бриг еще годился в плавание, то шансы поселенцев острова Линкольн вернуться на родину сильно возросли бы.

Это был весьма важный вопрос, который, однако, не мог быть разрешен, пока вода в проливе не спадет настолько, что обнажит корпус „Быстрого” и даст возможность определить степень повреждения брига.

Когда все было выловлено из воды и убрано в надлежащее место, поселенцы решили дать себе небольшой отдых и позавтракать. Они буквально умирали с голоду. К счастью, кладовая была поблизости, и Наб скоро приготовил сытный завтрак. Позавтракав, все они расположились прямо на земле, возле Каминов, и как только утолили первый голод, предметом весьма оживленного разговора стала неожиданная развязка нападения пиратов, от которого так счастливо избавилась колония.

— Воистину чудесное происшествие,— повторял Пенкрофф,— и надо было так случиться, что этих негодяев взорвало в нужное время! Дальше держаться в Гранитном дворце мы бы не могли!..

— Как вы полагаете, Пенкрофф,— обратился к нему {435} Гедеон Спилетт,— почему произошел взрыв брига? Каким образом мог произойти этот взрыв?

— Э, мистер Спилетт, объясняется это очень просто,— ответил моряк.— Разбойничий корабль — это не военный корабль! Каторжники не матросы! Вероятно, пороховой погреб не охранялся как следует. С брига стали посылать одно ядро за другим, в это время двери погреба были открыты, а много ли надо... достаточно одной искры, чтобы взорвать весь хранившийся в погребе порох и разнести в щепы всю эту штуку, называемую бригом.

— Мистер Кир,— обратился к инженеру юноша,— по моему мнению, с „Быстрым” случилось что-то другое, и он погиб не от взрыва порохового погреба. Вероятно, вы обратили внимание, что треск был далеко не сильный, а затем и на то, что после того, как затонул бриг, не найдено ни обломков бортов, ни обшивки и ничего из внутренних частей судна. Он скорее потонул потому, что получил сильную течь, а не от взрыва.

— Это тебя удивляет, дитя мое? — спросил задумчиво инженер.

— Да, гибель брига удивительна, мистер Смитт! — воскликнул юноша.

— И меня это, милый Герберт, очень удивляет,— ответил Кир Смитт.— Но надо иметь терпение, когда мы побываем на „Быстром” и осмотрим, в каком состоянии находится его корпус, то многое, может быть, объяснится.

— Как, мистер Кир,— возразил моряк,— вы допускаете, что бриг затонул от подводной течи или от удара о подводный камень?

— В проливе много подводных камней, и наткнуться на них нет ничего легче,— вставил свое замечание Наб.

— Ты помолчи, Наб,— возразил ему с некоторой досадой моряк,— ты человек зоркий, только не всегда видишь. Ты и не следил за бригом. Перед тем как ему затонуть, его подняло высоко на огромную волну, и он свалился с нее на бок и затем пошел ко дну — я все это отлично видел.

— Имейте терпение, Пенкрофф, скоро мы все разузнаем.

— Конечно, разузнаем,— ответил моряк,— только {436} я готов голову прозакладывать, что в проливе нет подводных камней. Я знаю, мистер Кир, что вы думаете! Вы полагаете, что здесь „эта таинственная сила”, как думает и мистер Спилетт. Кир Смитт ничего не ответил.

— Во всяком случае,— сказал Гедеон Спилетт,— был ли то удар о подводный камень или взрыв пороховой камеры,— но это случилось как раз вовремя.

— Это неоспоримо,— воскликнул моряк,— но не в этом дело... Я спрашиваю мистера Кира, что он видит в гибели брига сверхъестественного?

— Я еще и сам до сих пор многого не понимаю,— ответил инженер.

Понятно, что такой ответ ничуть не удовлетворил Пенкроффа. Он был твердо уверен, что бриг погиб от взрыва, и отрицал существование подводных камней в проливе, основываясь на том, что он бы их непременно заметил при отливе, так как в это время не раз проходил пролив вброд. К тому же, бриг пошел ко дну во время прилива, когда вода стояла очень высоко. По его убеждению, если бы бриг и уклонился от фарватера, то все-таки не мог наскочить на камень ввиду полного отсутствия рифов в проливе. В итоге всех его соображений получался неопровержимый вывод, что бриг погиб от взрыва.

Во втором часу дня поселенцы отправились на пироге к тому месту, где затонул бриг; к великому их огорчению, имевшимися на бриге шлюпками не пришлось воспользоваться по той простой причине, что их не было: одна из шлюпок утонула в канале, а другая исчезла вместе с бригом и до сих пор не всплывала на поверхность воды.

Вскоре корпус брига стал показываться из воды. Оказалось, что он не только упал на бок, а лежит на дне килем вверх. Такое положение брига инженер никак не мог объяснить.

Поселенцы объехали на пироге вокруг брига и имели возможность осмотреть, в каком он находится положении.

На носу судна, по обе стороны киля, в семи или восьми футах от форштевня, бока брига были страшно исковерканы на длину, по меньшей мере, в двадцать футов.

При этом пробоины оказались настолько значительны, {437} что заделать их и думать было нечего. Исчезли не только медная наружная обшивка и обшивные доски, но даже не осталось ни малейших следов от тимберсов и связывающих их толстых железных болтов и нагелей. Весь низ судна до кормы был сильно расшатан и кое-где как бы разорван. Фальшкиля не было: вероятно, его оторвало, а сам киль изломан в нескольких местах.

— Тысяча дьяволов! — вскрикнул Пенкрофф.— Как его исковеркало, пожалуй, и починить уже нельзя.

— Не только пожалуй, но и совсем невозможно,— ответил Айртон.

— Если бриг погиб от взрыва,— обратился Гедеон Спилетт к моряку,— то ужасная картина разрушения далеко этого не подтверждает. Разрушена почти вся нижняя часть судна, трюм, но верхняя часть судна и палуба остались целы. Затем эти огромные пробоины: они скорее говорят, что получили сильные удары и не говорят в пользу взрыва. Я полагаю, что бриг наскочил на подводный камень.

— Подводных камней в проливе нет! — ответил моряк.— И я допущу все, что угодно, только не удар о подводный камень.

— Надо осмотреть внутренность брига,— заявил инженер,— может быть, там мы скорее разгадаем причину гибели брига.

Проникнуть в середину брига не представляло затруднения. Вода все больше и больше спадала, и в трюме опрокинутого килем вверх брига воды уже не было. Балласт, состоявший из чугунных „чушек”, пробил во многих местах корпус судна. Там и сям слышалось журчание воды, стекавшей через трещины в обшивке.

Инженер и его товарищи с топорами в руках стали осторожно подвигаться вперед по низу палубы, которая при опрокинутом положении брига, стала ее верхом. На каждом шагу им попадались закупоренные ящики и бочонки всевозможных размеров.

Все это составляло, несомненно, ценную находку и не могло быть сильно подмочено, так как было хорошо закупорено и пробыло в воде недолгое время.

Поселенцы занялись перегрузкой всего, что было возможно, в более надежное место. Через несколько часов начинался прилив, и надо было торопиться. {438}

Айртон и Пенкрофф укрепили в одном из проломов судна блок для подъема ящиков и бочонков, которые стали перегружать на пирогу и тотчас же отвозить на берег.

Поселенцы заметили во время работ — и это их весьма обрадовало,— что груз брига весьма разнообразен: попадались ящики с различной домашней утварью, с инструментами, с колониальным товаром и прочими предметами, которыми обыкновенно нагружаются суда, отправляющиеся в дальнее плавание к берегам Полинезии.

Киру Смитту, весьма внимательно осматривавшему внутренность брига, пришлось убедиться, что от взрыва или от удара,— причина гибели брига пока оставалась неизвестной,— пострадала не одна только нижняя часть судна, но и внутри его оказались значительные разрушения, и по преимуществу в передней его части. Все переборки и пиллерсы были сильно исковерканы и изломаны в щепы, словно здесь разорвалась бомба сильного фугасного действия. По мере того как вытаскивались из трюма ящики, бочонки и тюки и промежуточное пространство освобождалось от загромождавшего его груза, представлялась возможность проникать во все уголки затонувшего брига.

Наконец поселенцам удалось проникнуть до кормы в той ее части, где находился ют. Здесь, по словам Айртона, должна была находиться пороховая камера. Кир Смитт был убежден, что она не взорвана, и потому рассчитывал воспользоваться порохом, который никоим образом не мог подмокнуть, так как укладывается в бочонки упакованным в металлические коробки.

Предположения инженера оправдались: в крюйт-камере, посреди огромного количества снарядов, оказалось двадцать бочонков с порохом, обитых внутри листовой медью, спаянной по швам. Айртон и Пенкрофф стали немедля осторожно перегружать эту драгоценную находку на пирогу. При этом моряк воочию мог убедиться, что „Быстрый” погиб не от взрыва крюйт-камеры. В тому же, как это не удивительно, кормовая часть брига, где хранился порох, оказалась менее всего пострадавшей.

— Да, пороховой погреб невредим,— согласился {439} весьма изумленный Пенкрофф, но и подводных скал нет в проливе.

— В таком случае, что же произошло? — спросил Герберт.

— Я ничего не знаю,— ответил Пенкрофф,— мистер Кир тоже ничего не знает; никто этого не знает и никогда не узнает!

Перегрузка и осмотр брига заняли несколько часов; вода уже стала заметно подниматься. Перевозку части груза пришлось отложить до другого раза. Впрочем, нечего было опасаться, что остов „Быстрого” унесет отливом, он так прочно завяз в песке, что держался на месте прочнее, чем на любых якорях. Но что касается самого брига, то он находился в таком состоянии, что необходимо было торопиться воспользоваться его обломками, потому что в проливе его могло скоро затянуть песком.

Было пять часов вечера. Поселенцы покинули „Быстрый” и, возвратившись на остров, тотчас с большим аппетитом пообедали. Несмотря на сильную усталость, они не могли устоять против желания осмотреть ящики, бочонки и тюки, из которых состоял груз брига, и немедленно к этому приступили.

К великому их удовольствию, в некоторых тюках оказалось мужское платье, в котором они так нуждались, а в других белье и обувь.

Осматривая найденное богатство, поселенцы выражали свою радость громкими восклицаниями.

— О, мы теперь богачи! — воскликнул Пенкрофф, радостно сияя.— Куда только девать всю эту пропасть!

Такие же громкие восклицания, сопровождаемые криком „ура”, раздавались каждый раз, когда в закрытом бочонке оказывался ром или тафия, в тюке — табак, в ящике огнестрельное или холодное оружие, или земледельческое орудие, в мешке — зерно. О, как все это было бы кстати два года тому назад! Но и теперь, когда смышленные и трудящиеся лин-кольнские поселенцы всем сами обзавелись, такие большие запасы, понятно, не были лишними.

В кладовых Гранитного дворца места хватало; но ввиду того, что уже наступил вечер, поселенцы отложили перетаскивание всего этого до следующего дня. Помимо того, надо было принять некоторые меры и в отношении к тем шестерым пиратам, которые {440} укрылись на острове. Хотя мост и все мостики были подняты, но это не могло остановить отчаянных каторжников идти на всякие крайности, и какая-нибудь речка или ручеек не могли же служить серьезным препятствием. Поселенцы решили поочередно всю ночь сторожить около Каминов разбросанное в беспорядке на побережье свое богатство.

Ночь прошла благополучно, и пираты ничем не обнаружили своего присутствия на острове. Бессменными часовыми стали Топ и Юп.

Следующие три дня, 19, 20 и 21 октября, поселенцы занимались перевозкой груза с брига и его частей на берег. Во время отлива пирога безостановочно сновала от брига к берегу и обратно, перевозя добычу, найденную в трюме; когда же начинался прилив, поселенцы занимались перетаскиванием сложенного на берегу груза в кладовые.

Между прочим, они отодрали большую часть медной обшивки от корпуса, который с каждым днем все больше и больше уходил в песок. Айртон и Пенкрофф несколько раз ныряли до самого дна канала, им удалось вытащить якоря с цепями и при помощи герметически закупоренных бочонков приволочь на берег четыре пушки.

Таким образом, арсенал колонии обогатился не менее гардеробных и кладовых Гранитного дворца. Пенкрофф, столь легко увлекающийся фантастическими проектами, с энтузиазмом говорил о необходимости соорудить форты, которые бы охраняли канал и устье реки. Он клятвенно уверял, что с такими орудиями можно смело держаться даже против целого флота и не допустить прибытия к острову Линкольн ни одного подозрительного корабля.

Когда от брига оставался только один остов, наступила непогода, которая окончательно его разрушила. Сначала Кир Смитт хотел взорвать бриг, но сильные приливы и отливы, а также бурное состояние моря, избавили от лишней траты пороха.

В ночь с 23 на 24 октября корпус брига окончательно разбился, и часть его обломков прибило к берегу.

Навряд ли нужно говорить, что в шкафах юта не было найдено никаких бумаг. Очевидно, пираты заблаговременно уничтожили все судовые бумаги. Так {441} и не пришлось узнать ни имени, ни фамилии капитана, владельца брига. Однако Пенкрофф и Айртон усматривали по конструкции брига и некоторым другим признакам, что это было английское судно.

Спустя восемь дней после катастрофы и столь счастливой для поселенцев развязки драмы от брига не оставалось ни малейших следов даже во время отлива, и только в кладовых Гранитного дворца хранилось все, что уцелело от брига и было пригодно поселенцам.

Причина гибели брига навсегда осталась бы тайной, если бы 20 ноября Наб, гуляя по берегу, не нашел обломок толстого металлического цилиндра, носившего несомненные следы взрыва.

Наб принес показать этот обломок инженеру, который в это время работал вместе с товарищами в мастерских Каминов.

Кир Смитт внимательно осмотрел этот обломок, затем, повернувшись к Пенкроффу, сказал:

— Вы убеждены, что „Быстрый” погиб не вследствие толчка?

— Да, мистер Кир,— ответил моряк.— Вам так же хорошо известно, как и мне, что в проливе нет подводных камней.

— Может быть, он ударился об этот кусок железа? — спросил инженер, показывая обломок цилиндра.

— Как, об этот обломок трубки? — воскликнул Пенкрофф изумленно.

— Друзья мои,— сказал инженер,— вы помните, что прежде чем пойти ко дну, бриг поднялся кверху, словно на водяном смерче.

— Хотите вы знать, кто поднял этот смерч? Вот кто! — сказал инженер, показывая обломок цилиндра.

— От торпеды! — воскликнули товарищи инженера.

— Откуда взялась эта торпеда? — спросил Пенкрофф, не желавший сдаваться.

— Все, что могу вам ответить: это не я! — ответил Кир Смитт.— Но тот факт, что мина была подведена, вы можете судить по ее страшной разрушительной силе.

ГЛАВА V

Объяснения инженера.— Грандиозные гипотезы Пенкроффа.— Батарея,— Оставшиеся в живых пираты.— Колебание Айртона.— Великодушие Кира Смитта,— Пенкрофф неохотно сдается.

Итак, бриг оказывался взорванным посредством подводной мины. Кир Смитт во время междоусобной войны не раз имел случай убедиться в страшном, разрушительном действии этих снарядов и потому не мог ошибаться.

Не было ни малейшего сомнения, что только такой цилиндр, начиненный сильным взрывчатым веществом — нитроглицерином или иным чем-нибудь в том же роде,— и мог подбросить на воздух бриг; этим же объясняется и появившийся столб воды, и те пробоины в носовой и килевой частях судна, которые заставили его быстро пойти ко дну, и наконец, повреждения внутри брига, сделавшие его совершенно негодным. Мог ли устоять „Быстрый” против подводной мины, уничтожающей броненосный фрегат, как простую рыбачью лодку?

Да, все объяснялось, все... за исключением того, как могла очутиться мина в канале...

— Друзья мои,— начал Кир Смитт,— в настоящее время я уже более не сомневаюсь, что на нашем острове живет какое-то таинственное существо. Я это повторяю, желая, чтобы и Айртону были известны все странные явления, происходившие на острове в течение двух лет. Кто этот неизвестный покровитель, который своим благодетельным вмешательством так часто нам помогал и избавлял нас от бед,— не знаю и не могу себе представить, кто бы это мог быть. Почему, действуя в наших интересах, он в то же время скрывается от нас,— это также непонятно. Если таинственное существо — человек, то этот человек обладает изумительным могуществом. Айртон ему не менее обязан, чем мы, так как я убежден, что неизвестный, вытащивший меня из воды после падения с аэростата, и автор записки, которую мы нашли в бухте, одно и то же лицо. Я добавлю: и этот ящик, найденный нами около мыса Находка, и этот огонь, зажженный так вовремя, чтобы „Bonadventure” не сбился с пути, и дробинка, найденная в теле пекари и, наконец, мина, потопившая бриг,— все это дело {443} рук нашего таинственного покровителя. Но кто бы ни был этот благодетель, быть может, также потерпевший крушение или добровольно поселившийся в уединении на этом острове, он во всяком случае заслуживает глубокую нашу признательность. Мы у него в долгу, и я не теряю надежды, что рано или поздно нам представится случай уплатить этот долг!

— Вы совершенно правы, любезный Кир,— ответил Гедеон Спилетт.— Да, где-то на нашем острове живет таинственное и в то же время могущественное существо, которое все время нам покровительствует. По-моему, этот неизвестный обладает сверхъестественной силой, если в нашем мире существует чудо или что-либо сверхъестественное. Быть может, он пробирался к нам в Гранитный дворец через колодец в глубине пещеры и таким образом подслушивал наши разговоры, и узнавал наши намерения и проекты. Уже одно это таинственно! А если мы обратимся к объяснению таких фактов, как спасение утопавшего Кира Смитта, затем Топа из пасти дюгоня и прочих, и если все это дело его рук, то это существо, действительно, обладает сверхъестественной силой и повелевает стихиями.

— Да,— снова заговорил Кир Смитт,— если все это последствия вмешательства человека, то я не могу не признать за ним такого могущества, которое недоступно простому смертному. Во всем этом слишком много таинственного, но если мы найдем неизвестного доброго гения, мы раскроем и саму тайну. Вопрос только в том, нужно ли нам раскрыть эту тайну или предоставить сохранение своего инкогнито нашему доброму гению? Я бы желал знать ваше мнение.

— Я того мнения,— ответил моряк,— что кто бы это ни был, он прежде всего хороший человек, и я его уважаю.

— Это так, Пенкрофф, но это не ответ на вопрос,— заметил Кир Смитт.

— Господин мой,— обратился к инженеру Наб,— я думаю, что сколько бы мы ни искали этого человека, мы его не найдем, пока он этого не захочет.

— Товарищи, а ведь, пожалуй, что он прав! — воскликнул Пенкрофф.

— И я согласен с Набом,— заявил Гедеон Спилетт,— но почему же это должно нас удерживать от {444} поисков. Мы ведь не знаем пока, что этот таинственный человек не желает, чтобы мы его разыскивали. Мы должны исполнить наш долг.

— Ну, а ты, мое дитя, какого мнения? — обратился инженер к Герберту.

— О, как мне хочется увидеть и поблагодарить того, кто спас вам жизнь, а потом спас и всех нас! — воскликнул Герберт с сияющими глазами.

— Ишь, чего захотелось мальчику! — воскликнул Пенкрофф.— А мне и всем нам разве этого не хочется? Я не любопытен, но охотно пожертвую левым глазом, чтобы правым увидеть этого молодца! Я его себе представляю человеком высокого роста, могучей силы, с красивым лицом, исполненным выражения ума и энергии, и мне даже кажется, что он сидит на облаках и держит большой шар в руке.

— Послушайте, Пенкрофф,— обратился к нему корреспондент,— так изображают Бога на иконах.

— Именно, мистер Спилетт,— воскликнул моряк,— и таким он мне представляется!

— Мистер Смитт, я ничего не могу по этому вопросу сказать,— ответил Айртон,— но я того мнения, что как бы вы ни поступили в данном случае, это будет хорошо, а затем лично я в полном вашем распоряжении.

— Благодарю вас, Айртон,— ответил Кир Смитт,— но я желал получить более самостоятельный ответ по этому вопросу. Вы наш товарищ, вы уже не раз жертвовали собою для нас и должны подать свой голос там, где решается важный вопрос.

— Мистер Смитт,— ответил Айртон,— я лично того мнения, что надо употребить все старания, чтобы отыскать этого неизвестного покровителя. Может быть, он, как отчужденный от мира, страдает! Вы сказали правду, я у него в долгу и хотел бы этот долг уплатить. Кто же другой, как не этот неизвестный, мог отправиться на остров Табор, найти там несчастного преступника и затем дать вам знать о нем, чтобы вы могли его спасти и снова сделать человеком. О, я ему глубоко благодарен и никогда этого не забуду!

— Итак, решено! — воскликнул Кир Смитт.— Мы примемся за поиски по возможности скорее... Мы не {445} оставим неисследованным на острове ни одного клочка земли. Мы обшарим все ущелья и пещеры, и да простит нам это неизвестный друг, если он этого не желает; мы его желания не знаем и должны руководствоваться нашими добрыми намерениями.

В течение последующих дней поселенцы занимались исключительно сенокосом и уборкой хлеба. Прежде чем приступить к исследованию еще не известных частей острова Линкольн, они хотели покончить со всеми неотложными работами. Едва они успели убраться с хлебом, как пришлось заняться уборкой овощей. Все собранное необходимо было сложить в кладовые Гранитного дворца, которых оказалось вполне достаточно. Амбары-кладовые для хранения зерна и других продуктов прекрасно служили своему назначению, так как были совершенно сухи.

По убедительной просьбе Пенкроффа Кир Смитт при помощи валов и домкратов перетащил все четыре орудия в Гранитный дворец. Эти четыре прекрасных стальных орудия, заряжающихся с казенной части, поставлены были в большом зале Гранитного дворца так, чтобы их жерла смотрели из амбразур, пробитых между окнами. С такой высоты стальные орудия могли стрелять на огромное расстояние. Действительно, корпус орудий мог выдерживать значительное внутреннее давление, и, следовательно, можно было не опасаться сильного заряда.

Надо знать, что дальность полета снаряда зависит от начальной скорости, которую он приобретает при выходе из канала орудия, веса снаряда и его формы.

— Да,— заметил инженер своим товарищам,— начальная скорость снаряда всецело зависит от количества и упругости газов, получаемых от сгорания заряда, или, короче, от веса заряда. Но увеличивать с этой целью произвольно заряд мы не можем, надо считаться со способностью стенок орудия сопротивляться разрыву; теперь вам ясно, какое значение получает металл, как корпус орудия; как вы видите, эти орудия отлиты из стали, самого упругого металла. Вот почему эти пушки могут выдерживать действие пироксилина и стрелять на очень большие расстояния.

— Гораздо лучше, мистер Смитт, убедиться в этом на деле,— заметил Пенкрофф.

Желание моряка было исполнено в присутствии {446} всего персонала линкольнской колонии, не исключая Топа и Юпа. Испробованы были все орудия. Зарядили их пироксилином и цилиндрическими ядрами.

Уход за всеми четырьмя орудиями был всецело поручен Пенкроффу. И моряк исполнял свои обязанности самым добросовестным образом; он не жалел ни труда, ни времени, чтобы держать эти орудия в таком же блестящем состоянии, в каком они находятся во флоте Соединенных Штатов.

В тот же день, когда испытывали дальность выстрела из пушек, Пенкрофф, по окончании испытания, возбудил вопрос о том, какие принять меры по отношению к шести пиратам, высадившимся на острове.

— Кстати, мистер Смитт,— обратился он,— что же вы намерены предпринять против этих шести разбойников, которые укрылись где-то на нашем острове? Неужели они так и будут свободно шататься по лугам, лесам и полям? Эти каторжники настоящие ягуары, и с ними надо расправиться, как с ягуарами... Айртон, я полагаю вы того же мнения?

— Я был одаим из таких ягуаров, мистер Пенкрофф,— ответил Айртон,— и потому не имею права в этом случае высказывать свое мнение.

— Экое я глупое животное! — воскликнул он.— Бедный Айртон! Да почему же он не имеет права высказать свое мнение, он имеет на это такое же право, как и каждый из нас!

— Это правда,— ответил Гедеон Спилетт,— но такая скромность делает ему честь. Порядочный человек не забывает своих проступков и потому, понятно, мнителен.

— Вы правы, тысячу раз правы, мистер Спилетт! — воскликнул Пенкрофф.— Ручаюсь, что больше ничего подобного не повторится. Я скорее соглашусь откусить себе язык, чем огорчить бедного Айртона! Однако вернемся к делу. Так как же мы расправимся с пиратами? По-моему, этих негодяев жалеть нечего, и чем скорее мы очистим от них остров, тем лучше!

— Вы такого мнения, Пенкрофф? — спросил инженер. {447}

— И по-вашему, следует начать немедленно их преследовать, преследовать без пощады, не ожидая с их стороны враждебных действий?

— Для чего же ждать, каких еще действий вам надо? — упорствовал Пенкрофф.

— А быть может, они ничего не предпримут против нас,— ответил Кир Смитт,— может быть, они рас-каятся?

— Раскаятся? Каторжники? — громко вскрикнул Пенкрофф.

— Пенкрофф, вспомни Айртона,— сказал Герберт, взяв моряка за руку,— Айртон стал честным человеком!

Пенкрофф поочередно окинул взглядом всех своих товарищей. Ему и в голову не приходило, что его предложение истребить высадившихся на остров пиратов могло кому-либо показаться странным и вызвать колебание. Он по своей несколько грубой натуре не считал нужным церемониться с шайкой разбойников, и по его понятиям, эти люди были те же дикие звери, которых следует уничтожать.

— Вот так штука! — воскликнул он.— Вы все против меня! Вы хотите великодушничать с этими злодеями. Смотрите, чтобы не пришлось вам в этом раскаяться!

— Ведь мы будем настороже,— ответил Герберт.— Какая же нам может угрожать опасность?

— Гм! — протянул сквозь зубы корреспондент.— Их шестеро, и они хорошо вооружены. Если каждый из них засядет в какую-нибудь щель и оттуда будет нас подстреливать, то надо полагать, они вскоре станут хозяевами острова Линкольн.

— Но почему же они до сих пор этого не сделали,— возразил Герберт.— Весьма понятно, что это не в их интересах. Их шестеро, но и нас так же шестеро.

— Отменно, превосходно! — ворчал моряк.— Пусть эти честные люди занимаются своим делом, право, не стоит о них толковать.

— Послушай, Пенкрофф,— обратился к нему Наб,— чего ты кипятишься! Зачем ты корчишь из себя такого жестокого человека? Я знаю наверное, что попадись тебе один из них по дороге не далее ружейного выстрела, ты бы ни за что по нему не стал стрелять! {448}

— Я убил бы любого из них, как бешеную собаку! — воскликнул Пенкрофф.

— Пенкрофф,— обратился к нему инженер,— вы постоянно следовали моему совету в важных делах! Не согласитесь ли вы и на этот раз последовать моему совету?

— Я поступлю, как вы желаете, мистер Смитт,— ответил моряк, далеко не разубежденный.

— В таком случае,— сказал Кир Смитт,— не будем ничего предпринимать против них до тех пор, пока они сами на нас не нападут.

Таким образом и было принято решение оставить в покое пиратов, хотя Пенкрофф не ожидал ничего хорошего от такого решения. Поселенцы решили не нападать на пиратов, но в то же время, на всякий случай, держаться настороже. Остров был достаточно велик и плодороден и на нем для ни нашлось бы место и средства к существованию. Если в глубине души у каторжников осталась хоть капля благородства, если они не совсем еще очерствели, они могли бы исправиться и стать честными людьми. Во всяком случае поселенцы хотели дать им время на это. Понятно, что поселенцам в это время нельзя было свободно разгуливать по острову.

Итак, решено было подождать до поры до времени и ничего не предпринимать против высадившихся на остров шестерых каторжников.

ГЛАВА VI

План экспедиции.— Айртон в короле,— Посещение бухты Аэростат.— Замечание Пенкроффа, высказанное на борту „Bonadventure”.— Депеша, отправленная в король.— Айртон не отвечает.— Отъезд на следующий день.— Почему депеша не дошла.— Выстрел.

Теперь главной заботой поселенцев была подготовка экспедиции, которую они решили предпринять, и которая имела две цели: разыскать таинственное существо, несомненно, пребывающее на острове, и в {449} то же время проследить за пиратами, то есть узнать, где они поселились, какую ведут жизнь и какая грозит с их стороны опасность.

Кир Смитт желал, ни минуты немедля, отправиться в путь. Но так как экспедиция должна была продолжаться несколько дней, то необходимо было взять с собой телегу и уложить на нее запас провизии на все предполагаемое время путешествия и захватить с собой все необходимое для устройства бивуаков на ночь. А в это время как раз зашиб себе ногу один из онагров, вследствие чего пришлось отложить экспедицию на неделю и отправиться в путь 20 ноября.

Ноябрь в южном полушарии соответствует маю в северном; следовательно, на острове Линкольн наступила весна,— лучшее время года. Солнце посылало яркие лучи с безоблачного неба; к тому же наступил и период самых длинных дней в году. В предстоящую экспедицию Кир Смитт решил исследовать леса Дальнего Запада, тянувшиеся до самой оконечности Змеиного полуострова.

В те дни, которые оставались в распоряжении поселенцев до отправления в экспедицию, решено было покончить с последними работами на плато Далекого Вида.

К тому же было необходимо, чтобы Айртон проведал кораль и пробыл бы там день-другой, чтобы задать корм скоту, а затем он должен был вернуться в Гранитный дворец.

Когда Айртон собрался идти в кораль, Кир Смитт спросил его, не желает ли он, чтобы кто-нибудь из его товарищей отправился вместе с ним, так как остров теперь не так безопасен, как прежде.

Айртон не воспользовался этой заботой о нем и заявил, что с радостью отправится один, а что касается бродящих пиратов, то он их ничуть не боится, а если, против ожидания, и случится что-либо на скотном дворе, то он об этом пошлет немедля депешу в Гранитный дворец.

9 ноября, на рассвете, в тележке, запряженной одним онагром, Айртон поехал на ферму. В два часа он был на месте и сообщил по телеграфу, что в корале все обстоит благополучно.

Следующие два дня Кир Смитт посветил работам по приведению Гранитного дворца в боевую {450} готовность против вторжения пиратов. Он уже давно решил совершенно скрыть от посторонних глаз заделанное и замаскированное растениями верхнее отверстие прежнего стока.

Сделать это в сущности было очень просто, стоило только повысить уровень воды в озере фута на три, чтобы отверстие скрылось под водой.

С этой целью инженер устроил небольшие плотины в тех местах, где начинались каналы, или, вернее, искусственные ручьи: Водопад и Глицериновый. Поселенцы за два дня соорудили две плотины, шириною каждая до семи-восьми футов и высотою в три фута; материалом, помимо земли и гранита, послужили по преимуществу очень крупные обломки скал, которыми были усеяны берега озера и гребень плато.

Когда работа была окончена и вода в озере поднялась до желаемой высоты, то никому в голову не могла прийти мысль, что в нижней оконечности озера находится заделанное отверстие, через которое, войдя в подземный ход, можно проникнуть в Гранитный дворец.

Когда плотины были сооружены, Пенкрофф, Гедеон Смитт и Герберт воспользовались остающимися днями и отправились в бухту Аэростат. Моряк сильно тревожился за целость „Bonadventure”, стоявшего на якоре, и опасался, чтобы ботом не воспользовались пираты.

— Ведь эти джентльмены,— говорил он,— высадились на южный берег, и если направились по берегу, они должны дойти до бухты, где стоит наш бот, и я в настоящую минуту не дал бы и доллара за „Bonadventure”.

Так как опасения Пенкроффа имели достаточные основания, то никто из его товарищей и не имел ничего против того, чтобы проведать „Bonadventure”.

Моряк и его спутники, все хорошо вооруженные, отправились 10 ноября, после обеда, к бухте Аэростат. Пенкрофф, заряжая оба ствола своего ружья пулями, имел весьма угрожающий вид; первого встречного по дороге он, не задумываясь, уложит на месте. На исходе третьего часа дня все трое покинули Гранитный дворец.

Наб проводил их до поворота реки Милосердия и, когда они переправились через реку, поднял мост. {451} Было условлено, что они возвестят о своем возвращении выстрелом, и Наб снова явится восстановить сообщение между берегами, иначе говоря,— опустить подъемный мост.

Небольшой отряд двинулся напрямик к южному берегу острова. Расстояние было небольшое — всего три с половиной мили, но Гедеон Спилетт и его спутники употребили на этот переход около двух часов; но зато они тщательно исследовали этот путь, опушку леса и левую окраину болота Турпанов.

Они нигде не встретили следов пиратов, которые, вероятно, из опасений удалились в какую-нибудь трущобу, где могли оставаться в безопасности от преследования.

Достигнув порта Аэростат, Пенкрофф к величайшему своему удовольствию увидел, что его „Bonadven-ture” спокойно стоит в узкой бухточке.

Здесь кстати сказать, что порт Аэростат был так хорошо укрыт со всех сторон скалами, что ни с моря, ни с суши нельзя было его видеть, и чтобы отыскать его, необходимо было бы взобраться на вершины высоких и острых скал.

— Разбойники еще не успели побывать здесь,— воскликнул Пенкрофф,— змеи любят скрываться в высокой траве, и мы, вероятно, найдем их в лесах Дальнего Запада.

— Если они там, то тем лучше,— сказал Герберт,— здесь они могли найти „Bonadventure” и овладеть им, тогда бы нам пришлось надолго отложить поездку на остров Табор.

— Да, это правда,— сказал корреспондент,— поэтому нам надо будет при первой возможности съездить туда и оставить там записку с обозначением положения острова Линкольн и с указанием местопребывания Айртона на случай, если шотландская яхта придет за ним.

— Отменно, мистер Спилетт! — воскликнул моряк,— „Bonadventure” цел и в исправности, и по первому сигналу готов выйти в море!

— Я полагаю, Пенкрофф, что это надо сделать тотчас по возвращении из нашей экспедиции. Если нам удастся найти нашего таинственного покровителя, то он сообщит нам много интересного, как о нашем острове, так и об острове Табор, которые ему, конечно, {452} известны вдоль и поперек. Я убежден, что это он автор записки, найденной нами в бутылке и, вероятно, знает, когда должна вернуться яхта.

— Тысяча чертей! — вскрикнул Пенкрофф.— Кто бы он мог быть? Он нас всех знает, мы же его не знаем! Если это обыкновенный смертный, потерпевший крушение, зачем он скрывается? Мы честные люди, а общества честных людей не избегают. По своей ли вине попал он сюда? Имеет ли он возможность, если захочет, покинуть остров? Да, быть может, его здесь уже и нет? А что, если он покинул остров?

Разговаривая таким образом, Пенкрофф, Спилетт и Герберт взошли на „Bonadventure” и стали ходить по палубе. Пенкрофф случайно взглянув на битинг, на котором был навернут якорный канат, воскликнул:

— Что там такое, Пенкрофф,— спросил корреспондент.

И моряк указал на веревку, которая прикрепляла якорный канат к битингу, чтобы он не развертывался.

— Как же могло случиться, что это завязано не вами? — спросил Гедеон Спилетт.

— Нет, не мною, могу в том поклясться! Это плоская петля, а я всегда завязываю двойным морским узлом.

— Нет, не ошибаюсь,— утверждал моряк.— Так завязывать узлы уже привыкла моя рука, а рука не может ошибиться.

— В таком случае, на палубе были пираты.— заметил Герберт.

— Я ничего не знаю, ответил Пенкрофф,— но вполне достоверно, что якорь был поднят на „Bonadventure” и затем снова спущен. Постойте! Вот и другое доказательство. Смотрите, якорный канат не обмотан парусиной на клюзе. Повторяю вам, на нашем судне кто-то плавал.

— Но, если каторжники побывали на нем, они бы, наверное, его разграбили или бежали на нем.

— Как бы там ни было,— возразил моряк,— но что на „Bonadventure” плавали без нас,— это так же верно, как то, что я Пенкрофф из Уайлярдо!

Моряк говорил с такой твердой уверенностью, что {453} ни Гедеон Спилетт, ни Герберт не решались более ему возражать. К тому же было очевидно, что судно стояло не на том месте, где было оставлено Пенкроффом в последний раз. Для моряка не было ни малейшего сомнения, что якорь был поднят, затем снова опущен.

Зачем это проделывалось, если судно не выходило в море?

— Но отчего же мы не видели, как „Bonadventure” проходил вдоль берега,— заметил корреспондент, желавший обстоятельно знать, как все это могло случиться.

— Э! Мистер Спилетт,— отвечал моряк,— стоит только выйти ночью и при попутном ветре через два часа судно скроется из виду.

— Хорошо,— согласился Гедеон Спилетт,— но с какой целью каторжники воспользовались „Bonadventur'ом” и затем возвратились обратно в порт?

— Э! Мистер Спилетт, отнесем это к необъяснимым явлениям и бросим об этом думать! — ответил моряк.— Суть в том, что „Bonadventure” находился в порту и в настоящее время находится в порту. Если каторжники вторично им воспользуются, то навряд ли мы его найдем на прежнем месте.

— В таком случае, Пенкрофф,— сказал Герберт,— будет благоразумнее отвести „Bonadventure” в бухту против Гранитного дворца.

— И да, и нет,— ответил Пенкрофф,— или вернее, нет. Устье реки Милосердия — неудобная стоянка для судна, к тому же и море там слишком бурливо.

— А если бот вытащить на песок к подошве Каминов!

— Быть может, это было бы хорошо,— ответил Пенкрофф.— Но так как мы во всяком случае должны отправиться в экспедицию, то я полагаю, что лучше „Bonadventure” оставить здесь, в порту.

— Я с вами согласен,— сказал корреспондент,— лучшей стоянки для него, как эта бухточка, не сыщем.

— Ну, а что, если пираты заглянут сюда,— заметил Герберт.

— Ну что же делать, милый Герберт,— ответил моряк.— Ведь, если бы они его здесь не нашли, то отправились бы его разыскивать, а в наше отсутствие им легко его захватить и у Гранитного дворца. {454} Я твердо стою за то, что бот надо оставить в порту Аэростат!

— Я еще раз повторяю, что одинакового мнения с Пенкроффом,— воскликнул корреспондент.— Вопрос, следовательно, решен, а теперь пора в путь.

Пенкрофф, Герберт и Гедеон Спилетт, возвратясь в Гранитный дворец, рассказали Киру Смитту о том, что кто-то пользовался ботом, вероятно, для выхода в море. Инженер поручил моряку исследовать часть канала между островом Линкольн и островком Спасения и выяснить, нельзя ли будет тут где-нибудь устроить искусственную гавань. Если это удастся, тогда „Bonadventure” будет у них всегда на глазах.

В тот же вечер Айртону была отправлена депеша с просьбой привести пару коз, которых Наб хотел акклиматизировать на лугах плато.

Айртон не отвечал на депешу. Это весьма удивило инженера. Однако он предполагал, что Айртона в данную минуту нет в корале и, вероятно, он направился в Гранитный дворец.

И, действительно, со времени его последнего посещения Гранитного дворца прошло два дня, а, уходя, он обещал вернуться 10 вечером или же, самое позднее, 11 ноября утром.

Поселенцы решили ожидать прихода Айртона, посматривая, не покажется ли он на высотах плато Далекого Вида. Наб и Герберт направились к мосту, чтобы опустить его, как только появится Айртон.

Наступил десятый час вечера, а Айртона все не было. Отправили вторую депешу, прося немедленного ответа. Звонок телеграфного аппарата в Гранитном дворце продолжал молчать. Поселенцы сильно встревожились. Что такое могло случиться? Айртона нет в корале; быть может, он там захвачен в плен каторжниками? Не следует ли немедленно, невзирая на темную ночь, отправиться в кораль?

Мнения разделились; одни хотели немедленно отправиться в Кораль, другие находили, что благоразумнее ждать утра.

— Быть может, Айртон не отвечает потому,— заметил Герберт,— что телеграфный аппарат испорчен и не действует.

— Это возможно,— согласился корреспондент.

— Подождем до завтра,— ответил Кир Смитт.— {455} Возможно, что Айртон не получал нашей депеши, и мы не получаем его депеши.

Решили ждать до утра. Само собой понятно, что поселенцы провели всю ночь в тревоге.

С первыми проблесками утреннего света 11 ноября инженер снова отправил депешу, но ответа не получил.

— И очень хорошо вооруженными! — добавил Пенкрофф.

Тотчас же было решено, что покинуть им всем Гранитный дворец нельзя, и потому в нем оставили Наба. Наб проводил их до Глицеринового ручья, поднял мост, затем опустил его и, укрывшись за деревом, стал поджидать их возвращения или возвращения Айртона.

На тот случай, если появятся пираты и вздумают бы перебраться через ручей, Набу поручено было воспрепятствовать этому выстрелами, а если сопротивление окажется невозможным, то запереться в Гранитном дворце, убрать корзинку подъемной машины и ожидать возвращения товарищей, не выходя из помещения.

Кир Смитт, Гедеон Спилетт и Пенкрофф решились идти прямо в кораль, и только в том случае, если не найдут там Айртона, предпринять розыски в лесу по соседству с коралем.

Пройдя плато Далекого Вида, поселенцы направились прямо в кораль. Они держали ружья в руках, готовые встретить выстрелами нападение каторжников. Оба ружья и карабины были заряжены.

По обеим сторонам дороги тянулись густые заросли, где пиратам было удобно укрываться и пользоваться своим оружием.

Поселенцы шли молча скорым шагом. Топ бежал впереди прямо по дороге, он изредка бросался в стороны, но вообще держал себя настолько спокойно, что, полагаясь на его чутье, опасаться близкого присутствия пиратов не приходилось.

Направляясь к коралю, поселенцы следовали вдоль телеграфной линии. Они прошли уже две мили, и до сих пор ничего подозрительного не заметили. Телеграфные столбы были не тронуты, изоляторы не {456} повреждены, проволока исправно натянута. Но идя далее, инженер стал замечать, что проволока почему-то слабо натянута.

Наконец, когда Герберт, шедший впереди, подходя к столбу номер семьдесят четыре, внезапно остановился и громко крикнул: „Проволока оборвана!”,— его товарищи прибавили шагу и, подойдя к тому месту, где остановился Герберт, увидели, что столбы повалены и лежат поперек дороги. Теперь им стало понятно, что депеши из Гранитного дворца в кораль и обратно, не могли доходить.

— Однако этот столб повалил не ветер,— заметил моряк.

— Нет,— ответил корреспондент,— земля разрыта, и столб вытащен руками.

— И проволока разрезана,— заметил Герберт, указывая на оба обреза.

— Да,— ответил Герберт,— проволока перерезана очень недавно.

— В кораль! В кораль! — крикнул Пенкрофф. Поселенцы были как раз на полпути от Гранитного

дворца к коралю, и им оставалось пройти еще две с половиной мили. Они тронулись в путь торопливыми шагами.

Вероятно в корале случилось что-то недоброе. Конечно, Айртон мог послать телеграмму, которая не дошла, и это обстоятельство не особенно их тревожило, так как порча телеграфа весьма возможна по различным причинам. Но чего они не могли себе объяснить и что сильно тревожило поселенцев, это — причина, почему Айртона, обещавшего вернуться в Гранитный дворец вчера вечером, до сих пор не видно. Наконец, не без причины же кто-то счел нужным прервать сообщение между коралем и Гранитным дворцом, а кому же, как не пиратам, могло понадобиться с целью нападения на кораль прервать телеграфное сообщение?

Поселенцы не шли, а бежали; от волнения сердца их сжимались.

Они всей душой привязались к своему новому товарищу. Неужели они найдут его убитым рукой одного из тех, предводителем которых он когда-то был? {457}

Вскоре они достигли того места, где дорога сворачивала и продолжала идти вдоль небольшого ручья, впадающего в Красную реку. Едва переводя дух, они должны были ускорить шаг и ежеминутно ожидать нападения из-за укрытия или засады. Топ стал глухо ворчать, что не предвещало ничего хорошего.

Наконец, из-за деревьев показалась ограда коралл. Нигде следов разрушения не было заметно. Глубокая тишина царила вокруг: ни блеяния муфлонов, ни голоса Айртона не было слышно. Ворота по обыкновению были заперты.

Инженер пошел вперед, а его товарищи, отстав шагов на двадцать, приготовились встретить ружейными выстрелами каторжников на тот случай, если бы они, находясь в корале, вздумали перейти в наступление.

Кир Смитт повернул щеколду и уже отворил одну из половин ворот, как вдруг раздался яростный лай Топа. В ту же секунду за изгородью раздался выстрел, а вслед за ним крик.

ГЛАВА VII

Гедеон Спилетт и Пенкрофф в короле.— Герберт перенесен.— Отчаяние моряка.— Консультация инженера и корреспондента.— Способ лечения.— Надежда на выздоровление.— Как предупредить Наба? — Надежный и верный посланец.— Ответ Наба.

Услышав крик Герберта, Пенкрофф бросился к нему и выронил ружье.

— Они его убили! — вскрикнул он дрожащим голосом.— Убили его, мое дитя!.. Они его убили!

Кир Смитт и Гедеон Спилетт также бросились к Герберту. Корреспондент, приложив ухо к груди юноши, стал слушать, бьется ли его сердце.

— Он жив,— заявил Спилетт,— но его надо перенести. {458}

— В Гранитный дворец? Но это невозможно! — волновался инженер.

— Подождите одну минуту,— возразил инженер. Кир Смитт отошел от Герберта, направился влево,

видимо, с намерением проникнуть в ограду с другой стороны. Там он внезапно встретил одного из пиратов, который, выстрелив, пробил ему пулей шляпу. Прошло всего несколько секунд, каторжник не успел еще вторично зарядить своего ружья, как пал замертво от удара Кира Смитта кинжалом. Кинжал всегда вернее пули.

Тем временем Гедеон Спилетт и моряк перелезли через забор и, отбросив бревна, которыми были изнутри приперты ворота, отворили их; затем побежали к домику, выстроенному для Айртона, в котором никого не было, перенесли сюда Герберта и положили его на кровать Айртона.

Видя Герберта лежащим без сознания, моряк чувствовал приступ невыразимого горя; он рыдал. Ни инженер, ни корреспондент не могли его успокоить. Впрочем, они и сами были до того взволнованы, что едва могли говорить.

Но тем не менее они сделали все, что было в их силах, чтобы возвратить к жизни юношу, у которого, как им казалось, наступила агония. Гедеону Спилетту в течение его тревожной жизни, полной всевозможных приключений, не раз приходилось исполнять обязанности доктора и, тем более, оказывать первую помощь раненым и больным; помимо того, он обладал некоторыми познаниями в медицине и не раз помогал хирургам в перевязке раненых. С помощью Кира Смитта корреспондент приступил к осмотру раны Герберта.

Гедеона Спилетта сильно тревожил продолжительный обморок юноши, как признак не только сильной потери крови, но и весьма опасной раны; пуля, пробив кость, могла повредить и очень важные органы.

Лицо Герберта покрылось смертельной бледностью, пульс бился до того слабо, что Гедеон Спилетт едва улавливал его удары после значительных интервалов, а временами точно останавливался. При этом надо заметить, что юноша потерял сознание и {459} чувствительность — симптомы, не предвещавшие ничего хорошего.

Герберту обнажили грудь и обмыли с нее кровь платками, смоченными в холодной воде.

Когда обмыли грудь и остановили кровь с помощью компрессов, явилась возможность определить степень опасности ранения. На груди Герберта, между третьим и четвертым ребром, оказалось небольшое круглое отверстие. Это отверстие сделала пуля.

Кир Смитт и Гедеон Спилетт осторожно перевернули на бок несчастного юношу, у которого при этом вырвался стон, но настолько слабый, что его скорее можно было принять за последний вздох умирающего.

На спине раненого оказалось другое такое же круглое отверстие, покрытое сгустками крови, из которого тотчас же вывалилась пуля.

— Слава Богу! — проговорил Гедеон Спилетт.— Пуля не застряла внутри, нам не придется ее извлекать.

— А что с сердцем? — спросил тревожно Кир Смитт.

— Сердце не может быть затронуто, иначе он давно бы умер,— ответил Гедеон Спилетт.

— Умер! — вскрикнул отчаянным голосом Пенкрофф, который расслышал только последнее слово корреспондента.

— Нет, нет, Пенкрофф, он не умер! — старался успокоить моряка инженер.— Пульс у него бьется... Он даже слабо стонет. Но прошу вас, в интересах вашего же Герберта, успокоиться! Всем нам необходимо запастись терпением. Не мешайте, а лучше помогите нам не потерять его.

Пенкрофф умолк, сдерживал себя, но реакция наступила, и крупные слезы одна за другой покатились из его глаз.

Между тем Гедеон Спилетт старался восстановить в своей памяти случаи аналогичного ранения и практикуемый метод лечения.

Так как Герберт был ранен в грудь навылет, то корреспондент поставил себе прежде всего вопрос: какие внутренние части организма могли быть пробиты пулей? Но этого вопроса не мог бы разрешить в данную минуту и лучший хирург, а тем более корреспондент. {460}

Он знал только одно, а именно, что необходимо предупредить местное воспаление и лихорадку, которую всегда вызывают опасные ранения, и надо было решить, к каким средствам прибегнуть.

Во всяком случае, что было настоятельно и неотложно необходимо, как это сознавал Гедеон Спилетт,— еще раз тщательно обмыть раны и перевязать их.

Он так и поступил; затем положил Герберта на левый бок и оставил его лежать в этом положении.

— Не надо его тревожить,— сказал Гедеон Спилетт,— так ему лежать лучше всего, теперь начнется нагноение ран на спине и на груди; ему необходим безусловный покой.

— Как? — воскликнул моряк.— Значит, мы его не перенесем в Гранитный дворец?

— Проклятие! — вскрикнул моряк, угрожая небу кулаком.

— Пенкрофф! — кротко обратился к нему Кир Смитт.

Гедеон Спилетт снова склонился над Гербертом и стал внимательно осматривать своего пациента. Мертвенная бледность сильно смущала корреспондента.

— Кир,— обратился он к инженеру,— я ведь не доктор. Я в тревоге и не знаю, что мне делать? Помогите мне, вы так богаты опытом, дайте совет.

— Прежде всего, не волнуйтесь, мой друг,— ответил Кир Смитт, пожимая ему руку.— Не теряйте хладнокровия или самообладания, думайте об одном только, как бы спасти Герберта, и действуйте.

Эти слова ободрили Гедеона Спилетта, он устыдился малодушия, охватившего его в минуту отчаяния, и снова возвратил себе, по крайней мере, внешнее спокойствие. Он сел возле постели, а Кир Смитт встал подле него. Пенкрофф разорвал свою рубашку и с лихорадочной поспешностью стал щипать корпию.

Гедеон Спилетт объяснил Киру Смитту, как он намерен поступить. Прежде всего он остановит кровотечение, но сами раны оставит открытыми, более того — он не даст им затянуться, что предоставит свободный выход через них гною, который будут выделять поврежденные внутри органы. {461}

Кир Смитт вполне с ним согласился, и они решили переменить повязки, но отнюдь не стягивать при этом краев ран. К счастью, раны оказались совершенно чистыми.

Теперь являлся вопрос: какими средствами они могут воспользоваться, чтобы задержать развитие воспалительного процесса, который должен был вскоре наступить и сопровождаться сильным повышением температуры?

Да, у них было под рукой такое средство. Они могли прибегнуть к компрессам из холодной воды, что считается современной медициной лучшим средством против воспалительного процесса, вызываемого раной.

Холодная вода, снимая жар, не растравляет раны, а к тому же это до того просто и дает такие хорошие результаты, что им пользуются даже в тех случаях, когда имеются налицо и другие средства.

Таким образом, Гедеон Спилетт и Кир Смитт, прибегнув к единственному, имевшемуся в их распоряжении средству, действовали, как лучшие хирурги. Несчастному юноше стали прикладывать на обе раны холодные компрессы, меняя их достаточно часто и следя все время за тем, чтобы они были вполне влажными.

Моряк тотчас же развел огонь в камине и стал рыться в шкафчиках, где хранились различные съестные припасы, в которых не было недостатка. Ему удалось найти кленовый сахар и различные лекарственные растения,— те самые, которые бедняга Герберт собирал около озера Гранта. Некоторые растения оказались весьма пригодными для раненого в виде настоя из них, который мог служить целебным и прохладительным питьем.

У Герберта началась лихорадка, и довольно сильная; он целый день и последующую ночь пролежал в сильном жару и в беспамятстве; жизнь несчастного юноши висела на волоске, и каждую минуту этот волосок мог порваться.

На следующий день, 12 ноября, Кир Смитт несколько успокоился; у него блеснула надежда на благополучный исход.

Герберт наконец пришел в сознание. Открыв глаза, он узнал Кира Смитта, Гедеона Спилетта и Пенкроффа. {462} Он даже произнес несколько слов. Однако он не помнил, что с ним случилось! Ему коротко рассказали о происшедшем, при этом Гедеон Спилетт умолял его лежать спокойно, не тревожиться и не волноваться, заявив, что раны его не опасны, их затянет в несколько дней без всяких последствий доя здоровья. Герберт не чувствовал почти никакой боли, и это надо приписать действию холодных компрессов, которые не дали развиться воспалительному процессу в поврежденных местах.

Ход болезни предвещал благоприятный исход. Рубцевание ран шло правильно, лихорадка не усиливалась, а, наоборот, жар значительно уменьшился; надежда не только на выздоровление, но и на то, что эти ужасные раны не повлекут за собой никаких серьезных последствий, возрастала.

И Пенкрофф в свою очередь оживал; надо ли добавлять, что он все время находился неотлучно у постели больного и не в качестве сестры милосердия, а безумно любящей матери, ухаживающей за своим больным сыном!

Когда Герберт, после того как пришел в сознание, заснул, моряк обратился к корреспонденту:

— Мистер Спилетт, скажите откровенно, надеетесь ли вы на его выздоровление? Повторите это мне еще раз.

— Да, он выздоровеет, я в этом теперь твердо уверен,— ответил Гедеон Спилетт,— рана, несомненно, весьма тяжелая, легкое пробито, но тем не менее смерть не грозит нашему Герберту.

— Услышь вас, Господи! — воскликнул с облегченным сердцем Пенкрофф.

И вот прошло двадцать четыре часа, в течение которых они находились в корале и были все время исключительно озабочены оказанием помощи Герберту. Они и не думали об опасности, которая им угрожала в случае возвращения каторжников, и не принимали никаких мер предосторожности.

Только когда Герберту стало лучше и он уснул, Кир Смитт и Гедеон, оставив Пенкроффа у постели раненого, стали решать, что им делать.

Прежде всего они решили тщательно осмотреть кораль. Айртона ни живым, ни мертвым они нигде не нашли. {463}

Быть может, несчастного захватили в корале и затем забрали к себе его прежние товарищи? Быть может, он вступил с ними в схватку и погиб. Последнее предположение не лишено было вероятности. Гедеон Спилетт, перелезая через ограду, заметил одного пирата, убегавшего во весь дух по южному склону горы Франклина, куда за ним тотчас же бросился Топ.

При осмотре кораля все оказалось в полном порядке, и нигде не было заметно следов разрушения. Двери хлевов оказались запертыми, благодаря чему скотина не покидала стойл. Не видно было также следов борьбы ни в самом жилище, ни внутри ограды кораля. Все ограничилось только тем, что исчезли некоторые съестные припасы, вероятно, взятые с собой на всякий случай Айртоном.

— Он, может быть, захвачен врасплох,— высказал свое предположение Кир Смитт.— А так как он наверное вступил с ними в борьбу, то, вероятно, его и убили.

— Да, я этого-то и опасаюсь,— ответил Гедеон Спилетт.— Я того мнения, что пираты решили укрепиться в корале, где всего было в изобилии, но мы им в этом помешали. Очевидно, что в то время, когда мы подошли к коралю, в ту минуту в нем живого или мертвого Айртона уже не было.

— Надо обыскать лес,— сказал Кир Смитт,— и очистить остров от этих негодяев. Пенкрофф, оказывается, был прав, говоря, что этих людей надо преследовать, как хищных животных. Если бы мы тогда последовали его совету, то избежали бы больших несчастий.

— Да, это так,— ответил Гедеон Спилетт,— зато теперь вы уже вправе не щадить их.

— В настоящую минуту мы ничего не можем предпринять,— сказал инженер,— мы должны здесь оставаться безотлучно, пока не перенесем Герберта в Гранитный дворец.

— А если он встревожится нашим долгим отсутствием и вздумает прийти сюда?

— Надо, чтобы он не покидал Гранитного дворца,— ответил с живостью инженер,— иначе его убьют по дороге! {464}

— Но как это сделать? — сказал Гедеон Спилетт,— он, наверное, пойдет нас разыскивать.

— Если бы телеграф действовал, его можно было бы предупредить. Идти к нему мы не можем, оставить Пенкроффа и Герберта одних немыслимо. Вот что — я пойду один в Гранитный дворец.

— Нет, нет, Кир,— воскликнул корреспондент,— вы не должны рисковать собой. К тому же ваша смелость, храбрость пользы не принесут, вас подстрелят из-за угла; и что же в результате? Нам придется перенести вместо одного, два несчастья.

— Но как же быть с Набом,— возразил инженер,— Неужели нет средства предупредить его?

Взор инженера нечаянно упал на Топа, который, виляя хвостом, вертелся тут же.

— Топ! — крикнул Кир Смитт. Собака бросилась к хозяину.

— Да, Топ может отправиться в Гранитный дворец,— сказал Гедеон Спилетт, понявший мысль инженера.— Топ пройдет там, где нам нельзя и думать пройти. Он отнесет записку в Гранитный дворец и оттуда вернется с ответом.

Гедеон Спилетт быстро вырвал листок из своей записной книжки и написал на нем:

„Герберт ранен. Мы в корале. Будь настороже, не выходи из Гранитного дворца. Не показались ли пираты в окрестностях? Ответ через Топа”.

В этой лаконичной записке содержалось все, что нужно было знать Набу, и в то же время и то, что надо было от него узнать. Записка была свернута и привязана к ошейнику Топа.

— Топ, хороший Топ,— обратился к собаке инженер, лаская ее,— Наб, Наб, Топ! Наб! Иди, иди!

Дорога Топу была знакома, и менее чем через полчаса он мог быть в Гранитном дворце. Ему не опасны были никакие засады, и там, где ни инженер, ни корреспондент не могли пробраться, собака могла пробежать незаметно, укрываясь в высокой траве в поле или в кустарниках на лесной опушке.

— Наб! Топ, Наб! — повторил он еще раз, указывая рукою по направлению к Гранитному дворцу. {465}

Топ понял, что от него хотели; он бросился вперед и вскоре скрылся из виду.

— Да, и это верное животное вернется назад,— добавил инженер.

— Через час Топ может быть здесь, надо ждать его возвращения.

Они снова затворили ворота и направились к домику, где лежал Герберт и спал крепким сном. Пенкрофф сидел около него и менял компрессы. Гедеон Спилетт, видя, что его помощь не нужна, стал готовить легкий обед, но в то же время и зорко следил за той частью кораля, которая примыкала к Франклиновой горе, откуда можно было ожидать нападения.

Корреспондент и инженер ожидали возвращения Топа не без тревоги. Не было еще одиннадцати часов, когда оба они, с карабинами в руках, уже стояли у ворот, поджидая Топа.

Прошло десять минут, как вдруг послышался лай, и вслед за тем раздался выстрел.

Инженер отворил ворота и, увидев на расстоянии ста шагов еще не рассеявшийся дым, выстрелил в этом направлении.

В ту же минуту Топ вскочил в ворота, которые немедленно за ним притворили.

— Топ! Топ! — вскрикнул инженер, хватая обеими руками большую голову собаки.

Инженер взял записку, привязанную к ошейнику собаки, и прочел написанные крупным почерком Наба следующие слова:

„Пиратов в окрестностях Гранитного дворца нет. Я никуда не выйду. Бедный мистер Герберт!”

ГЛАВА VIII

Пираты в окрестностях короля.— Временное помещение.— Продол-жение лечения Герберта.— Первые радости Пенкроффа.— Воспоминания о прошлом.— Что ожидает их в будущем.— Мысли Кира Смитта по этому поводу.

Итак, пираты находились здесь, рассчитывали, по-видимому, перестрелять всех поселенцев поодиночке. Другого выхода не было, как в свою очередь перестрелять их как хищных животных.

Однако необходимо было принять всяческие меры предосторожности, так как эти люди имели превосходство в обстановке; они могли видеть поселенцев, будучи сами скрыты от них, могли предпринять скрытное нападение, не подвергаясь тому же в свою очередь.

Кир Смитт решил прожить некоторое время в ко-рале, где имелось достаточное количество необходимых для жизни запасов на довольно продолжительное время; пираты, испуганные неожиданным появлением людей, не успели ничего разграбить. По всей вероятности, как объяснял Гедеон Спилетт, положение дела было такое. Все шесть каторжников, высадившись на остров, отправились вдоль южного берега. Они обогнули Змеиный полуостров, но, не желая углубляться в неизвестные дремучие леса Дальнего Запада, дошли только до устья ручья Водопада. Отсюда, следуя по правому берегу, они добрались до первых уступов горы Франклина, где, вероятно, стали искать какого-нибудь убежища и набрели на кораль.

Так как Айртон в это время находился в Гранитном дворце, то ничто им не помешало проникнуть в его жилище. Затем, когда Айртон возвратился, они на него напали и, пользуясь своим численным превосходством, конечно, одолели его... Остальное не требует объяснения.

Теперь, хотя каторжников осталось пятеро, но они были хорошо вооружены и укрылись в лесу. Предпринять на них нападение, значит подвергнуть себя риску быть застреленными из-за дерева, не имея в то же время ни возможности отвечать им тем же, ни укрыться где-либо в лесу.

— Выжидать! Нет другого выхода,— повторял не раз Кир Смитт.— Когда Герберт выздоровеет, тогда {467} мы устроим облаву и расправимся с ними. Это войдет в программу нашей большой экспедиции, одновременно...

— С розыском нашего таинственного покровителя,— продолжал Гедеон Спилетт.— Ах, надо признаться, любезный Кир Смитт, что в настоящем случае он не оказал нам покровительства, и именно тогда, когда оно было всего необходимее.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил корреспондент.

— Что неизвестно, находимся ли мы в самом худшем положении, мой любезный Спилетт, и, быть может, его могущественная помощь будет еще иметь место. Но дело не в этом! Прежде всего — здоровье Герберта.

Это была самая тяжелая работа для поселенцев. Прошло несколько дней, и, к счастью, здоровье бедного юноши не ухудшалось; этого было достаточно для такого относительно опасного ранения. Холодные компрессы остановили воспалительный процесс в том смысле, что не дали ему развиться. Корреспондент приписывал отчасти целительному свойству воды то, что в ней содержался незначительный процент серы, способствующей рубцеванию ранок. Гной выделялся далеко уже не так обильно, и благодаря заботливому уходу поселенцев, Герберт возвращался к жизни, и лихорадка стала ослабевать. Его продолжали держать на строгой диете, почему он должен был сильно ослабеть, но абсолютный покой оказывал благотворное влияние.

Кир Смитт, Гедеон Спилетт и Пенкрофф весьма скоро научились перевязывать раны. Все найденное в доме белье пошло на бинты и корпию. На тщательно промытые раны сперва накладывали корпию, а затем компрессы и завязывали так, чтобы не вызвать застоя крови в том месте, где наложена повязка, и не вызвать этим воспаления.

Гедеон Спилетт делал перевязки с изумительным искусством. Он не раз говорил товарищам, что хорошая операция не редкость, а редкость хорошая перевязка — от последней зависит ход заживления раны.

По прошествии десяти дней, а именно 22 ноября, {468} Герберту стало заметно лучше. Он стал принимать пищу. Щеки его покрылись легким румянцем, и он с приветливой улыбкой смотрел на ухаживающих за ним друзей. Несмотря на настоятельные протесты Пенкроффа, он стал разговаривать.

Моряк, чтобы не дать юноше разговаривать, старался без умолку болтать, рассказывая больному самые невероятные истории.

Герберт, между прочим, спросил моряка об Айр-тоне; юношу удивляло, что он столько времени не видит его.

Пенкрофф, из опасения огорчить Герберта, не сказал ему правды, а ответил, что Айртон ушел в Гранитный дворец, чтобы защищать его вместе с Набом.

— Да,— говорил моряк,— эти пираты такого сорта джентльмены, что не заслуживают ни малейшего снисхождения! А мистер Смитт хотел действовать на них добротою. Я им покажу эту доброту в виде пули крупного калибра.

— Нет, милое дитя,— ответил моряк,— но мы их найдем. И когда вы выздоровеете, тогда мы посмотрим, как эти мерзавцы, нападающие сзади, осмелятся встретить нас лицом к лицу.

— Э, пустяки, силы не сразу возвращаются, а постепенно. Что за важность, что-пуля пробила грудь! Сущий пустяк. Со мною хуже было, а все-таки остался не только жив, но и совершенно здоров.

Состояние здоровья Герберта, по-видимому, не представляло никакой опасности. Но тем не менее у поселенцев закрадывался страх, что пуля все же могла остаться в теле, и, быть может, ногу или руку юноши придется ампутировать.

— Нет,— говорил не раз Гедеон Спилетт,— я не могу без содрогания об этом думать.

— А если, действительно, пришлось бы прибегнуть к операции,— спросил однажды Кир Смитт корреспондента,— неужели вы бы не решились ее произвести.

— Нет, Кир,— ответил Гедеон Спилетт,— и да избавит нас Господь от этой необходимости.

Итак, поселенцы на этот раз вышли победителями из почти безвыходного положения, благодаря тому, {469} что обладали всесторонними знаниями и не теряли даже в самые критические минуты присущего им самообладания. Но, быть может, наступит время, когда все их знания и их самообладание не в состоянии будут оказать нужную помощь? Они совершенно одни на всем острове. Люди не могут жить без общества, они друг другу необходимы. Кир Смитт это прекрасно сознавал и не раз задавал себе вопрос: что с ними будет, если они будут поставлены в обстоятельства, с которыми не в состоянии будут справиться собственными силами?

Ему казалось, что для него и его товарищей наступит период бедствий. В продолжение этих двух с половиной лет, что они живут на острове, судьба им благоволила. Остров доставлял им в изобилии разнообразные минералы, плоды растительного и животного царства, природа была щедра, и они обладали знанием, которое сумели приложить. Помимо того, в тех случаях, когда они оказывались бессильными, им на помощь являлось таинственное существо. Однако это вмешательство нельзя считать нормальным явлением, и оно, как случайность, должно было рано или поздно прекратиться.

Короче говоря, Кир Смитт считал, что судьба, столь благоволившая им, покидает их.

И действительно, появление пиратского брига в водах острова нарушило спокойное течение их жизни. И если пираты таким чудесным образом и уничтожены, то все-таки шестеро из них избегли катастрофы. Они благополучно высадились на берег, и пятеро продолжают укрываться где-то на острове.

Айртон, вне сомнения, убит этими разбойниками, которые вооружены огнестрельным оружием и чуть ли не смертельно ранили Герберта. „Не первые ли это удары судьбы?” — спрашивал себя инженер. Тот же вопрос он часто задавал и корреспонденту, которому также казалось, что таинственное существо их покинуло, и с этой поры начинается ряд бедствий.

Гедеон Спилетт высказал мнение, что таинственный покровитель, как всякий смертный, покинул этот мир навсегда.

На все эти вопросы дать определенного ответа было нельзя, однако это ничуть не заставляло инженера и его товарищей опускать руки. Наоборот! Они {470} всем этим невзгодам смотрели прямо в глаза, анализировали свое положение, ища выхода из затруднений, не страшились будущего и решили, что если судьба обрекла их на гибель, то они будут бороться до последней минуты.

ГЛАВА IX

От Наба нет известий.— Непринятые предложения Пенкроффа и корреспондента.— Вылазки Гедеона Спилетта.— Лоскуток сукна.— Гонец.— Поспешный ответ.— Прибытие на плато Далекого Вида.

Герберт постепенно выздоравливал. Единственным желанием поселенцев в настоящее время было, чтобы состояние здоровья больного позволяло перенести его в Гранитный дворец. Как ни хорошо было устроено и снабжено всем необходимым жилище в корале, но оно не давало удобств Гранитного дворца.

Помимо того, домик Айртона не гарантировал безопасности, и его жители, несмотря на их бдительность, рисковали попасть под выстрелы каторжников. Там же, напротив, в этой несокрушимой и неприступной гранитной крепости им нечего было опасаться, и всякая попытка к нападению со стороны пиратов была бы безуспешна. Таким образом, поселенцам приходилось ждать того дня, когда можно будет перенести Герберта без опасения растревожить его раны, и они занялись подготовкой к этому, несмотря на то, что сообщение через лес Жакамар было весьма затруднительно.

Известий от Наба не поступало, но это нисколько их не беспокоило. Отважный негр имел прекрасное прикрытие в Гранитном дворце, и пиратам не удалось бы захватить его врасплох. Топа больше не посылали, ни к чему было подвергать верного пса риску быть подстреленным и таким образом лишиться такого помощника.

Итак, приходилось ждать, несмотря на то, что {471} поселенцы рвались в Гранитный дворец. Инженеру было очень досадно, что их силы разъединены, как раз в самое нужное время. С исчезновением Айртона их было всего, считая Наба, четверо против пяти,— Герберта не приходилось считать, что очень огорчало юношу, который сознавал, в какое затруднительное положение поставила поселенцев его болезнь.

Вопрос, как действовать при данных обстоятельствах против разбойников, был поставлен 29 ноября Киром Смиттом, Гедеоном Спилеттом и Пенкроффом в то время, когда Герберт заснул крепким сном.

— Друзья мои,— сказал корреспондент после обсуждения способа войти в сношения с Набом,— я думаю, как и вы, что отправиться в дорогу из кораля в Гранитный дворец, значит рисковать попасть под выстрелы этих каторжников, не имея возможности на них ответить. Не лучше ли будет устроить нам теперь же настоящую охоту на этих презренных и коварных тварей?

— Это то, о чем я мечтаю,— ответил Пенкрофф.— Полагаю, что нас не застращает какая-нибудь пуля, и что касается меня лично, то я, по первому слову мистера Кира, охотно брошусь в лес. Черт возьми! Одна жизнь стоит другой жизни.

— Но приходится ведь одному подвергаться нападению пятерых! — заметил инженер.

— Я иду вместе с Пенкроффом,— заявил корреспондент,— а вдвоем и притом хорошо вооруженные, в сопровождении Топа...

— Любезный Спилетт, и вы, Пенкрофф, обсудим все это хладнокровно,— возразил Кир Смитт.— Если бы эти каторжники находились в каком-нибудь определенном месте на острове — все дело заключалось бы в нападении на них; тогда я понимаю, что не перед чем останавливаться, и их обязательно надо атаковать. Но, повторяю вам, мы находимся в таком положении, что сами первые, подвергнемся их выстрелам из-за прикрытия.

— Э, мистер Кир! — воскликнул Пенкрофф.— Не каждая пуля летит туда, куда предназначена.

— Пуля, предназначенная Герберту, не заблудилась,— возразил инженер.— Затем заметьте, что если вы двое покинете кораль, то мне придется одному его защищать. Можете ли вы ручаться, что пираты {472} не увидят, как вы отсюда уйдете. Они и вас не пропустят, а затем немедля нападут на кораль, зная, что здесь всего один человек и к тому же при больном юноше.

— Вы правы, мистер Кир! — ответил Пенкрофф, сдерживая злобу, которая клокотала в его груди.— Да, вы правы. Понятно, они тотчас же нападут на кораль, они знают, что здесь есть много запасов. Вам одному против них не продержаться! Ах, если бы мы находились в Гранитном дворце!

— Если бы мы находились там,— ответил инженер,— положение наше было бы совершенно иное. Тогда бы я не опасался оставить Герберта с кем-либо из вас, а трое остальных отправились бы в лес разыскивать пиратов. Но мы находимся в корале, нам надо здесь оставаться до того момента, пока не представится возможность его покинуть всем вместе.

Нельзя было ничего возразить против доводов инженера, и товарищи последовали его совету.

— Если бы только с нами был Айртон,— воскликнул Гедеон Спилетт.— Бедняга! Ненадолго возвратился он к честной жизни!

— Если он умер,— заметил каким-то особенным тоном Пенкрофф.

— А вы, Пенкрофф, надеетесь, что эти негодяи его пощадили? — спросил Гедеон Спилетт.

— Как! Вы полагаете, что Айртон, встретив своих прежних сотоварищей, забыл все, что мы для него сделали.

— Почем знать? — ответил моряк, не задумываясь высказать это ужасное предположение.

— Пенкрофф,— обратился к нему инженер, взяв его за руку,— вы высказываете мрачное подозрение и вы глубоко меня огорчите, если будете продолжать его высказывать. Я ручаюсь за верность Айртона.

— И я так же,— поспешил заявить корреспондент.

— Да, да, я не прав, мистер Кир,— ответил моряк.— Эта скверная мысль залезла мне в голову, и я не имею для того никаких оснований. Но что вы сделаете, когда я потерял голову! Это заключение в корале приводит меня в ужасное состояние, которого я никогда не испытывал.

— Имейте терпение, Пенкрофф! — ответил {473} инженер.— За какое время полагаете вы, любезный Спилетт, Герберт оправится настолько, что можно будет перенести его в Гранитный дворец?

— Трудно на это ответить, Кир,— отвечал Гедеон Спилетт,— так как малейшая неосторожность может иметь весьма пагубные последствия. До сих пор выздоровление идет неплохо, и я надеюсь, что дней через восемь он достаточно окрепнет.

Восемь дней! Это значит, что возвращение в Гранитный дворец могло состояться не раньше чем в первых числах декабря.

И в это время кончалась весна и наступало лето. Погода стояла прекрасная, хотя и началась сильная жара. Леса были в полном цвету, наступала пора жатвы. Таким образом с возвращением в Гранитный дворец приходилось тотчас же приступать к тяжелым полевым работам.

Весьма понятно, что невольное пребывание в ко-рале сильно тяготило поселенцев. Если они и должны были подчиниться необходимости, то нельзя сказать, что переносили это терпеливо.

Два раза корреспондент решался выйти на дорогу и обойти вокруг изгороди в сопровождении Топа... Вооруженный карабином Гедеон Спилетт был каждую минуту готов на неожиданную встречу.

В первый раз он никого не встретил и ничего не заметил подозрительного. Собака, наверное, предупредила бы его об опасности, а так как Топ молчал, значит, вблизи не было ничего опасного, по крайней мере, в данную минуту и, вероятно, каторжники перебрались в другую часть острова.

Около 27 ноября, когда Гедеон Спилетт отправился на вторую прогулку и углубился в лес, отойдя от кораля на четверть мили, Топ стал беспокоиться, видимо, разыскал чьи-то следы.

Гедеон Спилетт пошел за Топом, подбодряя его, все время держась настороже, имея ружье наготове и укрываясь по возможности за деревьями. Впрочем, он не предполагал, что Топ напал на человеческие следы, так как тогда собака начинала глухо ворчать и потихоньку лаять, в данном же случае она бежала молча, обнюхивая траву.

Так прошло около пяти минут. Топ шел вперед, корреспондент осторожно следовал за ним. Вдруг {474} собака бросилась в кусты и, выскочив оттуда, подбежала к Спилетту, держа в зубах клочек сукна.

Это оказался запачканный в грязи лоскуток от разорванной во время борьбы одежды. Гедеона Спилетта так поразила эта находка, что он сейчас же решил вернуться в кораль.

Здесь он, инженер и моряк внимательно рассмотрели лоскуток и убедились, что это клочок от куртки Айртона, лоскут того самого сукна или „линкольнско-го фетра”, который выделывался исключительно на суконной фабрике острова Линкольн.

— Вот вам доказательство, Пенкрофф,— обратился к нему Кир Смитт,— что Айртон вступил в борьбу с каторжниками и, конечно, должен был уступить силе. Надеюсь, что теперь вы его не будете считать изменником?

— Я вам заявил уже, мистер Кир,— ответил моряк,— что совершенно отказался от такой гнусной мысли. Я в то время, черт знает, в каком был состоянии. Однако, эта ваша находка может привести нас к такому заключению...

— А к такому, что пираты не убивали Айртона в корале. И, может быть, он жив до сих пор.

— Я с вами согласен,— ответил инженер, погрузившись в раздумье.

Находка, действительно, подавала надежду, что Айртон жив. Вероятно, пираты захватили его врасплох, и он пал под пулями злодеев так же, как Герберт. Но если пираты не убили его в первую минуту и увели с собой живым в другую часть острова, то вполне возможно, что он и до сих пор у них в плену. Вполне возможно, что кто-либо из этих каторжников узнал в нем своего прежнего атамана, Бена Джойса. Если это так, то понятно, почему Айртон не убит. Пираты рассчитывают привлечь его на свою сторону — он для них неоценимая находка.

— Во всяком случае,— заметил Гедеон Спилетт,— если Айртону посчастливится бежать, он отправится прямо в Гранитный дворец. Он ведь не знает, что случилось с Гербертом и что мы заперлись в корале.

— О, как бы я желал, чтобы он был в Гранитном дворце,— воскликнул Пенкрофф,— и мы бы с ним вместе! Положим, что эти негодяи с нами здесь ничего {475} не сделают, но они могут разорить наш птичник и повредить поля.

Пенкрофф сделался в душе настоящим фермером и сильно дорожил всем, что касалось сельского хозяйства.

Однако надо заметить, что более всего желал скорее возвратиться в Гранитный дворец раненый Герберт; он вполне сознавал, как необходимо было присутствие там всех поселенцев и что только своею болезнью он задерживает их в корале. Он уговаривал их покинуть кораль, уверяя, что в состоянии перебраться в Гранитный дворец и что там, в своей комнате, на свежем морском воздухе, быстрее поправится. Но его товарищи опасались, как бы затянувшиеся раны Герберта снова не раскрылись во время переезда, и на это не соглашались.

Однако неожиданный случай заставил Кира Смит-та и его товарищей уступить просьбам юноши, хотя они далеко не были уверены, что переезд пройдет благополучно для раненого.

Это случилось 28 ноября. Был седьмой час утра. Поселенцы беседовали в комнате Герберта, как вдруг раздался лай Топа.

Кир Смитт, Пенкрофф и Гедеон Спилетт схватились за ружья, которые были постоянно заряжены, и вышли из дому.

Топ, добежав до ограды, стал прыгать, продолжая лаять, но, видимо, от радости.

Едва поселенцы обменялись этими восклицаниями, как кто-то перескочил через палисадник и очутился в ограде кораля.

Это был Юп, любимец Юп, которому Топ устроил такую радостную встречу.

— Это Наб его к нам послал! — сказал корреспондент.

— В таком случае, он принес нам известие,— заметил Кир Смитт.

Пенкрофф бросился к орангутангу. Очевидно, если {476} Набу надо было сообщить что-либо особо важное своему господину, то более надежного и быстрого гонца он и не мог бы найти. Юп мог пройти там, где было невозможно пройти не только поселенцам, но и Топу.

Кир Смитт не ошибся. На шее Юпа висел маленький мешочек, в котором лежала записка Наба.

Трудно передать то тяжелое чувство безнадежности, которое вызвала в Кире Смитте и в его товарищах следующего содержания записка:

„Пятница, 6 часов утра. Плато овладели пираты.— Наб”.

Поселенцы взглянули друг на друга, не произнося ни одного слова, и возвратились в домик Айртона. Что они должны были предпринять? Пираты-каторжники завладели плато,— это значит грабеж, разрушение, разорение!

Герберт по одному виду инженера, корреспондента и моряка сразу понял, что положение сильно ухудшилось, а когда увидел входящего вслед за ними Юпа, у него не оставалось сомнения, что Гранитному дворцу угрожает большая опасность.

— Мистер Кир,— воскликнул он,— я хочу отправиться в Гранитный дворец! Я вынесу это путешествие! Я хочу отправиться!

Гедеон Спилетт подошел к нему и, посмотрев на него, сказал:

Вопрос о том, перенести ли Герберта на носилках или перевезти его в тележке, был немедленно решен, причем предпочтение отдали тележке; перенос на носилках, хотя был бы и покойнее для раненого, но для этого необходимо было два носильщика, а так как ожидалось нападение по дороге пиратов, то лишаться двух бойцов было, по меньшей мере, нерасчетливо.

Пенкрофф запряг в тележку пару онагров. На нее положили матрасы и на них уложили возможно удобнее Герберта.

Погода была чудная. Сквозь листву деревьев пробивались яркие лучи солнца.

— Заряжены ли ружья? — спросил Кир Смитт. Ружья поселенцев были заряжены. Инженер и {477} моряк были вооружены двустволками, а Гедеон Спилетт карабином.

— А, мистер Кир, прошу не беспокойтесь,— ответил юноша,— я не умру в дороге.

Произнося эти слова, он собрал все свои силы, по-видимому, готовые угаснуть, и принял бодрый вид.

Сердце у инженера болезненно сжалось. Он колебался подать знак к отправлению в путь, но, опасаясь, что возвращение в дом Айртона сильно опечалит юношу и дурно отразится на его здоровье, громко и решительно крикнул:

Ворота кораля были открыты. Юп и Топ бросились бежать вперед. Тележка, запряженная онаграми и управляемая Пенкроффом, медленно покатилась по лесу.

Конечно, было бы безопаснее выбрать другую дорогу, а не ту, которая вела прямо из кораля в Гранитный дворец, но это не зависило от поселенцев, так как пробираться с телегой лесом не было возможности.

Кир Смитт и Гедеон Спилетт шли по обеим сторонам дороги, готовые каждую минуту отразить нападение. Надо было полагать, что пираты находятся на плато Далекого Вида. Записка Наба, несомненно, была написана и отправлена в то время, когда он только что заметил их появление. Она была помечена 6 часами утра, и прыткий орангутанг, не раз посещавший кораль, легко мог совершить этот переход в пять миль за три четверти часа. Следовательно, дорога в настоящее время была безопасна, а если и придется встретиться с пиратами, то неподалеку от Гранитного дворца.

Впрочем, все это были одни предположения, и поселенцы все время держались настороже. Топ и Юп рыскали по сторонам в качестве разведчиков, но никаких признаков тревоги не проявляли. За час поселенцы прошли четыре мили.

Дорога была пустынна, как и вся эта часть леса Жакамар, находящаяся между рекой Милосердия и озером. Вокруг царила тишина.

Поселенцы уже приближались к плато. Пройдя еще милю, они должны были увидеть мостик на {478} Глицериновом ручье. Кир Смитт был уверен, что мостик опущен, так как пираты хоть и перешли его, но не подняли из предосторожности, на случай отступления. Вскоре через просеку леса стало видно море. Вдруг Пенкрофф остановил онагров.

И рукой он указал на густой дым, поднимавшийся от мельницы, конюшен и птичьего двора.

Поселенцы его окликнули. Он их услышал и бросился к ним.

Каторжники всего полчаса как покинули плато, произведя на нем опустошение.

— А, это вы, мистер Герберт! — воскликнул радостно Наб, подбежав к телеге.

Раненый юноша ничего не ответил; он лежал без чувств.

ГЛАВА X

Герберт перенесен в Гранитный дворец.— Наб рассказывает, что произошло.— Посещение плато Киром Смиттом.— Разрушение и грабеж.— Поселенцы не могут вылечить Герберта.— Кора ивы.— Изнурительная лихорадка.— Топ снова начинает тревожно лаять.

Пираты, опасности, угрожавшие Гранитному дворцу, развалины, покрывавшие плато,— все это было забыто. Состояние здоровья Герберта всецело привлекло внимание и заботы поселенцев. Выдержит ли больной переезд в телеге без повреждения еще не заживших внутренних органов? Корреспондент ничего не мог сказать, он, как и его товарищи, был в отчаянии.

Телега подъехала к тому месту, где река делает крутой поворот. Здесь поселенцы устроили из ветвей носилки и уложили на них матрас, на который положили Герберта, все еще не приходившего в сознание. Спустя десять минут, Кир Смитт, Гедеон Спилетт {479} и Пенкрофф находились уже у подошвы гранитной стены, поручив Набу отвести онагров с телегой на плато Далекого Вида.

Подъемная машина приведена была в действие, и Герберт вскоре уже лежал на своей кушетке в Гранитном дворце.

Благодаря стараниям привести больного в чувство, он пришел в себя и открыл глаза. Увидев, что находится в своей комнате, он улыбнулся, но был настолько слаб, что едва мог прошептать несколько слов.

Гедеон Спилетт осмотрел его раны. Они еще не зажили, и можно было опасаться, чтобы они не раскрылись; что же касается общего состояния здоровья раненого, то оно, по-видимому, ухудшилось, и никто из поселенцев не умел это объяснить.

Юноша вскоре заснул, но тревожным, лихорадочным сном. Корреспондент и моряк остались сидеть подае его постели.

Тем временем Кир Смитт рассказывал Набу обо всем происшедшем в корале, а Наб в свою очередь сообщил своему хозяину о событиях, театром которых служило плато.

Оказалось, что только в прошлую ночь неожиданно появились пираты на лесной опушке, близ Глицеринового ручья. Наб, находившийся в это время у птичьего двора, увидев каторжников, бросился к мосту и подстрелил одного из них, который собирался переправиться через ручей. Наб оговорился, что ввиду темной ночи и поспешного выстрела он не уверен, что пуля ранила его; весьма возможно, что он промахнулся. Наб, сознавая, что бесполезно ему одному сопротивляться против пятерых разбойников, убежал в Гранитный дворец, так как здесь находился в полной безопасности, пока пираты хозяйничали на плато.

Что было делать дальше? Какие принять меры, чтобы не дать пиратам разгромить плато Далекого Вида? Каким образом дать знать Киру Смитту о нашествии. Тут ему пришла счастливая мысль послать Юпа, который благополучно справился с этой задачей и привел поселенцев к Гранитному дворцу вскоре после того, как каторжники оставили плато.

Когда Наб кончил рассказ, Гедеон Спилетт вместе с Пенкроффом остался в Гранитном дворце у постели больного Герберта, а тем временем Кир Смитт с {480} Набом отправился осмотреть, какие разорения и опустошения произведены пиратами на плато Далекого Вида.

Подойдя к устью реки Милосердия, они стали медленно продвигаться по левому берегу на плато. Здесь пока нигде не было заметно никаких следов пребывания пиратов; на другом берегу, покрытом густым лесом, тоже не было замечено ничего подозрительного.

Инженер дал этому такое объяснение: вероятно, пираты, узнав о возвращении поселенцев в Гранитный дворец, углубились в лес Жакамар; или же они непосредственно после разгрома ушли туда, и до сих пор еще не знают о возвращении поселенцев.

В первом случае они возвратятся в свое убежище, где будут выжидать удобного момента для нападения на колонистов.

Во втором случае они должны напасть на кораль, который теперь никто не защищает, и где могут легко воспользоваться добычей.

Как в том, так и в другом случае следует их опередить и не дать им осуществить своего плана, но любая попытка находилась всецело в зависимости от состояния здоровья Герберта. Число поселенцев было и само по себе невелико, а теперь, при необходимости ухаживать за больным Гербертом, нечего было и думать предпринимать экспедицию внутрь острова, чтобы очистить его от пиратов.

Инженер и Наб взобрались на плато. Взорам их представилась картина полного разрушения. Поле было вытоптано, и хлебные колосья, начинавшие созревать, были примяты. Огород перерыт. К счастью, в Гранитном дворце хранился достаточный запас семян и овощей, благодаря чему являлась возможность посеять и посадить все заново.

Что же касается мельницы, строений птичьего и скотного дворов, конюшни, где стояли онагры,— то все это было сожжено дотла. Испуганные животные бродили по плато, домашняя птица, укрывавшаяся во время пожара у озера Гранта, возвратилась на свои места и рылась в земле, отыскивая корм. Нужно было все строить заново.

Лицо инженера было бледнее обыкновенного, оно выражало его гнев, который он едва мог сдерживать; {481} однако он не произнес ни одного слова. В последний раз он окинул взором опустошенные поля, продолжавшие дымиться развалины построек и молчаливо возвратился в Гранитный дворец.

Следовавшие за этим дни были самые печальные, какие только приходилось поселенцам проводить на острове Линкольн. Силы Герберта заметно слабели. По-видимому, у него начиналась какая-то тяжелая болезнь, вероятно, вследствие перенесенного глубокого потрясения. Гедеон Спилетт предчувствовал, что наступит час, когда его далеко не достаточные познания в медицине уже не помогут.

Состояние больного Герберта действительно внушало опасение; он все время находился в забытье или бредил. Хотя у поселенцев и был достаточный запас разных лекарственных растений, но они, не зная, какими из них и как пользоваться, ограничились приготовлением только прохладительного питья. Лихорадка еще не была особенно сильна, но припадки уже стали повторяться регулярно.

Гедеон Спилетт окончательно поставил диагноз только 1 декабря. Беднягу Герберта, у которого покровы лица приняли восковой вид, в этот день схватил сильный лихорадочный пароксизм, закончившийся ознобом. Пульс был весьма слаб, с частыми перебоями; кожа стала необычайно суха, и при этом он чувствовал непомерную жажду. После озноба снова начался жар; лицо пылало, вся кожа покраснела, пульс участился; вслед за тем выступил обильный пот, после которого пароксизм, продолжавшийся пять часов, покинул больного.

Гедеон Спилетт с этого момента не отходил от постели Герберта. Юноша, как верно определил корреспондент, заболел перемежающейся лихорадкой. Болезнь необходимо было остановить в самом начале, так как в противном случае грозила неминуемая смерть.

— А чтобы остановить болезнь,— заявил Гедеон Спилетт Киру Смитту,— необходимо прибегнуть к противолихорадочному средству.

— К противолихорадочному средству,— повторил, размышляя, инженер,— но у нас нет ни хинной коры, ни сернокислого хинина.

— Нет,— ответил Гедеон Спилетт,— но на берегу {482} озера растут ивы, а ивовая кора может заменить хинин.

— Попробуем, не теряя ни минуты! — воскликнул радостно инженер.

Действительно, ивовая кора точно так же, как кора индейского каштана, листья остролистника, змеиная трава и некоторые другие, могут заменить хинин. Очевидно, надо было воспользоваться этим суррогатом хинина, хотя он и не имеет точно такого действия, как хинин в чистом виде, а извлечь из ивовой коры салицин поселенцы не имели средств.

Кир Смитт сам отправился к озеру, где росли ивы, и вырезал несколько кусков коры со ствола черной ивы. Принеся домой, он высушил их на огне, затем истер в порошок, который в тот же вечер и был принят внутрь Гербертом.

Ночь прошла спокойнее, больной бредил, но на другой день пароксизма не было.

У Пенкроффа воскресла надежда, но Гедеон Спилетт видел, что опасность еще не миновала. Он понимал, что по первому пароксизму нельзя судить, какой исход примет болезнь; наконец, пароксизмы могли повторяться не каждый день, а через день, что часто наблюдается у болеющих перемежающейся лихорадкой. Надо было ждать следующего дня, и этого дня поселенцы ожидали с тревогой.

Корреспондент обратил внимание на то, что больной в этот день, хотя и не имел приступа лихорадки, но до того ослаб, что лежал пластом и жаловался на сильную головную боль. Затем, осмотрев больного, он сделал совершенно неожиданно другое открытие, сильно его испугавшее: у Герберта обнаружились приливы крови к печени, а также и к мозгу.

Это осложнение болезни Герберта сильно расстроило корреспондента, и он не знал, как помочь его выздоровлению. Отведя в сторону Кира, он ему заявил:

— Злокачественная лихорадка! — воскликнул Кир Смитт.— Быть может, вы ошибаетесь, Спилетт! Такая лихорадка не появляется сама по себе. Она вызывается заразой.

— Я не ошибаюсь,— ответил корреспондент,— Герберт, несомненно, заразился ею в болотах озера. У него {483} уже был первый пароксизм, вероятно, завтра последует второй, а за вторым — третий. Если нам не удастся предупредить третий приступ — Герберт погиб.

— Этого недостаточно,— ответил корреспондент,— слишком слабое средство. Если чем можно остановить приступ пароксизма, то только хинином.

К счастью, Пенкрофф не слышал этого разговора, иначе он сошел бы с ума.

Понятно, в каком душевном беспокойстве провели Кир Смитт и Гедеон Спилетт день 6 декабря и всю наступившую ночь.

На следующий день случился второй пароксизм, отличавшийся ужасной силой. Герберт чувствовал, что он умирает. Он протягивал свои ослабевшие руки то к Киру Смитту, то к Пенкроффу, то к Спилетту. Он не хотел умирать. Сцена была ужасающая. Пенкроффа пришлось удалить.

Пароксизм продолжался, как и в первый раз, пять часов. Стало очевидно, что третьего приступа Герберт не перенесет.

Наступила ночь — последняя ночь в жизни этого отважного, доброго, умного, развитого не по годам юноши, любимого всеми поселенцами. Единственного средства, которое было действен против болотной лихорадки, единственного лекарства, которое обеспечивало успешную борьбу с болезнью, не находилось на острове. В течение ночи с 7 на 8 декабря, больной ослабел еще более. Его печень была ужасно увеличена, а мозг воспален; он уже никого не узнавал.

Доживет ли он до завтра, до третьего, последнего пароксизма, который отнимал у него жизнь? Нет, никакой надежды не было! Силы были слишком подорваны, в промежутках ослабления пароксизма Герберт лежал, как труп.

Около трех часов утра Герберт как-то ужасно вскрикнул. Казалось, что приблизились последние минуты и началась агония. Наб, который сидел возле его постели, в испуге бросился в соседнюю комнату, где находились прочие поселенцы.

Все тотчас же вошли в комнату больного юноши и стали его, порывавшегося вскочить с постели, удерживать, в то же время Гедеон Спилетт взял его {484} за руки и пощупал пульс, который весьма медленно бился.

Было пять часов утра. Лучи восходящего солнца прокрались в комнаты Гранитного дворца. Наступал день, и это должен был быть последний день злосчастного, бедного Герберта.

Солнечный луч скользнул по столу, стоявшему возле постели. Вдруг Пенкрофф воскликнул, указывая на какой-то предмет, лежавший на столе.

Это была небольшая продолговатая коробочка, на крышке которой было написано:

ГЛАВА XI

Необъяснимая тайна.— Выздоровление Герберта.— Неисследованные части острова.— Приготовление к отъезду.— Первый день.— Ночь.— Второй день.— Каури.— Пара казуаров.— Следы в лесу.— Прибытие на мыс Рептилия.

Гедеон Спилетт взял коробочку и открыл ее. В ней находилось до двухсот гран белого порошка, который он попробовал на язык. Характерная горечь порошка указывала, что это хинин — столь драгоценный порошок, лучшее противолихорадочное средство.

Надо было, не теряя ни минуты, дать принять это чудодейственное лекарство, а затем уже можно было поговорить и о том, каким образом коробочка с хинином попала на стол в комнату Герберта.

Через несколько минут кофе был приготовлен Набом и подан корреспонденту. Последний растворил в чашке с тепловатой жидкостью около десяти граммов хинина и заставил Герберта принять эту микстуру.

Лекарство было дано вовремя, так как третий пароксизм еще не начинался.

Все значительно ободрились, большое значение в подъеме их духа играло это таинственное и благодетельное вмешательство, явившееся в столь критическую {485} минуту. Ведь никто из них до сей поры уже не надеялся, что юноша останется жив.

Спустя несколько часов Герберт заснул тихим, спокойным сном. Теперь поселенцы могли обсудить таинственное появление хинина. Вмешательство и могущество таинственного незнакомца теперь стало очевидным, как никогда. Но каким образом мог он ночью проникнуть в Гранитный дворец. Ответить на это никто не мог, и вообще сами действия этого доброго гения были так же таинственны и загадочны, как и его личность.

В течение этого дня Герберту давали сернокислый хинин через каждые три часа.

На следующий день в состоянии здоровья Герберта произошла значительная перемена к лучшему. Его, конечно, нелйзя было считать выздоровевшим, тем более, что приступы лихорадки возвращались, но в весьма слабой форме, причем надо заметить, что от них вообще избавиться очень трудно. Но юноша был окружен такими попечениями, что можно было смело надеяться на благоприятный исход болезни. К тому же спасительное средство было под руками, и, несомненно, недалеко тот, кто его доставил. Все поселенцы были исполнены надеждой.

И надежда их не обманула. Спустя десять дней, а именно с 20 декабря здоровье Герберта стало восстанавливаться. Он все еще был слаб и продолжал быть на строгой диете, но приступы лихорадки не повторялись. Милый юноша охотно подчинялся всем требованиям принятого способа лечения. Он так сильно желал жить!

Пенкрофф находился в таком же состоянии, как человек, которого вытащили из пропасти. Он буквально пьянел от радости. Когда моряк убедился, что третий пароксизм окончательно отстранен, он бросился к корреспонденту и чуть не задушил его в своих объятиях. С этой поры Пенкрофф называл корреспондента, не иначе, как „доктор Спилетт”.

— Надо найти настоящего доктора,— ответил Спилетт, намекая на того, кто доставил хинин.

— И найдем! — ответил уверенно моряк.-— И тогда, кто бы ни был этот человек, ему не миновать горячих объятий и поцелуев благодарного Пенкроффа!

Декабрь прошел, а с ним вместе канул в вечность {486} и 1867 год, столь тревожно пережитый поселенцами острова Линкольн. Новый, 1868, год начался прекрасной погодой; хотя солнечные лучи были слишком горячи, но температура воздуха ослаблялась свежим морским ветерком.

Здоровье Герберта значительно улучшилось. Он продолжал лежать в постели, которую переставили к одному из окон Гранитного дворца. Окно в продолжение дня оставалось открытым, и выздоравливающий полной грудью вдыхал укрепляющий морской воздух. У него появился аппетит, что заставило Наба изобретать особые блюда.

— Если бы всех больных так кормили,— заметил однажды радостно Пенкрофф,— всякий бы захотел быть больным.

В течение всего этого времени никто из поселенцев ни разу не встретил в окрестностях Гранитного двррод ни одйого из пиратов. Об Айртоне не было ни слуху ни духу. Только инженер и выздоравливающий юноша не теряли надежды, что он возвратится, остальные же члены колонии считали его погибшим. Впрочем, все это вскоре должно было выясниться. Было решено, что как только Герберт вполне окрепнет и станет ходить, то немедленно будет подготовлена экспедиция, которая должна принести важные результаты. Однако ждать приходилось не менее месяца, так как участие в экспедиции должен был принять весь состав колонии, имея в виду тот случай, что придется, быть может, вступить в схватку с пиратами.

Герберт поправлялся очень быстро. Все зловещие признаки исчезли, и раны совсем зажили.

В продолжение января все неотложные работы на плато Далекого Вида были окончены. Впрочем, все дело пока ограничилось уборкой или, лучше сказать, спасением того, что уцелело на полях и на огородах. Что же касается сожженных строений и мельницы, то постройку их поселенцы отложили до более удобного времени.

Выздоравливающий юноша начал вставать с постели во второй половине января. Он, благодаря своему крепкому сложению, не только поправился здоровьем, но и заметно мужал. Ему как раз исполнилось восемнадцать лет; он сильно вырос и обещал сделаться видным и красивым мужчиной. С этого времени его {487} выздоровление, требовавшее большого и внимательного ухода и строгого режима — доктор Спилетт был неумолим на этот счет,— шло правильным путем.

К концу января Герберт стал уже прогуливаться по площадке Далекого Вида и по морскому берегу. Морские купания, на которые он отправлялся в сопровождении Пенкроффа и Наба, принесли ему огромную пользу.

Когда Кир Смитт увидел, что его любимец совсем оправился, он счел возможным предпринять экспедицию и назначил день выступления на 15 февраля. Светлые ночи в эту пору на острове Линкольн весьма благоприятствовали предполагаемым исследованиям.

Как только был назначен день выступления, поселенцы занялись необходимыми приготовлениями к предстоящему путешествию.

Сборы были продолжительны, приходилось многим запастись на длительное время, так как поселенцы дали себе обет не возвращаться в Гранитный дворец, пока не найдут Айртона, не уничтожат пиратов и не разыщут того таинственного незнакомца, который явился их добрым гением.

До сих пор поселенцы исследовали, но не достаточно, восточное побережье начиная от мыса Коготь до мыса Челюсти, болото Турпанов, окрестности озера Гранта, леса Жакамар, между дорогой в кораль и рекой Милосердия, долину этой реки и Красного ручья и, наконец, незначительное пространство местности, прилегающей к подошве горы Франклина.

Нельзя сказать, чтобы поселенцы исследовали, а вернее — ознакомились до некоторой степени с побережьем бухты Вашингтона, иначе с южным берегом острова от мыса Коготь до мыса Рептилия с полуболотистой и лесистой береговой полосой на западе и с песчаными дюнами, которые занимали всю северную часть острова по обе стороны полуоткрытой пасти залива Акулы.

Но им совсем было неизвестно: все поросшее густым лесом большое пространство Змеиного полуострова; они ни разу не принимались за исследование местности, прилегающей к правому берегу реки Милосердия, левого берега ручья Водопад и затем — всей местности, окружающей с запада, юга и востока гору Франклина, где, по мнению инженера, должны {488} находиться гроты и пещеры. Следовательно, поселенцам предстояло осмотреть пространство, в общем, в несколько тысяч акров.

Решено было направиться прежде всего в леса Дальнего Запада, пересечь их и сразу осмотреть все пространство, прилегающее к правому берегу реки Милосердия.

Может быть, лучше было сначала отправиться в кораль, куда могли снова забраться пираты для грабежа или чтобы там поселиться. Но поселенцы решили, что если кораль разграблен, то дела не поправишь, а если пираты избрали его своим местопребыванием, то они от них не уйдут.

После продолжительных обсуждений поселенцы остановились на решении, идти в леса Дальнего Запада, к мысу Рептилия. Они двинулись с топорами, намереваясь проложить просеку, которая впоследствии превратится в проезжую дорогу в семнадцать миль длиною, между Гранитным дворцом и южной оконечностью острова.

Телега находилась в отличном состоянии. Онагры, вволю отдохнувшие, могли совершить продолжительный переезд. Съестные припасы, лагерные принадлежности, передвижная кухня, нужные инструменты, оружие и охотничьи принадлежности — все это было уложено в телегу.

Поселенцы не игнорировали того обстоятельства, что пираты, весьма возможно, бродят в лесу, по густым зарослям, и могут их подстрелить. Поэтому они условились держаться все время вместе, возле повозки с оружием.

Так же решено было, что в Гранитном дворце никто не останется; таким образом Юпу и Топу пришлось принять участие в экспедиции. Неприступное жилище не охранялось.

Наступило воскресенье, 14 февраля, канун выступления. В этот день никаких работ нигде не производилось, и он был посвящен исключительно отдыху и благодарственным восхвалениям Творцу. Герберту, который, хотя и выздоровел, оставлено было место в тележке, во избежание излишнего расхода только что восстановленных сил.

На следующий день, на рассвете, Кир Смитт принял необходимые меры для охраны Гранитного дворца {489} от вторжения каторжников. Веревочные лестницы, по которым когда-то поднимались поселенцы в Гранитный дворец, отнесли в Камины и там глубоко зарыли в землю.

— Денек обещает быть жарким! — весело воскликнул корреспондент.

— Это ничего не значит, доктор Спилетт,— возразил Пенкрофф,— мы будем шагать под сводом такой густой листвы, что и не увидим солнца.

— В путь! — раздалось приглашение инженера. Телега стояла на берегу, перед Каминами. Гедеон

Спилетт настоял на том, чтобы Герберт не шел, а ехал, по крайней мере, несколько первых часов путешествия. Наб вступил в обязанности кучера.

Кир Смитт, Гедеон Спилетт и Пенкрофф пошли вперед, с ними побежал и Топ. Герберт предложил Юпу место около себя, и орангутанг воспользовался его любезностью. Маленький отряд двинулся в путь.

Телега обогнула угол утеса возле устья и, проехав мимо по берегу реки Милосердия, переправилась через мост, откуда начиналась дорога к порту Аэростат, и отсюда стала углубляться под зеленый свод лесов Дальнего Запада, тянувшихся от правого берега реки Милосердия до мыса Рептилии.

Первые две мили телега ехала без задержки, так как встречные деревья росли редко; ни серьезных препятствий, ни опасных встреч не было.

Хотя лучи солнца были весьма знойны, но в лесу их задерживала листва, и в нем не чувствовалось жары. По мере углубления в лес, породы деревьев сменялись одна другой; одни широко раскидывали свою зеленую крону, другие в виде стрельчатой башни тянулись к небу. Здесь росли деодары, казаурины, банксии, драконники и прочие деревья, встречающиеся в других местностях острова.

Царство пернатых имело также представителей почти всех пород, водившихся на острове. Постоянно встречались тетерева, жакамары, фазаны, кольчатые попугаи и вся болтливая семья какаду и попугаев. Агути, кенгуру, морские свинки выбегали чуть не из-под ног. Все, в общем, напоминало поселенцам о тех экскурсиях, которые они предпринимали в первое время своего пребывания на острове Линкольн. {490}

— Странно,— заметил Кир Смитт,— животные и птицы теперь стали пугливее, чем раньше. Вероятно, пираты недавно бродили по этим местам.

Действительно, следы недавнего пребывания людей в этой части леса стали обнаруживаться. Поселенцам начали попадаться обрубленные ветви. Встретилось два или три пня от недавно срубленных деревьев, погасший костер, и, наконец, они увидели отпечатки подошв в некоторых местах на глинистой почве.

Кир Смитт посоветовал товарищам не охотиться, чтобы ружейными выстрелами не давать знать пиратам о своем присутствии, а также и ради осторожности, так как, преследуя дичь, охотник может увлечься, далеко отойти от товарищей и попасть под выстрелы этих злодеев, весьма возможно, бродящих здесь поблизости.

Пройдя шесть миль, поселенцы остановились, чтобы позавтракать, и снова отправились в путь. Теперь им приходилось пробираться с большим трудом сквозь уже густой лес и часто останавливаться, чтобы срубить деревья для проезда телеги. Топ и Юп охотно несли службу передовых разведчиков.

Вечером в этот день поселенцы остановились на ночлег в девяти милях от Гранитного дворца, на берегу небольшого ручейка, впадающего в реку Милосердия.

Они поужинали с большим аппетитом, немедля занялись устройством бивуака и приняли должные меры предосторожности от нечаянного нападения пиратов. Если до сих пор они, охраняя свой ночлег от нападения кровожадных животных, ограничивались тем, что поддерживали вокруг бивуака в нескольких местах всю ночь огонь, то в настоящем случае было целесообразным воспользоваться покровом ночи, чтобы не привлекать внимания пиратов.

Однако независимо от того, что ночь была проведена в потемках, бивуак охранялся часовыми, для чего все поселенцы разделились на две смены и сменялись поочередно через каждые два часа. В первую смену вошли Гедеон Спилетт и Пенкрофф, а во вторую — Кир Смитт и Наб. Герберт настаивал, чтобы и ему дозволили караулить наравне с другими, но на это никто не согласился.

Впрочем, ночь в строгом смысле была весьма {491} непродолжительна, и если кругом было темно, то только потому, что листья и деревья закрывали свет. Ночная тишина изредка нарушалась ревом ягуаров и пронзительными криками обезьян.

Ночь прошла спокойно, и на следующий день, 16 февраля, путники тронулись в дальнейший путь, который был скорее очень медленный, чем утомительный. В этот день удалось пройти всего шесть миль, так как постоянно приходилось прокладывать дорогу при помощи топора. Как истые пионеры, поселенцы щадили большие деревья, почему и дорога просекалась зигзагами.

В этот день Герберт открыл новые породы деревьев, которых до сих пор поселенцы не встречали на острове; это были громадные древовидные папоротники, особая порода ползучих пальм, весьма схожих с паразитными лианами и, наконец, рожковые деревья с плодами в виде длинных стручков. Углу-бясь в лес, поселенцы стали встречать роскошные экземпляры каури со странными цилиндрическими стволами, вышиною свыше двухсот футов, увенчанными зеленым конусом. Эти деревья вполне заслуживают названия „деревьев царей” Новой Зеландии и на своей родине славятся не менее некогда знаменитых ливанских кедров.

Из птиц новых пород не встречалось, если исключить пару больших „эму”, и то их пришлось увидеть мельком. Эти довольно редкие птицы принадлежат к виду голенастых, достигают высоты пяти футов, и имеют темное оперение.

Возле одного, по-видимому, недавно потухшего костра поселенцы заметили массу следов человеческих ног. Они измерили эти следы в длину и ширину и таким путем определили, что здесь проходило пять человек. Но как ни старались поселенцы найти следы шестого человека, именно — Айртона, они не могли их найти.

— Айртона не было с ними! — проговорил грустно Герберт.

— Они убили его! — сказал Пенкрофф.— Жаль, что у этих негодяев нет логовища, где бы их можно было окружить, как тигров.

— Они, вероятно, бродят наудачу,— сказал Гедеон Спилетт,— или предпринимают какую-либо авантюру, {492} рассчитывая на внезапное нападение, чтобы сделаться хозяевами острова.

— Хозяевами острова! — воскликнул моряк.— Хозяевами острова! — повторил он хриплым голосом, словно от всаженного в горло кинжала.

Несколько успокоившись, он обратился к инженеру:

— Да знаете ли вы, мистер Кир, какой пулей заряжено мое ружье?

— Той самой, которая пробила грудь Герберту, и я клянусь, что эта пуля исполнит свое назначение.

Но как бы ни были справедливы репрессалии, тем не менее они не могли возвратить жизнь Айртону! Повторенный осмотр следов, к сожалению, только еще более убедил поселенцев, что здесь их товарища не было, и следовательно, они его более никогда не увидят.

В этот вечер поселенцы расположились на ночлег в четырнадцати милях от Гранитного дворца. По расчету Кира Смитта, до мыса Рептилия оставалось пять миль.

На следующий день они достигли оконечности полуострова перерезав лес Дальнего Запада во всю его длину, но никаких признаков таинственного покровителя не нашли.

ГЛАВА XII

Исследование Змеиного полуострова.— Стоянка при устье ручья Водопад.— В шестистах шагах от короля.— Рекогносцировка, предпринятая Гедеоном Спилеттом и Пенкроффом.— Их возвращение.— Вперед!— Отпертая дверь.— Освещение окна.— При свете луны.

Весь следующий день, 18 февраля, проведен был в исследовании той лесистой части прибрежья острова, которая начиналась от мыса Рептилия и граничила с ручьем Водопад. Поселенцы тщательно осмотрели лес, находившийся между берегами Змеиного {493} полуострова и достигавший ширины до четырех миль. Эта часть лесов Дальнего Запада отличалась роскошным развитием флоры. Гигантские деревья с необыкновенным густыми зелеными кронами служили доказательством плодородия почвы, какого не наблюдалось нигде на острове. Глядя на этих гигантов, можно было подумать, что находишься в девственном лесу центральной Америки или Африки. Эта роскошь флоры объяснялась тем, что здесь представители растительного царства, кроме обилия влаги, имели и нужную для их развития теплоту, которую доставлял подземный огонь. Преобладающими породами были каури и эвкалипты, достигавшие необычайной высоты.

Но поселенцы предприняли экскурсию не для того, чтобы созерцать красоты природы. К тому же они успели уже убедиться, что в этом отношении остров Линкольн весьма походит на группу Канарских островов.

Однако, несмотря на самые тщательные розыски, на западном побережье нигде ничего подозрительного не было замечено; нигде не встречалось ни срубленных деревьев, ни обломанных веток, ни золы от потухших костров.

— Это меня не удивляет,— обратился Кир Смитт к своим товарищам,— пираты высадились недалеко от мыса Находка и бросились в леса Дальнего Запада, перейдя болото Турпанов. Они следовали по той же дороге, по которой мы вышли из Гранитного дворца. Это подтверждается и теми следами, которые мы встретили в лесу. Выйдя на прибрежье, они поняли, что здесь не найдется безопасного убежища, направились к северу и набрели на кораль. И здесь следов пребывания пиратов не удалось бы найти.

— Быть может, они теперь снова в корале,— сказал Пенкрофф.

— Я этого не думаю,— ответил инженер,— они не станут жить в корале из опасения, что мы туда явимся. Они пользуются им не как оборонительным, а как продовольственным пунктом.

— Я совершенно согласен с Киром,— заявил корреспондент,— мое мнение, что пираты изберут постоянным местом своего пребывания и устроятся среди контрфорсов горы Франклина.

— Тогда, мистер Кир, идем прямо в кораль,— {494} воскликнул Пенкрофф.— Надо с ними покончить; а до сих пор мы только теряли время.

— Нет, мой друг,— ответил Кир Смитт,— времени понапрасну мы не теряем. Вы забыли, что мы сильно заинтересованы узнать, обитаемы или нет леса Дальнего Запада. Наше исследование имеет две цели. Если, с одной стороны, мы желаем преследовать пиратов, то с другой — мы ищем возможность исполнить лежащий на нас долг благодарности.

— Отменно сказано, мистер Кир,— сказал моряк.— Только я убежден, что мы найдем этого джентльмена только тогда, когда он этого захочет.

Пенкрофф высказывал общее мнение. Исчезновение неизвестного покровителя было не менее загадочно, как и его пребывание на острове.

В этот вечер телега остановилась у ручья Водопад. Ночлег был устроен обычным порядком, и все меры предосторожности были приняты. Герберт как-то сразу окреп и стал прежним, цветущего здоровья юношей; на него, видимо, прекрасно действовало путешествие и, главным образом, живительный лесной воздух. Он уже не сидел в повозке, а шел рядом со всеми остальными.

На следующий день, 19 февраля, поселенцы покинули побережье, по которому тянулась цепь базальтовых скал, и поднялись по левому берегу реки, вверх по течению. Здесь было удобнее пробираться, так как дорога от кораля до западного берега была уже проложена. Они остановились в шести милях от горы Франклина, следовательно, и на таком же расстоянии от кораля.

Сначала инженер предполагал исследовать всю долину и дойти до кораля. Если бы последний оказался занят каторжниками, то овладеть им силой, если же они там никого не встретят, в таком случае следовало в нем укрепиться. Затем оттуда произвести дальнейшие исследования окрестностей.

Этот план был единодушно одобрен всеми его товарищами.

Повозка медленно катилась по узкой долине, которая прорезала южные отроги горы Франклина. Деревья, покрывавшие Змеиный полуостров, росли значительно реже по мере приближения к вулкану. Местность становилась пересеченнее и представляла {495} большие удобства для устройства засад, поэтому надо было продвигаться с большой осторожностью. Топ и Юп служили разведчиками, соперничая друг с другом в удали и сообразительности. Впрочем, нигде не было заметно ни малейшего признака присутствия пиратов.

Около пяти часов вечера телега остановилась в шестистах шагах от кораля, скрываясь в чаще леса.

Надо было осторожно осмотреть кораль и узнать, занят ли он пиратами. Идти туда открыто среди белого дня было бы безрассудством и значило подвергнуться участи Герберта. Следовало дождаться наступления ночи и тогда, сообразуясь с обстоятельствами, действовать под покровом темноты.

Таково было мнение инженера, с которым, однако, не все его товарищи были согласны. Корреспондент предлагал идти немедля на разведку окружающей кораль местности, и с ним вместе собирался и горевший жаждой мести Пенкрофф.

— Нет, друзья мои,— настаивал инженер,— надо обождать ночи; я не допущу, чтобы кто-то из вас отправился днем.

— Но, мистер Кир...— возразил было моряк, не расположенный повиноваться.

— Пусть будет по-вашему,— ответил моряк, сорвавший свою досаду тем, что стал ругать пиратов самыми отборными морскими ругательствами.

Поселенцы поместились около повозки и продолжали зорко наблюдать за ближайшей вокруг них местностью.

Так прошло три часа. Ветер стих, и воцарилась полная тишина; треск от сломанной тонкой ветки, шум шагов, наступающих на сухие листья, шелест травы не ускользали от слуха. Топ был спокоен, он лежал на земле, положив морду на вытянутые вперед передние лапы.

К восьми часам вечера настолько стемнело, что разведка могла быть предпринята. Инженер дал свое согласие корреспонденту и моряку посмотреть, что делается в корале.

— Будьте осторожнее,— предупреждал Кир Смитт их обоих.— Вы отправляетесь не овладеть коралем, а только для разведки. {496}

— Будет исполнено,— ответил моряк. И они отправились.

Благодаря густой листве, было до того темно, что с трудом можно было увидеть человека шагах в двадцати.

Моряк и корреспондент пробирались вперед с чрезвычайной осторожностью, останавливаясь при малейшем подозрительном шуме.

Они шли в некотором отдалении и в стороне друг от друга, чтобы не представлять удобную мишень, ожидая каждую минуту откуда-нибудь выстрела.

Через пять минут они достигли опушки леса и вышли на лужайку, в глубине которой обрисовывалась ограда кораля.

Они остановились. На лужайке ввиду отсутствия деревьев было относительно светло. Шагах в тридцати перед ними виднелись ворота кораля; по-видимому, они были наглухо заперты. Те тридцать шагов, которые им предстояло пройти от опушки до ограды, были опасной зоной, как выразился бы артиллерист.

Одна или несколько пуль, выпущенных на линии ограды, уложили бы на месте каждого, вступившего в эту смертоносную зону.

Гедеон Спилетт и Пенкрофф были не такие люди, которые отступили бы перед опасностью, но они сознавали, что малейшая неосторожность с их стороны не только будет стоить им жизни, но повлечет еще и гибель остальных товарищей. Если они будут убиты, что станет с Киром Смиттом, Гербертом, Набом?

Однако моряк, благодаря своему темпераменту, несколько увлекся. Предполагая, что каторжники бежали, он ринулся вперед; корреспондент едва успел его удержать.

— Через несколько минут совсем стемнеет,— шепнул он моряку на ухо,— и тогда наступит время действовать.

Пенкрофф конвульсивно сжал свое ружье, сдержал порыв и решил ждать, ругая себя в душе.

Вскоре вечерние сумерки сменил ночной мрак. Распространявшаяся словно из лесной чащи темнота окутала всю долину. Гора Франклина, как колоссальный экран, закрыла горизонт западной стороны. Темнота наступила весьма быстро: это обычное явление в южных широтах. {497}

Корреспондент и моряк с того времени, как вышли на опушку леса, не теряли из виду палисада. Казалось, что в корале нет ни души. Частокол обрисовывался во мраке черной ровной линией.

Если каторжники забрались в кораль, то ради предосторожности здесь около ворот они должны бы были выставить часового, чтобы оградить себя от неожиданного нападения со стороны поселенцев.

Гедеон Спилетт и Пенкрофф направились ползком к коралю.

Они подползли к воротам без всякой помехи и ничем не обнаруживая своего присутствия.

Пенкрофф попробовал отворить ворота, но они оказались запертыми; тем не менее ему удалось удостовериться, что внутренние засовы не были задвинуты.

Из этого следовало заключить, что каторжники находились внутри кораля и приперли ворота подпорками изнутри.

Гедеон Спилетт и Пенкрофф обратились в слух.

За забором было совершенно тихо. Муфлоны и козы, вероятно, заснули в своих загородках, и также не нарушали общей тишины.

Корреспондент и моряк решились было перелезть через забор и проникнуть в кораль. Но они от этого тотчас же и отказались, вспомнив наставление инженера.

Правда, такая отважная попытка могла увенчаться успехом, но могла и испортить все дело. А помимо того, если каторжники не подозревают, что готовится нападение, если есть шансы захватить их врасплох, благоразумно ли перелезать через ограду, рискуя быть обнаруженными?

Корреспондент был того же мнения. Он считал наиболее благоразумным вернуться к повозке и, собравшись всем вместе, напасть врасплох на каторжников.

Поселенцы имеют теперь достоверные сведения, что забор кораля никем не охраняется и что к воротам можно добраться без всякой помехи. Следовательно, надо было торопиться к повозке.

Вероятно, и Пенкрофф был того же мнения, так как беспрекословно последовал за корреспондентом, когда тот повернулся и направился к лесу. {498}

Через несколько минут инженер уже выслушал их сообщения о результатах рекогносцировки.

— Я прихожу к тому убеждению, что в корале нет каторжников.

— Мы это только тогда узнаем,— заметил Пенкрофф,— когда перелезем через ограду.

— Идем, друзья, в кораль! — сказал Кир Смитт.

— Возьмем с собой; в ней все наши продовольственные запасы, к тому же она может служить прикрытием, из-за нее можно стрелять.

— Итак, вперед! —- воскликнул Гедеон Спилетт. Телега выехала из леса и без шума продвигалась

к ограде. Та же полная тишина царила вокруг, шаги замирали в сочной траве.

Поселенцы шли немного впереди телеги, держа ружья наготове. Юп составлял арьергард. Наб держал Топа на веревке, чтобы он не бросался вперед.

Они вскоре достигли лужайки и, не задерживаясь, направились прямо к воротам. За короткое время „опасная зона” была пройдена вполне благополучно. Достигнув изгороди, телега остановилась. Наб остался около онагров, а инженер, корреспондент и моряк пошли к воротам, чтобы узнать, нельзя ли их каким-нибудь способом отворить.

— Как же вы это говорили, что ворота заперты и приперты изнутри? — обратился инженер к корреспонденту и моряку.

Это обстоятельство сильно изумило Спилетта и Пенкроффа.

— Клянусь, что ворота были заперты,— проговорил Пенкрофф.

Поселенцы задумались. Теперь стало ясно, что каторжники находились в корале в то время, когда Пенкрофф и Гедеон Спилетт крались к ограде; кто же другой мог их отпереть? Однако остается узнать, все ли они вышли из кораля, а если кто-то и остался, то сколько?

Эти вопросы живо промелькнули в голове поселенцев, но никто не знал, что на них ответить.

В эту минуту Герберт, заглянув из любопытства в ворота, быстро отступил назад и схватил Кира Смитта за руку. {499}

Все они впятером подошли к воротам и заглянули во двор. Действительно, в окне домика виднелся слабый свет.

— Мы имеем прекрасный случай,— обратился он к товарищам,— напасть врасплох на засевших в этом доме пиратов. Они в наших руках! Вперед!

Держа ружья наготове, поселенцы проскользнули через ворота. Повозка осталась на месте под присмотром Юпа и Топа, которых привязали к ней из предосторожности.

Кир Смитт, Гедеон Спилетт и Пенкрофф, с одной стороны, Герберт и Наб — с другой, направились вдоль изгороди.

Через несколько минут они уже стояли возле домика, перед запертой дверью.

Кир Смитт подошел к слабо освещенному изнутри окну.

Его взгляд проник во внутрь маленького домика.

На столе стоял зажженный фонарь, а возле стола — постель, на которой раньше спал Айртон.

Кир Смитт отшатнулся назад и задыхающимся голосом крикнул:

В ту же минуту дверь была отворена или, вернее, вышиблена, и поселенцы бросились в комнату.

Айртон, видимо, спал. Его лицо свидетельствовало, что он долго и тяжко страдал. Руки и ноги его были покрыты ранами и кровоподтеками.

— Айртон! — громко крикнул инженер, хватая его за руку.

Айртон раскрыл глаза и окинул взглядом Кира Смитта и всех своих товарищей.

— Но они придут! — вскрикнул Айртон.— Защищайтесь! Защищайтесь! — И Айртон повалился от изнеможения на постель.

— Спилетт,— обратился к корреспонденту Кир Смитт,— надо ожидать каждую минуту нападения пиратов. Ввезите тележку в кораль. Затем забаррикадируйте ворота и возвращайтесь сюда.

Пенкрофф, Наб и корреспондент бросились исполнять распоряжения инженера. Нельзя было терять ни одной минуты. Возможно, что каторжники уже успели захватить тележку.

Когда Гедеон Спилетт и два его товарища подбежали к воротам, они услышали глухое ворчание Топа.

Инженер, покинув на некоторое время Айртона, вышел из домика, держа ружье в руках, и приготовился стрелять.

Герберт стал около него. Оба они тревожно вглядывались по направлению вершины холма, к которому примыкал одной стороной кораль. Если там находились пираты, то они могли легко перестрелять одного за другим всех поселенцев.

В этот момент на востоке, над черной полосой леса показалась луна и осветила своим мягким светом всю территорию кораля, его домик, ручеек, дверь и палисад, за исключением части, противоположной входным дверям в дом, которая оставалась в тени.

Вскоре во дворе показалась черная масса; это была телега, которая въезжала в освещенное луной пространство, и Кир Смитт услышал, как с шумом запирали ворота и подпирали их изнутри.

Веревка, за которую был привязан Топ, оборвалась. Пес с яростным лаем бросился внутрь кораля, по направлению к дому.

— Внимание, друзья мои! — крикнул Кир Смитт.— Цельтесь!

Поселенцы вскинули ружья, готовые открыть огонь. Топ продолжал лаять, слышался раздраженный свист Юпа, бежавшего впереди пса.

Поселенцы последовали за животными и дошли до небольшого ручейка, окаймленного деревьями.

Что же они увидели при ярком лунном освещении? {501}

Пять распростертых на берегу человеческих трупов. Это были трупы тех пиратов, которые четыре месяца тому назад высадились на острове Линкольн.

ГЛАВА XIII

Рассказ Айртона.— Замыслы его прежних сообщников.— Их нападение на король.— Судья острова Линкольн.— „Bonadventure”.— Поиски в окрестностях горы Франклина.— Верхние долины.— Подземный гром.— Ответ Пенкроффа.— В глубине кратера.— Возвращение.

Что же произошло? Кто уничтожил пиратов? Быть может, Айртон? Нет, минуту тому назад он опасался их возвращения!

Кроме того, он в это время спал таким глубоким сном, что его с трудом удалось разбудить, он еле-еле произнес несколько слов, в сильном изнеможении снова повалился на постель и заснул как убитый.

Поселенцы, тревожимые роившимися в их голове предположениями и неразрешимыми вопросами, провели всю ночь в сильном волнении, не покидая жилища Айртона и не подходя к тому месту, где лежали трупы каторжников. Что же касается тех обстоятельств, при которых пиратов постигла смерть, то, вероятно, Айртон об этом ничего не мог рассказать, так как он даже не знал, что находится в своем жилище... Но зато об обстоятельствах, предшествовавших этой ужасной ночи, он, наверное, мог многое сообщить.

На другой день оцепенение, или столбняк, в котором находился Айртон, прошло. Его товарищи выразили ему свою сердечную радость по случаю встречи с ним после сточетырехдневной разлуки.

Айртон рассказал в немногих словах о том, что произошло за это время или, правильнее, то, что он знал.

На следующий день после прибытия своего в кораль, то есть 10 ноября, с наступлением ночи на него {502} напали пираты, которые прошли в кораль, разрушив забор. Они его связали, заткнули ему рот и затем затащили в темную пещеру у подошвы горы Франклина, где устроили себе временное жилище.

Они решили его убить на следующий день; но один из каторжников его узнал и назвал по имени, которое он носил в Австралии. Каторжники без колебания убили бы Айртона, но пощадили Бена Джойса.

С этого момента от него стали требовать, чтобы он был заодно со своими прежними сотоварищами, помог бы им проникнуть в Гранитный дворец и овладеть островом Линкольн после убийства поселенцев.

Айртон отказался. Бывший преступник, раскаявшийся и прощенный, предпочел смерть измене своим товарищам.

Связанный по рукам и ногам, Айртон был снова брошен в ту же пещеру, где, страдая от голода, он прожил четыре месяца. Между тем пираты обнаружили вскоре кораль и воспользовались им исключительно, как складом провизии. 11 ноября два пирата, застигнутые врасплох прибытием поселенцев, выстрелили в Герберта. Из них один возвратился, хвастаясь, что убил одного из обитателей острова. Но он вернулся один, его товарищ, как известно, погиб от удара кинжалом, нанесенного ему Киром Смиттом.

Можно представить себе горе и ужас Айртона, когда он узнал, что юноша убит. Поселенцев оказалось всего четверо, и они находились, можно сказать, в руках пиратов.

Вслед за этим печальным происшествием, в продолжение всего времени пребывания в корале поселенцев по случаю болезни Герберта, пираты не покидали своего убежища, только однажды они вторглись на плато Далекого Вида с целью грабежа и, забрав все, что нашли пригодным, вернулись в свое убежище.

Ввиду упорства Айртона они стали с ним все хуже и хуже обращаться. На руках и ногах несчастного уже образовались кровавые рубцы от веревок, которыми он безжалостно был скручен и которых ни днем, ни ночью не развязывали. Он каждую минуту {503} ожидал, что его убьют, и скорее желал смерти, чем боялся ее.

Так продолжалось до третьей недели февраля. Пираты ожидали подходящего случая, чтобы напасть на поселенцев, и потому очень редко покидали свое убежище, и если уходили, то ненадолго, на охоту в лес Жакамар, или в леса Дальнего Запада. Айртон за это время ничего не слыхал о своих товарищах и уже стал терять надежду когда-либо их увидеть.

Наконец, вследствие жестокого обращения и плохого питания, Айртон ослабел до такой степени, что от истощения сил впал в бессознательное состояние. Он уже ничего не ел, ничего не видел и не слышал. С этого момента он ничего не знал и ничего не помнил из того, что произошло за последние двое суток.

— Но одного я не понимаю, мистер Кир,— добавил Айртон,— каким образом я, лежавший связанным в пещере и находясь под надзором, мог очутиться в корале?

— А как очутились в загородке мертвые пираты? — ответил в свою очередь вопросом инженер.

— Мертвые! — воскликнул изумленный Айртон, и невзирая на свою слабость, наполовину приподнялся в постели.

Товарищи его поддержали. Он захотел встать с постели и идти к тому месту, где лежали убитые. Никто ему в этом не помешал, и поселенцы вместе с ним отправились к маленькому ручью.

На берегу в тех самых позах, в каких застала их смерть, поразившая, как удар молнии, лежало пять трупов пиратов.

Айртон остановился. Кир Смитт и его товарищи молча смотрели на него. По знаку инженера, Пенкрофф и Наб осмотрели уже похолодевшие трупы. Ни у кого из них не было видно ни малейшего следа ранения.

Но после вторичного более внимательного осмотра, Пенкрофф заметил маленькое красное пятнышко на лбу одного из трупов, на груди другого, на спине третьего и на плече остальных. Пятнышки были едва заметны, и объяснить их происхождение было невозможно. {504}

— Вот эти красные точечки и есть причина смерти! — сказал Кир Смитт.

— Но каким же оружием? — воскликнул корреспондент.

— Молниеносным оружием, которое для нас пока тайна!

— Верховный Судья острова,— ответил Кир Смитт,— но то высшее существо, которое проявляет такое могущество, мы не найдем, если оно само не позовет нас к себе.

Это невидимое покровительство, которое сводило как бы на нет личную деятельность и самостоятельность поселенцев, одновременно раздражало и трогало инженера. Невольная подчиненность оскорбляла гордую душу. Великодушный покровитель, избегавший всякого общения с покровительствуемыми, игнорирующий их признательность, как бы высказывал к ним пренебрежение, и это, по мнению Кира Смитта, умаляло значение благодеяния.

— Будем его искать,— сказал он,— и дай Бог, чтобы когда-нибудь нам посчастливилось доказать этому высокомерному покровителю, что он оказывал благодеяния людям с благодарным сердцем. Чего бы я не дал, чтобы в свою очередь, хотя бы ценою жизни, оказать ему услугу!

С этого дня поиски таинственного покровителя стали единственной заботой поселенцев острова Линкольн. Они решили во что бы то ни стало найти ключ к этой загадке, ключ, который наверное оказался бы — присутствием на острове человека, обладающего действительно чудодейственным могуществом.

Возвратившись вместе с Айртоном в его жилище, поселенцы уложили его в постель и окружили самыми трогательными заботами, благодаря чему к нему вскоре вернулась обычная энергия и физическая сила.

Наб вместе с Пенкроффом перенесли трупы в лес на достаточное расстояние от кораля и глубоко их зарыли.

Айртону было сообщено все, что случилось за время его заключения в пещере. Ему подробно рассказали, как был ранен Герберт, как заболел изнурительной лихорадкой и был на волосок от смерти, как {505} появилась коробка с хинином и, наконец, сообщили о своей экспедиции.

— А теперь остается нам выполнить свой долг,— закончил свой рассказ Кир Смитт.— Мы в безопасности, но этим мы обязаны не себе и должны разыскать нашего покровителя...

— Надо обшарить,— перебил его Гедеон Спилетт,— весь лабиринт скал и утесов по склонам Франклиновой горы.

— Надеюсь, что мы не вернемся в Гранитный дворец, пока не достигнем цели,— сказал Герберт.

— Да, это решение твердо,— ответил инженер.— Мы сделаем все, что в состоянии сделать люди... но, я повторяю еще раз, мы его найдем только тогда, когда он этого сам захочет.

— Значит, мы пока останемся в корале? — спросил Пенкрофф.

— Пока придется остаться здесь,— ответил Кир Смитт.— Провизии здесь достаточно, а к тому же ко-раль — центральный район нашего исследования. Если необходимо побывать в Гранитном дворце,— в нашем распоряжении пара онагров.

— Отменно! — воскликнул моряк.— Но я хотел бы обратить ваше внимание на одно обстоятельство.

— Наступает весна, это самое лучшее время, которым надо воспользоваться, чтобы отправиться...

— На остров Табор,— ответил моряк.— Необходимо отвезти туда записку с точным указанием географического положения нашего острова. Ведь мы это решили сделать на случай прибытия шотландской яхты. И кто знает, может быть, мы опоздали...

— На чем же думаете вы, Пенкрофф, совершить этот переезд? — спросил Айртон.

— На „Bonadventure”! — воскликнул Айртон.— „Bonadventure” уничтожен.

— Да,— ответил Айртон,— каторжники нашли его в порту Аэростат. Это случилось восемь дней тому назад... Они отправились на нем в открытое море и...

— И? — повторил Пенкрофф, сердце которого сильно билось. {506}

— Управлять ботом умел только Боб Гарвей... бот наскочил на скалы и разбился вдребезги.

— А! Презренные!.. Бандиты!.. Подлые негодяи! — кричал Пенкрофф.

— Пенкрофф,— обратился к нему Герберт, взяв его за руку.— Мы выстроим другой бот, лучший, чем „Bonadventure”. Вспомни, все железо, все снасти „Быстрого” уцелели и в нашем распоряжении.

— А знаете ли вы, что на постройку судна в тридцать или сорок тонн надо употребить, по меньшей мере, пять месяцев!

— Что же делать,— ответил Гедеон Спилетт,— придется отложить поездку до конца года.

— Что вы хотите, Пенкрофф,— сказал инженер,— приходится покориться обстоятельствам. К тому же, я думаю, мы не опоздаем съездить на остров Табор.

— Ах, мой бедный „Bonadventure”, бедный „Bonadventure”,— причитал моряк, совсем растерявшийся от потери своего детища, которым так гордился.

Гибель „Bonadventure” была принята близко к сердцу и другими членами колонии, и тут же на совете решено было построить новое судно. Покончив с этим вопросом, поселенцы занялись исключительно исследованием неизвестных и наиболее таинственных мест на острове.

Поиски начались в тот же самый день, 19 февраля, и продолжались целую неделю. У основания горы тянулся лабиринт низких ущелий, долин, гротов, расположенных самым причудливым образом. Здесь, быть может, и находилось убежище таинственного покровителя. На всем острове не нашлось места, более пригодного для устройства жилища, хозяин которого желал бы остаться невидимкой. Исследуя эту местность, заносили на план пройденное пространство. Этот план имел важное значение: долины и ущелья были до того перепутаны, что без плана было бы крайне легко заблудиться.

Начали с долины, из которой вытекал ручей Водопад.

Тут Айртон указал товарищам пещеру, где укрывались пираты, и где он находился в заключении.

Пещера оказалась в том же виде, в каком оставил ее Айртон. Поселенцы нашли в ней достаточный запас пороха и пуль, а также и съестных продуктов, {507} похищенных пиратами во время разгрома йлато Далекого Вида.

Инженер весьма тщательно осмотрел долину, примыкавшую к гроту и поросшую громадными, по преимуществу хвойными, деревьями. Отсюда поселенцы пробрались в узкое ущелье, тянувшееся до прибрежных базальтовых скал.

Здесь деревья попадались реже; камень заменил траву, прыгали муфлоны и дикие козы. Исследование показало, что из бесчисленного числа долин всего только три были покрыты лесом и тучными пастбищами, в том числе и долина, в которой расположился кораль. Ручьи Красный и Водопад, выходя из гор, принимали небольшие притоки, ниже превращались в настоящие реки и обильно орошали всю южную часть острова. Что касается реки Милосердия, то в нее впадали ручьи, берущие начало в лесу Жакамар.

Однако, несмотря на тщательность поисков, нигде не встретили даже признаков пребывания человека.

Неужели убежище таинственного покровителя находилось в глубине бесплодных ущелий на севере, между застывшими потоками лавы, среди обвалившихся каменных груд, в каких-нибудь темных провалах?

На северной стороне горы Франклина имелись только две и притом большие долины, которые шли отлого, усеянные перекатными валунами, исполосованные горными осадками и потоками лавы, засыпанные Лабрадором и обсидианом и притом на всем своем протяжении лишенные признаков растительности.

Эту часть подошвы приходилось исследовать еще более тщательно, потому что на каждом шагу попадались пещеры, из которых одни шли воронкообразно в землю, другие уходили в боковые скаты долин или образовывали убежища вроде Каминов.

К тому же все эти пещеры были прекрасно замаскированы снаружи и труднодоступны. Поселенцы осмотрели даже мрачные тоннели, которые далеко шли в недра гор; они проникли в них с зажженными факелами в руках, внимательно осмотрели каждую рытвину, нишу. Эти мрачные подземные галереи оставались все в том же диком виде, как и в то время, {508} когда подземный огонь образовал их со всей массой острова Линкольн. И здесь нигде не оказалось никаких признаков человеческого жилья.

В подземных галереях царил полный мрак, но что крайне изумило инженера, это то, что здесь не было той могильной тишины, того безмолвия, которых можно было ожидать.

Пройдя до конца один из тоннелей, тянувшихся на несколько сотен футов внутри горы, он вдруг услышал какой-то глухой шум, похожий на рокотание отдаленного грома.

Гедеон Спилетт, шедший рядом с инженером, также слышал этот грохот, служивший верным признаком, что подземный огонь работает в недрах земли.

— Вероятно, после нашего исследования кратера что-то произошло в нижних его слоях,— ответил инженер.— Всякий потухший вулкан может снова вспыхнуть.

— А в случае извержения, острову Линкольн не угрожает опасность? — спросил Гедеон Спилетт.

— Не думаю,— ответил инженер.— Громадный кратер этого вулкана — прекрасный предохранительный клапан. Сколько бы ни скопилось газов, они найдут свободный выход. Лавы тоже нечего опасаться, она потечет прежним путем.

— Если не проложит себе другого пути, и быть может, по плодородным частям острова.

— На чем же вы основываете это предположение? — спросил Кир Смитт.

— Э, вулканы капризны! — воскликнул Гедеон Спилетт.

— Наклон горы Франклина и почти те же условия, при которых будет течь лава, указывают, что она должна течь по прежнему пути. Только землетрясение может все это изменить.

— Извержению вулканов часто предшествуют землетрясения,— заметил корреспондент.

— Значит, всегда угрожает опасность и направление лавы непредсказуемо.

— Не спорю,— ответил инженер,— Но что бы ни случилось, как бы ни свирепствовал вулкан, Гранитному дворцу не угрожает опасность. Между ним и {509} горой местность значительно понижается, и если лава потечет к озеру, то она зальет только дюны и берег залива Акулы.

— Гора пока не дымит,— сказал корреспондент,— значит, признака скорого извержения нет!

— Да,— ответил инженер,— дыма не заметно. Я вчера долго наблюдал за вершиной горы. Но вулкан не дымит, может быть, по особым причинам. Возможно, что в нижней части кратера слишком нагромоздились обломки скал, отвердевшая лава, пепел и тому подобное, вследствие чего кратер, как предохранительный клапал, закупорен.

В таком случае произойдет значительное скопление газов, последует взрыв, и остров разлетится вдребезги.

— Слышите, Кир, этот грохот, идет работа там, в самых недрах вулкана,— сказал Гедеон Спилетт.

— Да, подземная работа идет,— ответил Кир Смитт.— Трудно сказать, чем это может окончиться.

Выйдя из подземной галереи, инженер и корреспондент сообщили своим товарищам о возможности извержения.

— Отменно! — воскликнул Пенкрофф.— Старик хочет разгуляться. Пусть попробует. Найдется, кому его унять!

— Наш покровитель, Наб, наш добрый гений,— ответил моряк,— он ему заткнет пасть, как только он вздумает ее открыть!

Видно было, что моряк вполне проникся верой в таинственного бога своего острова и в его могущество, которое, будучи не раз проявлено до настоящего времени, представлялось ему безграничным. Однако этот таинственный чародей решительно не хотел показываться и, несмотря на все старания и рвение поселенцев, они до сих пор не могли даже найти следов его местопребывания.

В течение времени с 19 по 25 февраля поселенцы исследовали всю северную часть острова Линкольн, где осмотрели каждую пещеру, каждый уголок, где мог бы только приютиться человек. Они даже спускались в пропасти, но нигде не находили следов пребывания таинственного покровителя. Тогда они решили направиться к дюнам и осмотреть сверху донизу {510} высокие отвесные стены из лавы, составлявшие берега залива Акулы.

Эти два слова были единственным результатом стольких трудов, напрасно затраченных, и их без раздражения не могли слышать ни Кир Смитт, ни его товарищи.

Надобно было возвращаться; не могли же поиски длиться без конца.

Поселенцам оставалось предположить только, что если таинственный покровитель живет здесь, то не на поверхности острова,— и тогда открывалось широкое поле всяким гипотезам, пылкой фантазии. Пенкрофф и Наб решели, что неизвестный живет в сверхъестественном мире.

25 февраля поселенцы возвратились в Гранитный дворец благодаря веревке, перекинутой через выступ у двери, и при помощи выпущенной стрелы восстановили сообщение или, вернее, подъем в свое жилище.

Спустя месяц, а именно 25 марта, они праздновали третью годовщину своего пребывания на острове Линкольн.

ГЛАВА XIV

Прошло три года.— Вопрос о постройке нового судна.— Решение.— Процветание линкольнской колонии.— Корабельная верфь.— Зимние холода в южном полушарии.— Пенкрофф покоряется судьбе.

Прошло три года с тех пор, как ричмондские пленники улетели на аэростате из осажденного города. Три года они оставались в полной неизвестности о судьбе, постигшей их дорогую родину.

Они вполне были уверены, что междоусобная война давным-давно окончена и что правое дело восторжествовало. Но как велась эта упорная война? Сколько пролито было крови! Кто из их друзей стяжал себе имя или пал на поле битвы — вот рад далеко не всех {511} вопросов, крайне их интересовавших, но до сих пор разрешаемых одними предположениями.

Поселенцы не переставали мечтать о возвращении на родину, но, чтобы, взглянув на родные места, снова вернуться на остров, прочно здесь осесть в качестве колонистов и установить постоянное сообщение с Америкой.

Мечта поселенцев могла осуществиться только двумя способами: случайностью — если подойдет к острову Линкольн какой-нибудь корабль, который возьмется доставить их на родину, или же они сами построят судно таких размеров, на котором можно будет переплыть океан до ближайшей земли.

Пенкрофф тоже любил помечтать о посещении родины, но ставил это в зависимость от доброго гения острова Линкольн.

— Если,— говорил он,— наш таинственный покровитель захочет оказать нам эту услугу, то, конечно, и доставит нам средства посетить родину.

Надо заметить, что Пенкрофф говорил это вовсе не шутя. Если бы ему и Набу, одинаково с ним верившему во всемогущество таинственного существа, в один прекрасный день сказали бы, что в одной из бухт острова стоит на якоре временно появившееся судно, годное для переезда через океан, то это ничуть их не удивило бы.

Инженер, понятно, не мог разделять такой безграничной веры, и потому предлагал, ввиду необходимости посетить остров Табор, серьезно обсудить вопрос о постройке судна. Это предложение Пенкрофф поддерживал с восторгом и предлагал приступить немедленно к работе.

— Я рассчитываю, что к весне у нас постройка будет окончена,— говорил Пенкроффу инженер, обсуждая с ним проект.— Но я того мнения, что нам надо построить не маленький бот, а большую шхуну или бриг. Нельзя рассчитывать, что шотландская яхта придет за Айртоном, возможно, что она подходила к острову и, не найдя его там, ушла. Поэтому лучше будет построить такое судно, на котором, в случае нужды, можно было бы добраться до одного из архипелагов Полинезии или до Новой Зеландии. Что вы на это скажете, Пенкрофф?

— Я наперед знаю, мистер Кир,— ответил моряк,— {512} что вы так же хорошо построите большое судно, как и маленькое. Леса у нас вдоволь, необходимые инструменты имеются, одним словом, можно построить хоть корабль. Все дело в том, что одна работа будет продолжительнее, а другая короче.

— А за какое время можно построить судно, примерно в триста тонн? — спросил Кир Смитт.

— Месяцев за восемь, во всяком случае, не менее чем за семь,— ответил моряк,— только вот в чем беда: наступает зима, а в холодную пору работать труднее, поэтому надо добавить еще недельку-другую. Короче говоря, раньше будущего ноября судно не будет готово.

— Прекрасно,— ответил Кир Смитт,— как раз самое благоприятное время для поездки на остров Табор, а также, если рискнуть, то и переплыть через океан до ближайшей земли.

— В чем же тогда остановка, мистер Смитт? Составляйте проект, чертежи, за рабочими дело не станет; Айртон как моряк нам поможет.

Поселенцы еще раз на общем совете обсудили вопрос о постройке судна и решили немедля к ней приступить.

Кир Смитт занялся черчением. В это время его товарищи принялись рубить и перевозить деревья. Леса Дальнего Запада доставили великолепный дуб и вяз.

Проложенную в последнее путешествие дорожку значительно расширили и выпрямили и дали ей название дороги Дальнего Запада. Срубленные деревья для расчистки дороги послужили также пригодным материалом для постройки судна, и их перевезли в Камины.

Юп помогал дровосекам, ловко взбираясь на верхушку дерева с концом веревки, которую там и закреплял.

Срубленный и распиленный на доски лес не мог быть употреблен в дело, необходимо было его хорошо просушить. Весь заготовленный в течение первой половины апреля материал сложили под большим дощатым навесом, где его и оставили лежать, пока не понадобится.

Весь апрель погода простояла прекрасная. Поселенцы, покончив с заготовкой материала, принялись {513} за обычные осенние работы на плато Далекого Вида, и вскоре следы нашествия пиратов исчезли.

В это же время была вновь выстроена мельница и некоторые постройки. Птичник был значительно расширен. В конюшне, вместо двух, уже стояло пять онагров, из которых четыре были вполне взрослые, годные для работ и выезженные, а пятый еще сосал матку. Земледельческие орудия увеличились; появился пароконный плуг, которым онагры пахали не хуже кентуккских быков. Каждый из поселенцев был занят работой, не покладая рук.

Работа на воздухе укрепляла их здоровье и поднимала настроение, и последнее сказывалось в вечерних беседах в зале Гранитного дворца.

Нечего и говорить, что Айртон жил с ними вместе, общей жизнью, и о возвращении в кораль не помышлял. Однако он продолжал оставаться неизменно печальным, не вполне общительным, менее охотно принимал участие в развлечениях, чем в работах. Но зато работник он был неутомимый, толковый и мастер на все руки.

Товарищи его не только любили, но и уважали, и он это знал.

Кораль не был оставлен без присмотра. Через каждые два дня кто-либо из поселенцев по очереди отправлялся в телеге или верхом проведать стада муфлонов и коз и привозил молоко, поступавшее в распоряжение эконома и повара Наба. Во время этих поездок Гедеон Спилетт и Герберт брали с собой Топа, не упускали случая поохотиться и возвращались в Гранитный дворец с большим количеством самой разнообразной дичи.

Провизия у поселенцев всегда была в изобилии. Ее доставляли изумительно быстро размножившиеся в садке кролики и в устричнице — устрицы; черепахи, выползавшие на берег; чудные лососи, заходившие в реку Милосердия; овощи с плато Далекого Вида; плоды диких фруктовых деревьев, росших в лесах,— все это получалось в таком изобилии, что Наб не знал, куда девать продукты.

Телеграфное сообщение между Гранитным дворцом и коралем было восстановлено, и депеши по-прежнему исправно передавались, когда кто-либо из {514} поселенцев, отправившись на скотный двор, находил нужным там заночевать.

Однако рассчитывать на полную безопасность не приходилось, так как появление пиратов могло повториться. Поэтому поселенцы продолжали внимательно следить за всем, что происходит в океане и ежедневно осматривали с возвышенностей бухты Союза и Вашингтона в зрительную трубу горизонт. Они всегда пользовались случаем осмотреть ту и другую части острова, не исключая даже негостеприимных северных берегов.

Считая необходимым охранить свои обработанные участки земли, инженер выработал проект укрепления кораля.

Предполагалось обнести кораль вторым частоколом, более высоким, а помимо того, построить блокгауз, в котором можно было бы выдержать осаду на тот случай, если бы неприятель застал их там. О Гранитном дворце поселенцы не заботились, он находился в полной безопасности от всякого покушения.

Все одобрили план инженера и решили приступить к работам с будущей весны.

К 15 мая киль нового судна был готов, а вскоре появились форштевень и ахтерштевень. Киль из крепкого дуба имел в длину сто десять футов, что позволяло дать бимсу ширину в двадцать пять футов. Это было все, что успели сделать поселенцы до наступления холодов и дождливой погоды. Впрочем, они воспользовались еще одной неделей и установили шпангоуты кормовой части будущей шхуны.

В последние дни этого месяца погода стояла отвратительная. Дул сильный восточный ветер, иногда переходивший в ураган.

Кир Смитт тревожился за навес, под которым производилась постройка шхуны. Но, к счастью, ветер вскоре сменил направление на юго-восточное, а при этом условии ярость урагана разбивалась о скалистые выступы мыса Находки, которые принимая на себя первые удары, защищали побережье Гранитного дворца.

Пенкрофф и Айртон с особенным усердием трудились над постройкой судна; ни сильный дождь, никакая погода не заставляла их покидать работу. Но {515} когда 10 мая вслед за дождями начались морозы, работы пришлось прекратить.

Сильное понижение температуры на острове Линкольн, в продолжение зимы обратило на себя внимание инженера. Здесь зимой было так же холодно, как в Новой Англии в Соединенных Штатах, лежащих на таком же расстоянии от экватора. Если в северном полушарии, по крайней мере, в той его части, где находится Новая Англия и северные области Соединенных Штатов, этот феномен объясняется тем, что на всем протяжении территории до Ледовитого океана нет ни одной возвышенности, которая бы задерживала дующие с севера холодные ветры, то такое объяснение не подходит к острову Линкольн, незначительному в сущности клочку земли, лежащему среди громадной водной пустыни.

— Так почему же остров Линкольн не подчиняется общему закону? — спросил инженера Герберт.

— Это трудно объяснить,— ответил инженер.— Я полагаю, что это зависит от особенного положения нашего острова в южном полушарии, которое, как тебе известно, холоднее северного.

— Да,— ответил Герберт,— Плавающие льды в южных широтах встречаются чаще, чем на севере Тихого океана.

— Это правда,— воскликнул моряк,— когда я служил на китобойном судне, я видел ледяные горы, на широте мыса Горн.

— Тогда можно объяснить,— заметил Гедеон Спилетт,— низкую температуру на нашем острове влиянием плавающих неподалеку ледяных гор.

— Ваше предположение очень вероятно, любезный Спилетт,— ответил Кир Смитт.— Но кроме этого, есть и другая причина, почему южное полушарие холоднее северного. Дело в том, что солнце, к которому оно стоит ближе в зимний период, значительнее отдаляется по сравнению с северным полушарием. Этим главным образом и объясняется резкое колебание температуры, и если нам кажется, что зимы здесь гораздо холоднее, то не надо забывать, что и лето здесь весьма жаркое.

— Но почему, мистер Смитт,— спросил Пенкрофф, хмуря брови,— отчего эти полушария так плохо разделены. Это несправедливо! {516}

— Друг Пенкрофф,— ответил инженер,— хорошо или худо, но это так, и с этим приходится считаться. Впрочем, я вам могу дать некоторое объяснение, отчего это происходит. Земля в своем годичном движении вокруг солнца описывает не круг, а эллипс, как, впрочем, это и следует по законам небесной механики. Двигаясь по эллипсу, земля в определенное время года то достигает самого дальнего расстояния до солнца, то приближается к нему. Наклон земной оси также имеет влияние на температуру полушарий, но это слишком сложное явление, и вам я его не буду объяснять.

Утром 7 сентября Кир Смитт, взглянув на вершину горы Франклина, заметил, что кратер стал дымить.

ГЛАВА XXV

Пробуждение вулкана.— Весна.— Весенние работы.— Вечер 15 октября.— Телеграмма.— Вопрос.— Ответ.— Отъезд в король.— Записка.— Новая телеграфная ветвь.— Базальтовый берег.— Прилив.— Отлив.— Ослепительный свет.

Поселенцы, узнав от инженера об этом открытии, бросив свои работы, столпились и долгое время молча смотрели на дымящуюся вершину вулкана.

Вулкан пробуждался, и густые пары уже проникли сквозь толстый слой различных минералов, засоривших отверстие кратера. Быть может, подземный огонь вызовет извержение вулкана? Этого колонисты не могли предотвратить.

Но если и произойдет извержение, то от этого остров Линкольн не должен был пострадать. Извержения лавы не всегда разрушительны. Ведь однажды здесь было извержение вулкана, о чем свидетельствуют потоки застывшей лавы на северных склонах горы. Притом отверстие кратера таково, что изливаемая {517} расплавленная масса никоим образом не может залить плодоносной части острова.

Но тем не менее нельзя было утверждать, что извержение произойдет непременно через кратер. Наблюдаются случаи, и далеко не редкие, когда прежние кратеры закрываются и открываются новые. Такие примеры дают Новый и Старый Свет. Следовательно, пока не выяснится окончательно, по какому направлению устремится лава, можно опасаться катастрофы. Достаточно иногда самого слабого землетрясения, которым сопровождается извержение лавы, чтобы в одно мгновение изменилось внутреннее строение горы, и огненно-жидкая масса проложила себе новый путь.

Инженер все это подробно объяснил товарищам и, не желая их ни пугать, ни обнадеживать, быть может, несбыточными мечтами, привел все доводы за и против.

Прежде всего, человеческие усилия ничего не могли изменить. Впрочем, можно было надеяться, что если и будет землетрясение, то Гранитный дворец в таком случае не пострадает, но за кораль приходилось сильно опасаться, если бы открылся новый кратер с южной стороны горы Франклина.

Пары, не переставая, продолжали клубиться день и ночь над вершиной горы, и становилось заметным, что выделение их возрастает, хотя и не видно было еще пламени. Несомненно, что процесс происходит пока в глубоких недрах или в самом очаге вулкана.

С наступлением теплых дней работы приняли обычный порядок. Поселенцы торопились с постройкой судна. Кир Смитт устроил гидравлическую лесопильню, которая быстро превращала бревна в доски и брусья. Механизм был донельзя прост; такие лесопильни в большом ходу в Норвегии.

К концу сентября остов судна был уже готов, но обшивка верхней части бортов, настилка палубы и вообще вся отделка должны были занять еще много времени.

Вся неоконченная постройка поддерживалась временными подставками, но и в этом виде уже отчетливо обрисовывались формы будущего судна. Острая в передней части и очень широкая в кормовой, шхуна, по-видимому, могла выдержать, при необходимости, весьма продолжительное плавание. {518}

К счастью, поселенцам удалось спасти почти все железо от погибшего „Быстрого”, и первым делом Айртон и Пенкрофф воспользовались гвоздями, стальными винтами и медными заклепками. Таким образом значительно экономился труд кузнеца и слесаря, но плотнику и столяру приходилось много работать.

Когда поспел хлеб и подошло время сенокоса, работы по постройке судна пришлось прервать на целую неделю. По окончании полевых работ снова закипели работы по постройке шхуны.

Работы было так много, и притом срочной, что поселенцы приходили домой только на ночь и совсем усталые. Чтобы не терять времени, они отменили завтраки, довольствуясь обедом в полдень и ужином, когда становилось совсем темно. Поужинав, они немедля расходились по своим комнатам и ложились спать.

Впрочем, иногда после ужина уделялся часок беседе. В этих случаях всегда возбуждался вопрос о том, чего могут они ожидать в будущем с окончанием постройки шхуны, как доплыть до ближайшего материка. Но, несмотря на их сильное желание посетить родину, беседа неизменно заканчивалась обсуждением дальнейшей судьбы по возвращении на остров Линкольн.

Пенкрофф и Наб особенно упорно заявили свое намерение жить и умереть в колонии.

— Герберт,— говорил моряк,— надеюсь, что вы также не покинете нашего острова.

— Никогда, Пенкрофф! — твердо отвечал Герберт.— И тем более, что ты решил остаться здесь.

— Это уже давно решено, мой милый,— отвечал Пенкрофф,— и я буду вас ожидать. Вы привезете сюда вашу жену и детишек, и я из мальчуганов сделаю чудо-богатырей!

— Решено! — ответил ему в тон Герберт, усмехаясь и краснея в одно и то же время.

— А вы, мистер Кир,— продолжал мечтать Пенкрофф,— вы будете губернатором острова. А до какой цифры может возрасти население острова, которое он может прокормить? Тысяч до десяти, не правда ли?

Вот обычный сюжет бесед, в которых предоставлялось моряку фантазировать, сколько он хочет, и в которых Гедеон Спилетт не раз высказывал намерение {519} основать на острове свою газету „New Lincoln Herald”.

Так уж создан человек: в нем живет всегда потребность создать что-нибудь прочное и долговечное, которое бы его пережило, и в этом до известной степени заключается господство человека над всем остальным.

После этого, кто знает, быть может, Топ и Юп также утешали себя мечтами.

Молчаливый и сосредоточенный Айртон только однажды высказал свою мечту... Он желал бы увидеть лорда Гленарвана, чтобы предстать перед ним нравственно обновленным человеком!

Однажды вечером, 15 октября, такая же полная иллюзий беседа затянулась дольше обыкновенного. Было девять часов вечера. Дурно скрываемые зевки указывали, что пришла пора идти на покой, и моряк уже направился в свою спальню, как внезапно зазвонил электрический звонок, висевший в зале.

Поселенцы с изумлением переглянулись. Все были здесь: Кир Смитт, Гедеон Спилетт, Пенкрофф, Герберт, Айртон и Наб. Кто же мог быть в корале?

— Что бы это значило? — воскликнул Наб.— Дьявол что ли звонит?

— Надо ожидать грозы,— заметил Герберт.-- Воздух насыщен электричеством...

Он не договорил, так как инженер, на которого были обращены взоры присутствующих, покачал отрицательно головой.

— Подождем,— предложил Гедеон Спилетт,— если кто желает телеграфировать, то даст второй звонок.

— Кто же может посылать депешу? — вскрикнул Наб.- Кто?

Новый сильный звонок прервал фразу моряка. Кир Смитт подошел к аппарату и послал в кораль такую телеграмму:

Через несколько минут игла, двигаясь по азбучному квадрату, дала такой ответ:

Да! Наконец-то! Тайна открыта! Ввиду того интереса, который их манил в кораль, вся усталость исчезла и сон, клонивший к отдыху, пропал. В одну минуту собрались они в дорогу, молча спустились вниз и быстро зашагали по берегу. Орангутанга и собаки не было с ними; друзей, четверорукого и четвероногого, сочли за лучшее оставить дома.

Ночь была темная. Серп новой луны скрывался за тучами — не было видно ни одной звездочки, все небо заволокли грозовые тучи. На горизонте изредка сверкала молния.

Гроза, видимо, должна была вскоре разразиться над островом. Предстояла страшная ночь.

Но никакая темнота, никакая гроза не могла остановить людей, достигавших, как им казалось, своей заветной цели.

Дорога была им хорошо известна. Они поднялись по левому берегу реки Милосердия, взошли на плато, перешли мост, перекинутый через Глицериновый ручей, и направились в лес.

Они сильно волновались и шли очень быстро, но были уверены, что теперь, наконец-то, узнают тайну, которую так долго не могли разгадать, узнают имя таинственного покровителя, обладающего таким могуществом.

Кто знает, может быть, они услышат от него, каким образом он приходил им на помощь в самую решающую минуту; как узнавал их планы и намерения, как проникал в Гранитный дворец, а также узнают, почему, действуя всегда в их пользу, он оставался невидимкой.

Поселенцы, погруженные в эти мысли, сами того не замечая, прибавляли шаг. В лесу, под покровом листвы, было до того темно, что нельзя было видеть дороги.

Кругом царила мертвая тишина. Животные и птицы, чувствуя приближение грозы, притаились в своих логовищах и гнездах. Один только шум шагов торопливо шедших поселенцев раздавался среди ночного безмолвия.

Они шли уже с четверть часа, когда Пенкрофф прервал молчание.

— Фонарь мы найдем в корале! — ответил инженер.

Когда Кир Смитт вышел с товарищами из Гранитного дворца, было двенадцать минут десятого. Теперь было без четверти одиннадцать, и за это время они прошли три мили; до кораля оставалось еще две мили.

Молнии стали сверкать чаще, и их ослепительный свет проникал в чащу леса. Гроза должна была разразиться с минуты на минуту. Вдали раздавались громовые раскаты. В воздухе стало душно.

Вскоре они достигли кораля, и Кир Смитт первый подошел к домику.

Возможно, что в этом домике неизвестный ожидает их прибытия, так как только отсюда и могла быть послана телеграмма; однако света в окнах не видно.

Кир Смитт, обождав минуту, отворил дверь, и поселенцы вошли в темную комнату.

Наб высек огонь, зажег фонарь, и поселенцы осмотрели все углы комнаты.

В комнате никого не было. Все стояло на своих местах.

— Неужели все это нам почудилось, неужели это была галлюцинация? — прошептал Кир Смитт.

Нет! Этого не может быть! В телеграмме написано:

Поселенцы подошли к столу, на котором помещался телеграфный аппарат. И тут все было на месте.

— Кто здесь был в последний раз? — обратился к товарищам инженер.

— Что я вижу, записка! — вскрикнул Герберт, указывая на лежащую на столе записку.

— В путь! — воскликнул инженер.— Он теперь понял, что телеграмма была послана не со скотного {522} двора, а из таинственного убежища, которое сообщалось посредством новой телеграфной линии с Гранитным дворцом.

Поселенцы покинули домик, причем Наб захватил с собой фонарь.

Гроза бушевала с ужасающей силой. Молния сверкала почти беспрерывно. При ее блеске выступала из мрака Франклинова гора и вершина конуса, окутанного дымом.

Ни в корале, ни на дворе телеграфного провода не оказалось, но за воротами, подойдя к первому столбу, поселенцы, действительно, увидели спускающуюся к земле проволоку.

— Вот она! — воскликнул инженер. Проволока тянулась по земле: она обмотана была

изолирующим материалом, как это делается в подводном телеграфном кабеле, и вела через лес, направляясь к подножию горы Франклина.

Пользуясь то светом фонаря, то блесками частой молнии, поселенцы торопливо отправились по пути, указанному проволокой.

Удары грома учащались и были до того оглушительны, что поселенцы не могли разговаривать; впрочем, им и нужно то было только идти вперед.

Кир Смитт полагал, что проволока приведет их в глубину долины и что там находится таинственное жилище. На этот раз он ошибся.

Им пришлось подняться по юго-западному склону горы и затем спуститься в бесплодную равнину, покрытую разбросанными обломками базальтовых скал. Время от времени кто-либо из них наклонялся и отыскивал проволоку. Удостоверившись, что следуют в нужном направлении, они шли далее.

Теперь поселенцы пришли к тому заключению, что проволока уходит прямо в море. Надо было предположить, что там, между скалами, в какой-нибудь пещере, и находится жилище таинственного покровителя.

Все небо было в огне. Молния сверкала ежеминутно. Несколько раз она ударяла в вершину конуса, и, казалось, что из кратера вылетало пламя.

Было двенадцать часов без нескольких минут, когда поселенцы достигли западного берега острова, {523} который высоко поднимался над уровнем моря. Ветер здесь ревел ужасно. Внизу, на глубине пятисот футов от карниза скалистого берега, бушевали морские волны, со страшным воем разбиваясь о скалы. По расчету инженера, они отошли на полторы мили от кораля.

Телеграфная проволока продолжала следовать по поверхности земли, но с того места, где они остановились, она уже спускалась по весьма крутому склону. Поселенцы гуськом, с Киром Смиттом впереди, стали спускаться, перепрыгивая с камня на камень и рискуя каждую минуту оборваться и свалиться в море. Чем дальше, тем труднее и опаснее становился спуск, камни постоянно сыпались из-под ног, но они, ничего не страшась, спешили к таинственному жилищу, которое влекло их, как магнит притягивает железо.

Им удалось благополучно спуститься и, не теряя из виду проволоку, продолжать следовать вперед по ее указанию. Но проволока вдруг круто сворачивала в сторону и уходила в прибрежные утесы, которые, по-видимому, во время сильных приливов совершенно скрывались под водой.

Поселенцы достигли подошвы базальтовой скалы и очутились перед узким уступом, спускавшимся прямо в море. Проволока тянулась по этому уступу, и они, не задумываясь, двинулись вперед. Они не сделали и сотни шагов, как уступ сразу обрывался, и у их ног уже бушевало море.

Инженер приподнял несколько проволоку; оказалось, что она уходит в море.

Поселенцы, стоявшие подле него, молча смотрели, не понимая, что это значит.

У них вырвался невольный вздох разочарования. Неужели после всех понесенных трудов теперь, чтобы добиться окончательного результата, приходилось броситься в море и отыскивать подводную пещеру.

Они были настолько возбуждены и такие хорошие пловцы, что, пожалуй, не остановились бы и перед этим.

— Подождем,— обратился он к товарищам, спокойно усевшись на камне.— Теперь прилив; когда настанет отлив, дорога будет открыта. {524}

— Но почему вы предполагаете...— начал говорить Пенкрофф.

— Потому,— не дав договорить моряку, отвечал инженер,— что в противном случае он не стал бы нас вызывать.

Кир Смитт говорил так уверенно, что никто ему не возразил. Его предложение, впрочем, было совершенно основательно, и довод логичен. Надо было предполагать, что у подошвы стены находится отверстие, доступное для входа во время отлива, но скрытое под водой в настоящее время.

Приходилось ждать отлива несколько томительных часов.

Поселенцы приютились под навесом скалы. Ливень не переставал; громовые раскаты страшно гремели в ущельях, и их повторяло эхо.

Волнение, охватившее поселенцев, возросло до высшей степени. Их осаждали самые тревожные мысли, сомнения и недоумения.

В полночь Кир Смитт спустился с фонарем на окраину и стал осматривать расположение утесов. Уже прошло два часа, как начался отлив.

Инженер не ошибся. Вскоре обрисовалось полукруглое отверстие какой-то пещеры или тоннеля. Здесь проволока оказалась согнутой под прямым углом и далее уходила в отверстие подводной пещеры.

Кир Смитт, возвратившись к товарищам, заявил им, что через час откроется вход в пещеру.

— Значит, действительно есть вход в пещеру? — спросил Пенкрофф.

— А вы сомневались? — в свою очередь спросил инженер.

— Но дно входа в пещеру будет покрыто водой,— сказал Герберт,— каким образом мы туда войдем?

— Пещера при отливе совершенно освобождается от воды,— ответил инженер,— в том же случае, если она будет затоплена, мы найдем какой-нибудь способ добраться до таинственного убежища.

Прошел еще час. К этому времени уровень моря понизился на пятнадцать футов. Своды пещеры все более и более обнажались; в общем, свод имел вид большой арки, под которой с шумом катились пенящиеся волны.

Наклонившись, инженер заметил какой-то черный {525} предмет, плававший в воде; он осветил его фонарем — это оказалась лодка, привязанная к входу в пещеру. Лодка была сделана из листового железа, и в ней лежали весла.

— Садимся! — воскликнул инженер. Поселенцы сели в лодку, Наб и Айртон взялись

за весла, Пенкрофф за руль, а Кир Смитт поместился на носу и поставил на форштевень фонарь, который должен был освещать путь.

Низкий свод, под которым плыла лодка, вскоре внезапно расширился и поднялся. Слабый свет фонаря не мог осветить внутренности пещеры даже настолько, чтобы определить ее размеры. Среди этого подземного базальтового строения царствовало величественное безмолвие. Ни единый звук сюда не проникал; шум дождя, рев ветра, блеск молнии — все это смолкло и исчезло.

В некоторых местах земного шара существуют такие же громадные пещеры — нечто вроде склепов, созданных в геологическую эпоху.

Одни из этих пещер вечно скрываются под водой океанов, но некоторые выступают над поверхностью воды и заключают в себе целые озера. Такова пещера на острове Стаффа, принадлежащем группе Гебридских островов; таковы гроты: Морган в заливе Дуарнез в Бретани, пещеры Бонифация в Корсике, Лейт-Фиорд в Норвегии и громадные Мамонтовы пещеры в Кентукки, высотою в пятьсот футов и длиною более двадцати миль.

Что же касается пещеры, в которой плыли поселенцы, то длина ее была неизвестна, и возможно, что она проходила до самой середины острова. Они плыли уже с четверть часа, и достаточно быстро.

Лодка повернула и пристала к боковой стене пещеры. Инженер хотел проверить, тянется ли проволока по этой стене.

Оказалось, что проволока, прикрепленная в некоторых местах к стене, тянется и уходит далее.

Весла снова погрузились в черные волны, и лодка поплыла под темным сводом пещеры.

Прошло еще четверть часа; проплыли, считая от {526} наружного входа отверстия в пещеру, не менее полумили. В эту минуту снова раздался голос инженера:

Лодка остановилась, и поселенцы в изумлении увидели яркий свет, освещавший громадную пещеру, глубоко ушедшую в недра земли.

На высоте ста футов выделялся свод пещеры, поддерживаемый базальтовыми колоннами, отлитыми, как из одной формы.

Неправильные, причудливые наслоения базальта покрывали эти колонны, созданные природой в первую эпоху образования земного шара. Небольшие, подымавшиеся кверху, столбики из базальта, стояли ровными рядами, возвышаясь на сорок или пятьдесят футов в вышину. Волны, пенившиеся и бушевавшие в открытом море, здесь тихо и спокойно колыхались, омывая подножия колонн и столбиков.

Яркий свет озарял каждый зубец, каждый выступ, пронизывал насквозь колоннады, резко окаймляя ребра и углы неровностей, превращая заостренные вершины в сверкающие алмазы.

Свет, которым была залита пещера, шел от электрического источника, о чем свидетельствовала его яркость. Вся игра световых лучей отражалась на гладкой поверхности воды, и лодка плыла, озаренная фосфорическим сиянием.

Лодка по приказанию Кира Смитта направилась к тому месту, откуда расходились лучи электрического света, и была от него не далее как в полукабельтове.

Здесь ширина пещеры простиралась до четырехсот футов и замыкалась базальтовой стеной. Значительный размер водяной поверхности придавал ей вид озера. Но это было какое-то особенное озеро с высокими базальтовыми берегами и таким же куполом.

Здесь косые лучи электрического света создавали особый эффект, и чем ближе подплывали поселенцы к источнику света, тем все ярче озарялась пещера и, свет начинал резать глаза.

Посреди озера, на поверхности воды виднелась какая-то веретенообразная и неподвижная масса. С обеих сторон вырывались, словно из раскаленных добела печей, снопы электрических лучей. {527}

По наружному виду это гигантское веретено отчасти походило на туловище кита, длина его была около двухсот пятидесяти футов, и оно возвышалось над поверхностью воды на десять или двенадцать футов.

Лодка медленно приближалась. Кир Смитт стоял на носу, выпрямившись, с прикованным взором на китообразной массе. Вдруг он схватил за руку Гедеона Спилетта и вскрикнул прерывающимся голосом:

— Это он! Это только может быть он!.. Это он! Он снова опустился на скамью и произнес чье-то

Несомненно, что это имя было знакомо корреспонденту, оно произвело на него потрясающее впечатление, и он глухим голосом произнес:

По распоряжению инженера, лодка приблизилась к плавучей массе и пристала с ее левой стороны, откуда через толстое стекло вырывался поток яркого света.

Кир Смитт и его товарищи вышли на платформу. Там оказался люк с приподнятой крышкой. Все бросились в люк и стали спускаться по лестнице.

Лестница оканчивалась узким проходом, освещенным электричеством. В противоположном конце прохода находилась небольшая дверь; Кир Смитт ее отворил.

Поселенцы прошли богато убранный зал, затем библиотеку,— с потолка обеих комнат лились потоки света.

Из библиотеки поселенцы прошли также через небольшую дверь в обширный салон, в котором были все драгоценные минералы, лучшие произведения искусства и техники, и этот салон со всем, что в нем находилось, представился поселенцам фантастической грезой или волшебным помещением.

На богатом диване лежал человек, который, казалось, не замечал их присутствия.

К величайшему изумлению своих товарищей, Кир Смитт громким голосом произнес следующие слова:

ГЛАВА XVI

Капитан Немо.— Его первые слова.— Биография борца за независимость.— Ненависть к притеснителям.— Товарищи.— Жизнь под водой.— Один.— Последняя пристань „Наутилуса”у острова Линкольн.— Таинственный гений острова.

При этих словах человек, лежавший на диване, приподнялся, и поселенцы увидели его лицо при полном освещении: великолепная голова, высокий лоб, гордый взгляд, седая борода и густые волосы на голове, отброшенные назад.

Встав с места, он оперся рукой на спинку дивана. Его взгляд был спокоен. Видно было, что он страдал продолжительной болезнью, которая мало-помалу подтачивала его силы, но голос его звучал громко и отчетливо.

— У меня нет имени, мистер! — ответил он несколько изумленным тоном по-английски.

— Я вас знаю! —- ответил в свою очередь Кир Смитт.

Капитан Немо устремил сверкающий взгляд на инженера, которым как бы пронизывал его.

Затем, опускаясь на подушки дивана, он тихо проговорил:

— Впрочем, не все ли равно? Ведь я умираю. Кир Смитт подошел к нему, а за ним и Гедеон

Спилетт; последний взял руку больного, которая горела. Айртон, Пенкрофф и Наб остались почтительно стоять в углу этого роскошного салона, воздух которого был насыщен электричеством.

Капитан Немо моментально отдернул руку и жестом пригласил инженера и корреспондента сесть.

Все поселенцы испытывали сильное волнение, видя лежавшего перед ними на диване капитана Немо. Ведь это был тот, которого они называли „добрым гением острова”, могущественное существо, проявившее не раз свое могущество в покровительстве им, тот, кому они так много обязаны и должны быть так благодарны! И там, где Пенкрофф и Наб ожидали увидеть почти Бога, поселенцам предстал человек, и притом — умирающий человек!

Однако каким образом Кир Смитт мог знать капитана Немо! Почему последний так быстро приподнялся, когда произнесли его имя? {529}

Капитан снова занял свое место на диване и, облокотись на руку, смотрел на инженера, сидевшего около него.

— Вы знаете имя, которое я носил?..— спросил он.

— Да, знаю,— ответил Кир Смитт,— так же как и название вашего чудесного подводного судна.

— „Наутилуса”? — сказал, слегка улыбаясь, капитан.

— А между тем вот уже давно я прекратил всякие сношения с обитаемым миром, давно живу в глубинах морей — единственная среда, где я пользуюсь независимостью. Кто тот изменник, который выдал эту тайну?

— Человек, который никогда не обязывался перед вами, капитан Немо, ее хранить, и который поэтому не может быть изменником.

— Это, вероятно, тот француз, которого когда-то судьба забросила на мой „Наутилус”?

— Следовательно, ни он, ни оба его товарища не погибли в Мальштреме, который увлек „Наутилус”?

— Они спаслись; затем француз в книге под заглавием „80 000 лье под водой” описал вашу историю.

— Это история всего нескольких месяцев, мистер! — живо поправил инженера капитан.

— Это так,— согласился Кир Смитт,— но и нескольких месяцев этой удивительной жизни вполне достаточно, чтобы вас узнать.

— Как великого преступника, конечно? — спросил капитан Немо с ироничной улыбкой.— Возмутителя, бунтовщика, изгнанника, которому нет места в обществе?

— Я не считаю себя вправе судить капитана Немо,— ответил Кир Смитт,— и тем более за его прошлое. Я не знаю, как не знает и весь свет, что за причины заставили его вести такую странную жизнь, и не могу судить действия, не зная, чем они были вызваны. Но что я знаю, это то, что со времени нашего прибытия на остров Линкольн, чья-то {530} благодетельная рука постоянно нам покровительствовала; все мы, невольные поселенцы, обязаны жизнью доброму, благородному и могущественному существу — и это доброе, благородное, могущественное существо — вы, капитан Немо!

— Да, это я,— ответил совершенно просто Немо.

Инженер и корреспондент встали. Их товарищи подошли, и каждый, как умел, выразил и словами, и жестами свою благодарность.

Капитан Немо остановил их знаком и взволнованным голосом проговорил:

Его рассказ был краток, а между тем, чтобы довести его до конца, он должен был собрать все свои силы. Видно было, что он настойчиво желал не поддаваться болезни.

Кир Смитт не раз просил его немного отдохнуть, но он качал головой, как человек, которому не принадлежит завтрашний день, а когда корреспондент предложил ему оказать какую-нибудь медицинскую помощь, он тем же взволнованным голосом повторил:

— Все это будет бесполезно, мои часы сочтены.

Капитан Немо был по происхождению индиец, принц Даккар, сьш раджи, независимого владетеля Бундекунда и племянник знаменитого героя Индии Типо-Саиба.

Когда ему исполнилось десять лет, отец отослал его в Европу для получения высшего образования, с полным намерением подготовить его к борьбе против притеснителей его родины.

Одаренный от природы, великий сердцем и умом, принц Даккар с десяти до тридцати лет обучался различным наукам, и в литературе, и в искусствах получил хорошее образование.

Принц путешествовал по всей Европе. Его происхождение и богатство всюду раскрывали ему двери, но свет его не привлекал, и он был чужд обыденным мирским интересам.

Молодой красавец вел серьезную, несколько замкнутую жизнь, не переставая учиться.

С самого юного возраста принц Даккар пылал мщением. Он ненавидел единственную страну, в которую за все время путешествия по Европе ни разу не ступала его нога; единственную нацию, с представителями {531} которой никогда не вступал в общение: он ненавидел Англию, и чем более ею восхищались, тем сильнее возрастала его ненависть к ней.

В душе этого индийца сосредоточилась вся та ненависть, которую всегда возбуждает победитель в побежденном и поработитель в порабощенном. Даккар был сыном одного из тех раджей, за которыми Великобритания только номинально признавала независимость, а на самом деле держала их в порабощенном состоянии; помимо того, принц принадлежал к семье Типо-Саиба и воспитан был в непримиримой ненависти к притеснителям его поэтической страны, которую он так сильно любил.

Изучая науки и искусства, принц Даккар вскоре стал известным во многих областях науки и искусства, суждением которого дорожили. Но ему, как человеку жаждущему принять деятельное участие в борьбе за освобождение своей родины, недоставало дипломатического образования, этого могущественнейшего орудия нашего века. Принц восполнил и этот пробел, изучив дипломатию при европейских дворах.

В глазах наблюдателя Даккар мог казаться одним из тех знатных и высокого происхождения иностранцев, которые, будучи поверхностно образованы, интересуются всем понемногу, но чужды настойчивого труда, не принадлежат ни к одной партии и вечно переезжают из одной страны в другую в погоне за развлечениями. Но так могло только казаться. Этот высокообразованный человек выдающихся способностей и артист в душе был энергичным деятелем-мстителем, мстителем за Индию. Он был индийцем до мозга костей, индийцем в самом чувстве мщения и ненависти, индийцем в надеждах возвратить независимость своей родине.

В 1849 году принц Даккар возвратился в Бунделькунд и там женился на индианке. Брак оказался одним из самых счастливых. У них родилось двое детей. Однако семейное счастье не могло заставить его позабыть желание бороться за освобождение Индии. Он ждал случая — и случай представился.

Английское иго стало слишком тяжело индийскому населению. Принц Даккар этим воспользовался. Он стал пропагандировать идеи свержения чужеземного {532} ига, вызвав в среде недовольных всю ненависть к поработителям-англичанам. Он объехал не только все независимые области Индии, но и все округа, находившиеся в непосредственном подчинении английской администрации. Он воскресил великие дни времени Типо-Саиба, умершего героем в борьбе, защищая свое отечество.

В 1856 году вспыхнуло восстание сипаев. Принц Даккар был душою этого восстания. Все его способности, все его состояние было отдано этому делу. Он оплачивал расходы из личных средств, сражался в первых рядах и тысячи раз рисковал своей жизнью, как и прочие герои-воины, восставшие за освобождение своей страны; он был десять раз ранен в двадцати столкновениях с неприятелем на поле битвы. Смерть его щадила в то время, когда английские пули вырывали целые ряды борцов за независимость.

Никогда владычеству англичан в Индии не угрожала такая опасность и, если бы сипаи, как они и надеялись, получили бы вовремя помощь, они, вероятно, не были бы побеждены и Индия восстановила бы свою независимость.

Имя принца Даккара получило огромную популярность; герой, носивший его, не скрывался и сражался открыто. Его голова была высоко оценена. Нашелся предатель, который, не смог убить его, поэтому умертвил его жену и детей.

Право должно было уступить силе. Впрочем, оно и не могло быть иначе, так как цивилизованная нация обладала такими могущественными средствами для борьбы, которыми не могли пользоваться люди, стоящие на сравнительно низкой ступени культуры. Но как бы там ни было, герои сипаи оказались побежденными, и несчастная страна прежних раджей снова подпала, и на этот раз — под еще более тягостное иго англичан.

Принц Даккар остался жив и после усмирения восстания возвратился в горы Бунделькунда. Там один, без семьи, потерявший веру в хорошие стороны человечества, возненавидевший цивилизованный мир, он решил уйти от него; реализовал остатки своего богатства, собрал двадцать верных и преданных ему людей и в один прекрасный день удалился неизвестно куда. {533}

Куда же отправился принц Даккар искать независимости, в которой отказала ему его родина?

Под волны глубоких морей, куда никто не мог за ним последовать!

Ученый сменил воина. На необитаемом острове Тихого океана он устроил верфь, и тут по его проекту было построено первое подводное судно. Он широко использовал электричество, применив его почти ко всему,— оно освещало, отапливало его подводное жилище. Море, заключавшее в себе неистощимые богатства, мириады разнообразных рыб, огромные поля водорослей, громадных млекопитающих и помимо этого, случайные сокровища, лежащие на дне погибшие корабли — доставляло все необходимое, в чем нуждался Даккар и его экипаж.

Эта подводная жизнь доставила ему полное удовлетворение: он не желал иметь никаких сношений с миром, и мечта его исполнилась.

Он назвал свое подводное судно „Наутилус”, себя окрестил капитаном Немо и исчез под водами морей и океанов.

В продолжение многих лет капитан Немо избороздил воды всех океанов, плавая от одного полюса к другому, и в этих никому неведомых глубинах собрал невероятные сокровища. Миллионы, опустившиеся на дно моря в заливе Виго, в 1720 году, и массы других потонувших кораблей, доставили ему большой запас золота. Значительную часть своего богатства он отдавал от имени неизвестного в распоряжение угнетенного индийского народа, сражавшегося за свержение ига.

В продолжение многих лет он не имел никаких сношений с людьми, когда однажды на палубе его подводного корабля очутились люди. Это были профессор-француз, его служитель и рыбак-канадец. Эти люди были сброшены в море столкновением „Наутилуса” с преследовавшим его северо-американским фрегатом „Авраам Линкольн”.

Профессор сообщил капитану Немо, что „Авраам Линкольн”, приняв „Наутилус” не то за какое-то чудовищное животное из породы китообразных, не то за подводное судно пиратов, действительно решил его преследовать во всех морях.

Капитан Немо имел право сбросить в море всех {534} этих людей, которым счастливый случай помог спастись на „Наутилусе” и в то же время обнаружить таинственное убежище Немо. Но он этого не сделал; он их держал пленниками, и они в течение семи месяцев могли созерцать красоту и чудеса подводного мира, совершив путешествие в восемьдесят тысяч лье под водой.

Однажды этим трем пленникам, ничего не знавшим о прошлом капитана Немо, удалось бежать, завладев лодкой „Наутилуса”. Но так как в это время „Наутилус” боролся с течением Малыптрема, которое уносило его к берегам Норвегии, то капитан был вполне уверен, что беглецы, попав в страшный водоворот, погибнут. Он никак не предполагал, что француз и оба его спутника, почти чудом выброшенные на один из Лафоденских островов, нашли там приют у рыбаков, а также не знал, что профессор издал подробный отчет о своем семимесячном плавании на „Наутилусе”.

Долго еще после этого происшествия капитан Немо продолжал плавать на своем „Наутилусе”. Но мало-помалу все его товарищи умерли и были погребены на дне Тихого океана, на коралловом кладбище. Остался жить только он один.

Немо в это время шел шестидесятый год. Оставшись совершенно одиноким, он отвел свой „Наутилус” в один из подводных портов, служивших ему иногда местом стоянки.

К числу таких убежищ и принадлежит тот, в котором в настоящее время стоит „Наутилус”.

Здесь он находится уже несколько лет, не пускаясь в плавание и ожидая смерти, то есть той минуты, когда он присоединится к товарищам.

Однажды, прогуливаясь в водолазном костюме по морскому берегу, он был случайным свидетелем крушения аэростата и падения в воду Кира Смитта. Движимый чувством сострадания, он спас утопавшего.

Сперва он решил немедленно покинуть то место, где поблизости поселились пять человек, потерпевших воздушное крушение, но выход из порта оказался закрыт; вследствие вулканического действия, базальтовые скалы разрушились и завалили выход. Более легкое судно могло бы выбраться, но „Наутилус” слишком глубоко сидел в воде. {535}

Капитан Немо поневоле должен был остаться. Он стал наблюдать за этими несчастными людьми, выброшенными на пустынный остров без всяких средств существования, но в то же время желал сохранить тайну своего местопребывания. Увидев в них энергичных, предприимчивых и честных тружеников, живущих в братском согласии, он стал все более и более интересоваться их деятельностью. Он вскоре узнал их планы, надежды и заботы. В одежде водолаза ему было легко пробираться на дно внутреннего колодца в Гранитном дворце и затем по выступам скалы подниматься до его верхнего отверстия; отсюда ему были слышны их разговоры, в которых они вспоминали о прошедшем, обсуждали настоящее положение и строили планы на будущее. От них он узнал о Северо-Американской войне за освобождение рабов! Эти люди своими нравственными качествами заставили капитана Немо примириться с человечеством.

Не кто иной, как капитан Немо, спас Кира Смитта! Он же привел Топа в Камины и выбросил его из вод озера; оставил у мыса Находка ящик с необходимыми для них вещами; отвязал пирогу и пустил ее по течению реки Милосердия; спустил лестницу из дверей Гранитного дворца во время нашествия обезьян.

Он же подбросил бутылку с запиской, которая сообщала о пребывании Айртона на острове Табор; он взорвал подводной миной судно, он спас Герберта, доставив хинин, наконец, он убил пятерых каторжников электрическими пулями, им изобретенными и служившими ему для охоты на дне моря. Вот простая разгадка тех необъяснимых явлений, которые так изумляли поселенцев, иногда казались чудесными и как бы свидетельствовали о всемогуществе того, который просто приходил на помощь людям, находившимся в затруднительном положении.

Капитан Немо мог казаться человеконенавистником, но в сущности он был исполнен желания принести человечеству добро. Чувствуя приближение конца, он хотел перед смертью дать несколько полезных советов поселенцам и потому вызвал их из Гранитного дворца, устроив предварительно телеграфное сообщение между „Наутилусом” и коралем. Но, может быть, он бы и не вызвал их к себе, если бы знал, что Киру Смитту известна история его жизни. {536}

Так заключил свой рассказ Немо. Кир Смитт отвечал ему, припоминая все случаи его могущественного покровительства как раз в то время, когда они находились в самом критическом положении, и от себя, и от имени своих товарищей выразил ему искреннюю благодарность.

Однако капитан Немо не признавал ни малейшей заслуги за своими действиями и не принял благодарности. Его занимала другая мысль, и он ее высказал инженеру.

— Сэр,— сказал он взволнованным голосом,— я вам рассказал историю всей моей жизни, теперь судите меня.

Капитан Немо намекал на кровавую драму, свидетелями которой были три иностранца, спасшиеся на палубе „Наутилуса”. Об этом событии профессор умолчан в своей книге, не желая вызывать ужасного впечатления у читателей.

В действительности же, за несколько дней до бегства профессора и его спутников „Наутилус”, который преследовал фрегат в северной части Атлантического океана, безжалостно его потопил.

— Это был английский фрегат, сэр! — вскрикнул капитан Немо, превратившийся в эту минуту в принца Даккара.— Английский фрегат, слышите! Он меня атаковал! Я был заперт в узкой и мелководной бухте... Я должен был пройти во что бы то ни стало, и... я прошел!

Затем, несколько успокоившись, он продолжал:

— Я имел на это полное право и поступил справедливо. Я всегда делал добро, где мог и как мог, и зло, когда это надо было. Прощать обиды врагам не значит быть справедливым.

Наступило молчание, и оно длилось некоторое время, пока капитан Немо снова не воскликнул:

Кир Смитт протянул руку капитану и ответил ему: —- Капитан, ваша ошибка состоит в том, что вы верили в возможность воскресить прошлое и вступили в борьбу с неизбежными последствиями прогресса. Это было одно из тех роковых заблуждений, которые приводят одних в восхищение, в других же вызывают осуждение, в которых судьей может быть только Бог, {537} а не люди. С человеком, который настаивает на том, что считает справедливым, можно спорить, но нельзя его не уважать. Ваше заблуждение и ваша жизнь вызывают скорее восхищение, чем осуждениение, и вам не приходится бояться суда истории. Она любит героизм, хотя и осуждает иногда его результаты.

Грудь капитана Немо высоко поднялась, и он протянул руку к небу.

— Был ли я прав или виновен? — проговорил он. Кир Смитт ответил:

— Все великие деяния восходят к Богу, так же как от него исходят! Капитан Немо, перед вами стоят честные люди, которым вы оказывали помощь, они вас никогда не забудут!

Герберт подошел к капитану, он опустился на колени, взял его руку и поцеловал.

— Да благословит тебя Господь, дитя мое,— прошептал капитан Немо.

ГЛАВА XVII

Последние минуты капитана Немо.— Воля умирающего.— Наследство, оставленное друзьям.— Гроб капитана Немо.— Советы поселенцам.— Торжественная минута.— В глубине моря.

День уже наступил. Ни один луч света не проникал в подземную пещеру. Был прилив, и вход находился под водой. Но электрический свет, вырывавшийся из окон „Наутилуса”, продолжал ярко светить, и поверхность воды все также сверкала вокруг подводного судна.

Капитан Немо, сильно ослабевший, лежал на диване. Нельзя было и думать перенести его в Гранитный дворец, тем более, что он заявил о своем желании остаться на „Наутилусе”, среди собранных им сокровищ, которых нельзя было приобрести ни за какие миллионы. {538}

Он находился довольно продолжительное время в обмороке, с полной потерей сознания. Этим временем воспользовались Кир Смитт и Гедеон Спилетт, чтобы определить, в каком состоянии находится больной. Было очевидно, что его жизнь угасала. Жизнь оставляла это некогда могучее тело, а теперь бренную оболочку покидающей души. Жить продолжали только мозг и сердце.

Инженер совещался с корреспондентом полушепотом. Есть ли возможность спасти его? Если это невозможно, то нельзя ли продлить его жизнь на несколько дней? Но он сам сказал, что от его болезни нет лекарства, и спокойно ожидал смерти.

— Мы не можем ничем ему помочь,— сказал Спилетт.

— Но от какой болезни он умирает? — спросил Пенкрофф.

— Он угасает от истощения сил,— ответил корреспондент.

— Но если мы его перенесем на чистый воздух, на солнце, это может его оживить,— предложил моряк.

— Нет, Пенкрофф,— ответил инженер,— ему уже ничто не поможет! К тому же капитан Немо не согласится покинуть свое судно. Он тридцать лет прожил на „Наутилусе” и на „Наутилусе” же хочет умереть.

Вне сомнения, капитан Немо расслышал ответ Кира Смитта, так как слегка приподнявшись, он слабым, но внятным голосом сказал:

Кир Смитт и его товарищи подошли к дивану и положили подушки так, чтобы он мог удобнее опереться.

Капитан Немо усталым взором обвел чудесные богатства, собранные в салоне, залитые волнами электрического света. Он осмотрел одну за другой картины, висевшие на ковровых драпировках, принадлежащие кисти лучших итальянских, фламандских, французских и испанских художников; мраморные и бронзовые статуи высокохудожественной работы, возвышавшиеся на своих роскошных подставках; великолепный орган, стоявший у задней стены; затем он перевел взгляд на витрины с редчайшими коллекциями, на огромный аквариум, который украшали самые редкостные произведения моря и в котором жили также {539} редкие морские растения, зоофиты, развивались жемчужины неслыханной ценности, и, наконец, его взгляд остановился на следующем девизе, написанном на фронтоне музея, девиз „Наутилуса”:

Казалось, что он хотел приласкать взглядом эти шедевры искусства и природы, которыми он ограничивал свой кругозор во время долгого пребывания под водой.

Кир Смитт и его товарищи ни одним словом не нарушали торжественного безмолвия этих минут. Все ожидали, когда заговорит сам умирающий.

Спустя несколько минут, в продолжение которых, вероятно, перед ним пронеслась вся его жизнь со всеми ее радостями и печалями, капитан Немо обратился к поселенцам.

— Вы кажется считаете себя обязанными мне? — спросил он.

— Капитан, мы охотно отдадим свою жизнь, лишь бы продолжить вашу!

— Хорошо,— проговорил капитан Немо,— хорошо! Обещайте мне в точности исполнить мою последнюю волю, и вы этим вознаградите меня за все, что я сделал для вас.

Он остановил знаком Герберта, который готов был протестовать.

— Завтра я умру и желаю, чтобы „Наутилус” был моей могилой. Это мой гроб! Все мои друзья покоятся в глубине моря, и я желаю быть там же погребенным.

Поселенцы с благоговением внимали словам умирающего.

— Завтра, после моей смерти,— продолжал капитан, обращаясь к Киру Смитту,— вы и ваши товарищи покинете „Наутилус”, так как все сокровища, находящиеся в нем, должны исчезнуть вместе со мною. У вас останется единственное — воспоминание о принце Даккаре, история которого вам известна. Там, в этом сундуке хранятся на несколько миллионов бриллианты и драгоценные камни, большинство которых принадлежало мне в то время, когда я — {540} счастливый муж и отец,— еще верил в счастье; в этом же сундуке находится и жемчуг, собранный мною и моими товарищами в морских глубинах. В ваших руках и в руках ваших товарищей деньги не будут злом. С высоты небесной я буду следить за вашими действиями. Впрочем, я и не опасаюсь...

После нескольких минут отдыха, столь необходимых из-за крайней слабости, капитан Немо продолжал:

— Завтра вы возьмете сундук, покинете этот салон, затворив за собою дверь, подниметесь на наружную палубу „Наутилуса” и закроете люк наглухо.

— Все это будет исполнено! — ответил Кир Смитт.

— Хорошо! Далее, перед тем как сесть в свою лодку, вы отправитесь в кормовую часть „Наутилуса” и там откроете два больших крана, которые расположены на ватерлинии. Вода проникнет в резервуар, и „Наутилус” мало-помалу станет опускаться для вечного отдыха на дно океана.

И на готовое сорваться возражение Кира Смитта он ответил:

— Не опасайтесь ничего! Вы похороните мертвого!

Ни Кир Смитт и никто из его товарищей не позволили себе возразить капитану Немо. Он объявлял свою предсмертную волю, оставалось только ее исполнить.

— Итак, вы даете мне обещание? — добавил капитан Немо.

— Вы его имеете, капитан! — ответил инженер.

Капитан Немо знаком поблагодарил поселенцев и попросил их оставить его одного. Гедеон Спилетт попросил у него разрешения остаться при нем, на случай нового обморока, но умирающий отказал, сказав:

Все присутствующие покинули салон и, пройдя библиотеку и столовую, остановились в машинном помещении, где были установлены различные электрические аппараты, доставлявшие одновременно тепло, свет „Наутилуса” и были его двигателями.

„Наутилус” был сам шедевр, и в нем все было шедевром. Инженер был в восхищении.

Отсюда поселенцы вышли на верхнюю палубу, которая возвышалась на семь-девять футов над поверхностью {541} воды. Здесь их внимание остановило чечевицеобразное стекло в виде чудовищного глаза, из которого вырывались снопы света. Позади этого глаза находилась будка, в которой помещался рулевой, когда он управлял „Наутилусом” во время его движения под водой. Электрические лучи освещали на значительном расстоянии путь судна.

Кир Смитт и его товарищи оставались все время в молчании, так как были поражены всем виденным и слышанным. Сердца их сжимались, когда они думали, что тот, который оказал им столько значительных услуг и с которым они были знакомы всего несколько часов, находился накануне смерти.

Какой бы приговор ни произнесло потомство об этом, так сказать, сверхъестественном существовании, все-таки принц Даккар всегда будет стоять наряду с теми удивительными личностями, память о которых никогда не умирает.

— Вот это человек! — воскликнул Пенкрофф.— Просто невероятно, чтобы можно было так прожить в глубине океана. И как я думаю, весьма возможно, что и тут он не обрел душевного спокойствия.

— „Наутилус”,— заметил Айртон,— мог бы дать нам возможность уехать с острова Линкольн и добраться до какой-нибудь обитаемой земли.

— Тысячу чертей! — вскрикнул Пенкрофф.— Я бы никогда не рискнул управлять таким судном! Плавать по морям — охотно соглашусь, но плавать под водой — слуга покорный!

— Я думаю, Пенкрофф,— сказал Гедеон Спилетт,— что управлять таким судном, как „Наутилус”, весьма легко, и мы бы к этому живо привыкли. На „Наутилусе” не приходится бояться ни бурь, ни нападений. На несколько футов ниже уровня воды морей и океанов совершенно спокойны.

— Возможно,— ответил моряк,— но я предпочитаю бурю на хорошо оснащенном судне. Корабли строятся, чтобы плавать по воде, а не под водой.

— Друзья мои,— сказал инженер,— не стоит спорить о достоинстве и недостатках подводных судов. „Наутилус” не наш, и мы не имеем права им распоряжаться. К тому же он не может нам оказать услуги ни в каком случае. Во-первых, как вы слышали, он не может выйти из пещеры, так как выход {542} из нее завален обломками базальтовых скал, а во-вторых, капитан Немо предназначил „Наутилусу” служить как бы саркофагом для его останков на дне океана.

Пробыв еще некоторое время на палубе, Кир Смитт и его товарищи спустились во внутренние помещения „Наутилуса”. Здесь они закусили в столовой и затем отправились в салон.

Капитану Немо стало лучше: глаза его оживленно блестели, и на губах была заметна улыбка.

— Вы отважные, честные и добрые люди! — обратился к ним капитан.— Все вы всецело отдались общему делу. Я часто наблюдал за вами и полюбил вас от всего сердца. Вашу руку, мистер Смитт!

Кир Смитт протянул руку капитану, который с чувством пожал ее.

— Так! — прошептал он, затем продолжал: — Довольно говорить обо мне! Поговорим о вас и об острове Линкольн, где вы нашли себе убежище. Вы рассчитываете его покинуть?

— С тем, чтобы снова возвратиться! — поспешил ответить моряк.

— Снова возвратиться? Это ваше желание, Пенкрофф,— обратился к нему капитан Немо, улыбаясь.— Я знаю, что вы полюбили этот остров, и это понятно: вы столько вложили труда и забот. Остров ваш.

— Мы имеем намерение подарить остров Линкольн Соединенным Штатам, капитан,— сказал Кир Смитт,— а также основать здесь порт, где бы могли останавливаться американские суда, заходящие в эту часть Тихого океана.

— Вы заботитесь о своей родине,— сказал капитан,— вы работаете для ее славы, блага, и совершенно правы. Родина! О, как счастлив тот, кто может жить и умереть в отечестве! А я? Я должен умереть вдали от родины...

— Не пожелаете ли вы высказать вашу последнюю волю? — спросил инженер.— Завещать что-либо на память вашим друзьям, живущим в Индии.

— Нет, мистер Смитт! — У меня нет друзей. Я последний из нашего племени, и давно умер для тех, кто меня когда-то знал. Прошу забыть меня, поговорим о вас. Уединение и отрешение от мира, {543} хотя бы и в силу случайного обстоятельства, тяжело и свыше сил человеческих. Я умираю потому, что не могу жить в полном одиночестве. Вы должны употребить все старания, чтобы возвратиться на родину. Да, я знаю, что эти презренные люди уничтожили ваше судно!

— Мы теперь построим большую шхуну,— ответил Гедеон Спилетт,— на которой возможно будет доплыть до ближайших населенных земель. Но если, рано или поздно, мы покинем остров Линкольн, мы во всяком случае возвратимся сюда. Слишком много нас связывает с ним, чтобы мы могли его когда-нибудь забыть!

— Здесь мы вас, капитан Немо, узнали...— добавил инженер.

— И все здесь будет нам напоминать о вас! — воскликнул Герберт.

— Здесь я буду спать вечным сном, если...— капитан задумался и, не окончив фразу, продолжал:

— Мистер Смитт, я бы желал поговорить с вами наедине.

Кир Смитт, пробыв несколько минут вдвоем с капитаном Немо, позвал затем своих товарищей. О том, что ему говорил умирающий, он им не сказал ни слова.

Гедеон Спилетт стал наблюдать за больным с особым вниманием. Было очевидно, что его жизнь поддерживает только сильное нервное возбуждение, которое не может продолжительно влиять на физический упадок сил.

День прошел спокойно. Поселенцы все время оставались на „Наутилусе”. Наступила ночь: они узнали об этом по часам, так как ни свет солнца, ни свет луны не проникали в подводный или подземный порт.

Капитан Немо не испытывал страданий; он постепенно угасал. Его благородное лицо, принявшее мертвенную бледность, было совершенно спокойно. Временами с его губ срывались непонятные слова, напоминавшие происшествия в его необычайной жизни. Видно было, что жизнь его покидала, его конечности стали холодеть.

Раз или два он обратился к стоявшим перед ним поселенцам и улыбнулся им последней улыбкой. {544}

Около полуночи капитан Немо вдруг вздрогнул и сложил руки на груди, словно желая умереть в этом положении.

К часу ночу весь остаток жизни сосредоточился в глазах умирающего. В них, некогда столь пламенных, догорал последний огонек. Произнеся шепотом: „Бог и отечество”, он испустил последний вздох.

Кир Смитт наклонился над ним и закрыл глаза тому, кто был принцем Даккаром и кто уже не был больше капитаном Немо.

Герберт и Пенкрофф плакали. По лицу Айртона скатилась слеза. Наб упал на колени около Гедеона Спилетта, стоявшего неподвижно, как статуя.

Кир Смитт поднял руку над головой покойника.

— Да приимет Господь его душу! — произнес он и, обернувшись к своим товарищам, добавил:

Спустя несколько часов поселенцы исполнили последнюю волю умершего.

Они покинули „Наутилус”, унеся с собой завещанный им сундучок с несметным богатством.

Великолепный салон, залитый электрическим светом, был заперт. Люк задвинут крышкой, которую привинтили гайками столь плотно, что ни одна капля воды не могла проникнуть во внутреннее помещение „Наутилуса”.

Затем поселенцы сошли в лодку и подплыли на ней к корме подводного судна, где находились два больших крана; они сообщались с резервуарами для воды, служившей грузом, который заставлял судно опускаться в глубину.

Когда краны открыли, „Наутилус” стал медленно погружаться.

Поселенцы долго следили за ним: там, в глубине, его могущественный свет освещал на далеком расстоянии толщу воды. Наконец и этот свет исчез.

„Наутилус” — гроб капитана Немо — опустился на дно моря.

ГЛАВА XVIII

Размышления поселенцев.— Они приступают к постройке шхуны.— 1 января 1869 года.— Вершина вулкана дымится.— Первые признаки скорого извержения.— Айртон и Кир Смитт в короле.— Исследования пещеры Даккара.— Что сказал капитан Немо инженеру.

На рассвете поселенцы достигли входа в пещеру, которой дали название „пещера Даккара”, в память о капитане Немо. Отлив уже начался, и они имели возможность пройти под базальтовым сводом, стены которого омывали волны.

Здесь они оставили лодку, так как здесь она была вполне защищена от волн. Впрочем, из предосторожности Пенкрофф, Наб и Айртон втащили ее на выступ, оканчивавшийся у одной из стен пещеры, где она могла находиться в полной безопасности.

Гроза за ночь утихла. Последние громовые раскаты замирали в отдалении на западе; дождя не было, но тучи заволакивали небо. В общем, первый весенний месяц южного полушария — октябрь — не предвещал ничего хорошего: направление ветра так часто и резко менялось, что на постоянство погоды никак нельзя было рассчитывать.

Покинув пещеру Даккара, Кир Смитт и его товарищи направились к коралю, Наб и Герберт по пути сняли протянутую капитаном Немо проволоку, которая могла им впоследствии пригодиться.

Поселенцы шли молча. Важные события этой ночи с 15 на 16 октября произвели на них сильное впечатление, и они не могли еще разобраться во всем происшедшем. Более всего их поражало и угнетало, что этот, доселе неизвестный покровитель, всегда оказывавший им помощь в самые трудные минуты, этот человек, который в их воображении являлся гением, он — капитан Немо — более не существует. Он в своем „Наутилусе”, как в гробу, похоронен в морской глубине. Каждый чувствовал удручающее одиночество, осиротелость, так как все они уже привыкли рассчитывать на помощь и заботу могущественного покровителя.

Было около девяти часов утра, когда поселенцы вошли в Гранитный дворец.

Они решили немедленно приняться за постройку шхуны для дальнего плавания и закончить ее возможно {546} скорее. Кир Смитт все дни проводил в работе. Кто знает, что может случиться в недалеком будущем? Во всяком случае поселенцам необходимо было иметь крепкое вместительное судно, способное держаться на воде даже в дурную погоду и совершить дальнее плавание. Даже в том случае, если бы они почему-либо отказались от своего намерения отправиться к какому-либо архипелагу Полинезии или к берегам Зеландии, им все-таки необходимо было предпринять поездку на остров Табор, чтобы оставить там на случай прибытия шотландской яхты записку о местонахождении Айртона.

Постройка шхуны подвигалась весьма быстро; Кир Смитт, Гедеон Спилетт, Пенкрофф, Герберт, Наб и Айртон работали не покладая рук. Было необходимо окончить постройку в течение пяти месяцев, то есть до начала марта, чтобы успеть съездить на остров Табор до начала равноденственных бурь. Постройке и оснащению шхуны в такой для шести рабочих короткий срок много способствовали готовый такелаж и вся спасенная оснастка „Быстрого”.

Конец 1868 года прошел в непрерывной работе. Через два с половиной месяца шпангоуты уже были на месте и нижняя часть корпуса обшита досками; и теперь, судя по очертаниям будущей шхуны и качеству работы, можно было предсказать, что это будет легкое и крепкое судно, способное выдержать дальнее плавание. Пенкрофф работал с поглощающим его увлечением и без малейшего стеснения резко высказывал свое неудовольствие, если кто-нибудь из его товарищей менял топор на ружье охотника, не принимая даже во внимание, что необходимо наполнить запасы кладовых Гранитного дворца для будущей зимы. В такие дни его охватывала злоба, и он срывал ее на работе, стараясь за отсутствующих.

Погода все лето простояла отвратительная. Было несколько знойных и притом невыносимо удушливых дней, атмосфера насытилась электричеством, которое разряжалось страшными грозами. Гром в это время гремел неумолчно и глухо звучал, как это всегда наблюдается в странах, близких к экватору.

1 января 1869 года ознаменовалось необычайно сильной грозой: молния вспыхивала за молнией. Громадные деревья разбивались в щепы или сгорали; {547} разбит был великолепный гигантский ствол каури, росшего невдалеке от их двора, у южного берега озера.

Весьма интересен вопрос — что во время этой грозы происходило в недрах земли? Нет ли связи между атмосферными и подземными пертурбациями? Инженер держался этого мнения, ссылаясь на то, что частые грозы начались с того момента, когда потухший вулкан стал снова сильно дымиться и, видимо, готовился проявить свою деятельность извержением.

3 января Герберт, поднявшись на рассвете на плато Далекого Вида, чтобы оседлать одного из онагров, увидел, что густые клубы дыма окутывали вершину конуса.

Он тотчас сообщил об этом остальным поселенцам, которые немедленно отправились наблюдать курившуюся гору Франклина.

— Э! — вскрикнул Пенкрофф,— это не пар. Великан не только дышит, но и курит.

Моряк выразился удачно, так образно определив перемену, происшедшую с вулканом. Уже три месяца из жерла и расщелин вырывались пары, свидетельствовавшие, что внутри вулкана кипят расплавленные подземным огнем минеральные вещества. Но на этот раз к парам примешивались густые клубы белого дыма, который столбом поднимался кверху; над самым кратером диаметр столба был не менее трехсот футов, а затем дым поднимался в виде гигантского клуба на высоту семисот или восьмисот футов над кратером.

— И нет возможности его потушить! — ответил Герберт.

— Надо прочищать вулканы,— совершенно серьезно заметил Наб.

— Отменно сказано, Наб,— воскликнул моряк.— Не возьмешься ли ты за эту работу?

Кир Смитт внимательно наблюдал густой дым, выходивший из кратера горы Франклина и долго прислушивался к подземному глухому и отдаленному рокотанью. Затем он подошел к своим товарищам, в отдалении от которых стоял до сих пор.

— Действительно, друзья мои,— обратился он к ним,— внутри вулкана произошли важные изменения, {548} и с этим надо считаться. Вулканическая материя находится не только в состоянии кипения, но она уже воспламенилась, и весьма вероятно, что в скором времени последует извержение.

— Следовательно, мистер Смитт, мы увидим извержение! — воскликнул Пенкрофф.— И мы будем ему аплодировать, если получится эффектная картина. Надеюсь, что нам не угрожает никакая опасность!

— Нет, Пенкрофф,— ответил Кир Смитт,— прежний путь, по которому текла лава, открыт, следовательно, она потечет на север, но...

— Но так как,— почему-то продолжал корреспондент,— от извержения нельзя ожидать ни малейшей пользы, то желательно, чтобы его и не было.

— Кто знает,— возразил моряк.— Быть может, вулкан выбросит полезные и драгоценные вещества, которыми мы сможем воспользоваться.

Кир Смитт опустил голову, как человек не ожидающий ничего хорошего от предстоящего события. Он смотрел на будущее извержение далеко не так легко, как Пенкрофф. Если потоки расплавленной лавы и не угрожали залить плодоносные необработанные части острова, то и тогда подземная катастрофа внушала серьезную опасность. Извержение вулкана часто сопровождается землетрясением, а столь недавнего вулканического происхождения остров Линкольн,— который состоял из базальта, гранита, лавы и рыхлой земли, весьма слабо связанных между собой,— легко мог разрушиться от подземных ударов.

— Мне кажется,— сказал Айртон, лежавший на земле в таком положении, чтобы можно было прислонить ухо к земле,— мне кажется, что я слышу глухой грохот, словно вдали едет телега, нагруженная железными полосами.

Поселенцы стали внимательно прислушиваться и могли констатировать, что Айртон не ошибался. К этому глухому грохотанию примешивались временами какие-то особые подземные звуки, и все это вместе составляло грозную прелюдию; но затем, постепенно все стихло, словно сильный вихрь пронесся в недрах земного шара. Однако настоящих подземных ударов не было слышно. Можно было предположить, что пары и дым находили свободный выход {549} из центрального очага, и предохранительный клапан утстранял их скопление, а потому могло случиться, что извержения и вовсе не будет.

— Что же мы стоим? — сказал Пенкрофф.— Пора вернуться к работам. Пусть себе гора Франклин курится, ревет, стонет, извергает пламя и дым, сколько ей это желательно, но все это не повод, чтобы мы ничего не делали! Идемте, Айртон, Наб, Герберт и вы, мистер Смитт, и вы, мистер Спилетт. Надо не терять времени и приниматься за работу. Надо приладить обшивку, а для этого дюжина рабочих рук не так-то уж много. Я хочу, чтобы не позже двух месяцев наш новый „Bonadventure” был бы готов. Мы ведь его назовем „Bonadventure”, в память прежнего, не так ли, мистер Смитт? Идемте, не будем терять ни одного часа!

Все поселенцы направились наверх и принялись за обшивку шхуны толстыми досками в том месте, которое моряки называют „поясом”.

Весь день 5 января поселенцы провели за работой, ничуть не интересуясь вулканом, который к тому же и не был виден с берега, прилегавшего к Гранитному дворцу. Два или три раза темные тучи застилали ярко сиявшее солнце; эти тучи оказывались облаками черного дыма, проходившими между солнечным диском и островом Линкольн. Ветер относил дым к западу. Гедеон Спилетт и Кир Смитт во время работы обратили на эти черные облака внимание и были того мнения, что вскоре начнется извержения лавы. Ввиду такого случая поселенцы решили торопиться с постройкой шхуны, так как она могла явиться единственным убежищем при катастрофе.

Вечером, после ужина, Кир Смитт, Гедеон Спилетт и Герберт снова отправились на плато Далекого Вида. Последние лучи дневного света уже погасли, и в темноте можно было наблюдать, не показывается ли пламя и не выбрасываются ли раскаленные камни.

— Кратер в огне! — вскрикнул Герберт, вбежавший первым на плато.

Гора Франклина, отстоявшая от плато миль на шесть, пылала, как гигантский факел, изнутри которого вырывались снопы искр. Несомненно, этот хаос дыма, пара, искр, пепла значительно уменьшал яркость света самого пламени и извергаемых раскаленных {550} камней, но тем не менее красноватый отблеск распространялся на весьма значительное пространство; в этом красноватом тумане хотя и не ясно, но обрисовывались леса, ближайшие к вулкану. Вершина вулкана пылала и посылала облака дыма к небу, застилала его темной пеленой, сквозь которую мерцало несколько звезд.

— Подземная работа идет быстро! — заметил инженер.

— Это и не удивительно,— ответил корреспондент,— пробуждение вулкана произошло давно. Вы помните, Кир, что пары мы заметили, когда исследовали склоны Франклиновой горы, рассчитывая там найти убежище капитана Немо. Если я не ошибаюсь, это было 15 октября.

— Да,— подтвердил Герберт,— ровно два с половиной месяца тому назад.

— Следовательно, подземный огонь разгорался в течение десяти недель,— сказал Гедеон Спилетт,— теперь в кратере должно скопиться огромное количество раскаленных газов.

— Скажите, Спилетт,— обратился к нему инженер,— вы не чувствуете легкого сотрясения почвы?

— Как же, чувствую,— ответил Гедеон Спилетт,— но от этого далеко до землетрясения.

— Я не говорю, что нам угрожает землетрясение,— заметил инженер,— и да хранит нас Господь от этого. Я хотел только указать на то, что дрожание почвы вызвано подземным кипением различных расплавленных веществ. И в настоящую минуту с небольшой частичкой земной коры совершается то же, что со стенками парового котла при сильном давлении пара.

— Какой великолепный сноп искр! — вскрикнул Герберт.

Действительно, в эту минуту из жерла кратера вырвался целый сноп пламени, искр и ярко озарил окрестности. Тучи искр и раскаленных камней полетели вверх и затем огненным дождем посыпались вниз.

Вслед за тем последовало несколько подземных ударов, почти непрерывных, напоминающих глухие удары грома.

Кир Смитт, Гедеон Спилетт и Герберт, пробыв около часа на плато Далекого Вида, спустились на {551} берег и возвратились в Гранитный дворец. Инженер все время был задумчив, его, видимо, тревожила какая-то забота, и это не ускользнуло от внимания корреспондента. Гедеон Спилетт спросил своего более авторитетного товарища, что его так тревожит и не предвидит ли он опасности.

— Я думаю, что, кроме землетрясений, другой опасности не предвидится,— заметил Гедеон Спилетт.— Конечно, сильное землетрясение может разрушить наш остров, но такого землетрясения быть не должно, так как газы и лава получили уже свободный выход наружу.

— Я не опасаюсь землетрясения,— отвечал Кир Смитт,— я говорю про те обычные землетрясения, которые вызывают подземные силы при извержении вулканов; но опасаюсь более серьезных явлений... быть может, катастрофы.

— Право, я затрудняюсь ответить,— сказал Кир Смитт,— надо произвести некоторые наблюдения. По прошествии нескольких дней, быть может, я вам дам более определенный ответ.

Гедеон Спилетт не настаивал, и, несмотря на деятельность вулкана, становившуюся все активнее, обитатели Гранитного дворца вскоре заснули глубоким сном.

Прошло три дня — 4, 5 и 6 января. Работы по постройке судна продолжались с форсированной энергией. Все эти дни гору Франклина все гуще окутывал зловещий дым, и по временам из кратера вылетали огромные раскаленные камни, из которых некоторые падали обратно в жерло. Пенкрофф, не опасавшийся серьезных последствий от действия подземных сил, старался в этом явлении уловить комическую сторону.

— Смотрите! Гигант играет в бильбоке! — вскрикивал моряк.— Жонглирующий гигант!

И, действительно, выбрасываемое вулканом чаще всего падало обратно в жерло. По-видимому, лава, вытесняемая внутренним давлением, не дошла еще др краев отверстия, так как не было заметно огненно-жидкой массы, которая бы стекала по северному склону горы. {552}

Между тем, несмотря на необходимость спешить с окончанием постройки судна, нельзя было бросить хозяйство.

Приходилось посещать разные места острова, как например, кораль, где содержалось стадо муфлонов. Обыкновенно туда ездил только Айртон, и все поселенцы были крайне удивлены, когда 7 января инженер обратился к нему с такими словами:

— Вы завтра, Айртон, поедете в кораль, и я также с вами.

— Мистер Кир,— горячо протестовал моряк,— теперь каждый час работы по постройке шхуны слишком дорог, чтобы лишиться четырех рабочих рук.

— Мы завтра же и вернемся,— ответил инженер,— мне необходимо побывать в корале, я хочу узнать, где произойдет извержение лавы.

— Ох, уж это извержение,— проворчал моряк.— Признаюсь, нашли чем заниматься!

Невзирая на это ворчанье, инженер все-таки на следующий день поехал в кораль вместе с Айртоном. Герберту очень хотелось составить им компанию, но ему было в то же время было неловко огорчать Пенкроффа, и потому он остался.

С рассветом наступающего дня Кир Смит и Айртон быстро катили в повозке, запряженной парой онагров, по дороге в кораль.

Над лесом висели огромные, густые облака дыма, смешанного с сероватым пеплом, превратившимся в легчайшую пыль. Эти облака были слишком густы, тяжелы, недостаточно прозрачны, что и определяло их происхождение. Это была, так сказать, вулканическая пыль, получившаяся от перегорания минеральных веществ.

Такие облака держатся иногда целыми месяцами в воздухе. В Испании, после извержения в 1783 году, в течение всего года в атмосфере держалась эта пыль, и она все время была до того густа, что солнечные лучи едва проникали сквозь нее.

Однако вулканическая пыль франклиновского вулкана оказалась настолько крупной или тяжелой, что стала быстро оседать. Не успели Кир Смитт и Айртон достигнуть скотного двора, как посыпалось нечто вроде черного снега и вид окружающей местности сразу изменился. Деревья, луга — все исчезло {553} под густым черным слоем, в несколько дюймов толщины. К счастью, подул северо-восточный ветер и большую часть этой вулканической пыли унес в море.

— А между тем все это очень важно,— ответил инженер.— Этот пуццолан, эти камни, измельченные в порошок,— одним словом, вся эта минеральная пыль указывает, как глубоко и при какой температуре работает подземный огонь.

— Конечно. Остается одно — наблюдать за ходом развития внутреннего процесса. Вы, Айртон, займитесь своим делом в корале, а я тем временем отправлюсь к истоку Красного ручья и осмотрю западный склон горы. Затем...

— Затем мы посетим пещеру Даккара... Я хочу видеть... Одним словом, я приду за вами.

Айртон пошел в кораль и в ожидании возвращения инженера занялся муфлонами и козами, которые, видимо, испытывали беспокойство, вероятно, инстинктивно предчувствуя катастрофу.

Пробираясь по утесам, Кир Смитт, обогнув Красный ручей, достиг того места, где в первую экспедицию, предпринятую для поиска убежища таинственного покровителя, вместе с товарищами обнаружил серный источник.

Многое здесь сильно изменилось. Раньше всего из одной трещины подымался столбик дыма, а теперь он насчитал тринадцать столбов дыма, и каждый из них вырывался словно от сильного нажима поршня. Очевидно, в этом месте земная кора подверглась страшному давлению. Атмосфера была насыщена сернистым газом, водородом, окисью углерода и водяными парами. Кир Смитт чувствовал, как дрожал под ним вулканический туф, который покрывал долину, но никаких следов новой лавы он не нашел.

И в этом он мог вполне убедиться, когда осмотрел весь северный склон горы Франклина. Клубы дыма и пепла вырывались из кратера, раскаленные камни и пламя, взлетая на воздух, падали на землю, но нигде не было заметно, чтобы лава изливалась из кратера. {554}

„Я бы предпочел, чтобы она изливалась,— говорил сам с собою инженер,— тогда можно было бы определить путь, по которому она потечет. Очень возможно, что она проложит себе другой путь. Впрочем, опасность не в этом. Капитан Немо это прекрасно знал! Нет, нам грозит другая опасность”.

Кир Смитт дошел до огромного вала застывшей лавы, продолжение которого и образовывало выступы залива, названные поселенцами челюстями Акулы. Внимательно осмотрев застывшие потоки, он пришел к твердому убеждению, что последнее извержение происходило здесь в весьма отдаленное время.

Затем он повернул назад и пошел к коралю, все время прислушиваясь к подземному грохоту, который теперь не прерывался ни на минуту. В девять часов утра он был в корале.

— Животным задан корм, мистер Смитт,— сказал Айртон.

— В них говорит инстинкт, а инстинкт никогда не обманывает!

— Возьмите фонарь и огниво, Айртон,— ответил инженер,— и отправимся.

Айртон сделал, как ему было сказано. Распряженных онагров оставили бродить по двору, заперев ворота. Кир Смитт и Айртон направились к западу по узкой тропинке, которая вела прямо к морскому берегу.

Им пришлось идти по почве, усыпанной осевшей с облаков вулканической пылью. Ни одно животное не показывалось в лесу; птицы и те попрятались. Временами проносился ветер, он вздымал улегшийся на землю пепел, и оба пешехода тогда уже не могли видеть друг друга. В эти минуты они должны были закрывать платком глаза, рот и нос, чтобы не ослепнуть или не задохнуться.

При таких условиях, Кир Смитт и Айртон, понятно, не могли идти быстро. К тому же воздух был тяжел, как будто часть кислорода выгорела и он стал негодным для дыхания. Через каждые сто шагов приходилось останавливаться, чтобы отдохнуть. Был уже {555} одиннадцатый час, когда инженер и его товарищ подошли к нагроможденным базальтовым и порфировым утесам, окаймлявшим северо-западный берег острова.

Кир Смитт и Айртон стали спускаться по крутому отвесу, следуя почти по той же отвратительной дороге, которая во время бурной ночи привела их к пещере Даккара. Днем этот спуск был не так опасен, и кроме того, густой слой пепла покрывавший гладкие, скользкие, словно отшлифованные скалы, представлял более прочную опору на покатой поверхности.

Они вскоре достигли сорокафутовой высоты обрыва, отвесно спускавшегося в море.

Инженер не забыл, что этот обрыв в своем направлении, как береговая линия, понижался весьма отлого до самого уровня воды.

Хотя было время отлива, но спуска не было видно; тем не менее они без особого труда нашли отверстие в пещеру Даккара и остановились под нависшей скалой, где находился проход.

— Где-то здесь должна находиться лодка,— сказал инженер.

Оба поселенца сели в лодку. Вода под пещерой сильно волновалась, Айртон достал огниво и кремень, высек огонь, зажег фонарь и затем взялся за весла. Фонарь был помещен на самом носу лодки, чтобы освещать впереди путь; Кир Смитт взялся за руль и стал управлять лодкой в темной пещере.

Теперь уже не было „Наутилуса”, освещавшего этот мрачный и гигантский погреб. Быть может, там в глубине воды электричество продолжало изливать свой чудный свет, но ни один луч не проникал на поверхность из той бездны, где находился капитан Немо.

Тусклый свет фонаря, однако, был достаточен, чтобы управлять лодкой, плывшей вдоль правой стены грота. Гробовое молчание царило под сводами этой темной пещеры, но вскоре стали доноситься глухие раскаты, выходившие из недр горы.

Прошло всего несколько минут, как стал ощущаться {556} острый и едкий запах, распространяемый различными совершавшимися химическими процессами, и выделявшиеся серные пары чуть не задушили инженера и его товарища.

— Вот чего боялся капитан Немо! — прошептал инженер, побледневший как полотно.— Однако все-таки надо достигнуть цели.

— Плывем далее! — ответил Айртон и налег на весла.

После двадцатипятиминутного плавания, лодка достигла той части стены, которую инженер намеревался осмотреть, и остановилась.

Кир Смитт встал на рулевую перекладину и с фонарем стал осматривать стену, которая отделяла пещеру от кратера вулкана.

Надо было узнать толщину этой стены. Достигала ли ее толщина ста или только десяти футов? — определить было нельзя. Однако подземный шум слышался достаточно явственно, из чего надо было заключить, что стена не особенно толста.

Исследовав стену в горизонтальном направлении, инженер прикрепил фонарь к концу весла и стал исследовать верхнюю часть базальтовой стены.

И там оказалось, что через едва заметные трещины проходит едкий дым, наполняющий всю внутренность пещеры.

Трещины шли наискось стены, и некоторые из них, более заметные, не доходили фута на два или на три до уровня воды в пещере.

Инженер сильно о чем-то задумался. Затем он прошептал следующие слова:

— Да, капитан Немо был прав! Вот где нам грозит опасность, и страшная опасность!

Айртон ничего не ответил. По знаку Кира Смитта он снова сел за весла; спустя полчаса инженер и он уже выходили из пещеры Даккара.

ГЛАВА ХIX

Рассказ Кира Смитта о своих исследованиях.— Окончание работ по постройке судна,— Последнее посещение короля.- Борьба огня и воды.— Что остается на поверхности острова,— Спуск судна на воду.— Ночь с 8 на 9 марта.

На следующее утро, 8 января, пробыв день и ночь в корале и исполнив все необходимые работы, Кир Смитт вместе с Айртоном возвратились в Гранитный дворец.

Инженер немедля собрал всех своих товарищей и заявил, что острову Линкольн угрожает огромная опасность, отвратить которую вне человеческих сил.

— Друзья мои,— сказал он, и в его голосе слышалось охватившее его волнение,— остров Линкольн не из числа тех, которые будут существовать, пока существует наш земной шар. Он обречен на более или менее близкое разрушение, и причина этому находится в нем самом; эта причина, повторяю, неотвратима.

Поселенцы переглянулись и с удивлением посмотрели на инженера. Они его не понимали.

— Объяснитесь, Кир! — сказал Гедеон Спилетт.

— Сейчас объяснюсь,— ответил Кир Смитт,— или, вернее, я вам передам объяснение, которое мне сообщил капитан Немо в моей с ним беседе с глазу на глаз.

— Да, это была последняя его услуга, которую он пожелал нам оказать перед своей смертью.

— Последняя услуга! — воскликнул Пенкрофф.— Последняя услуга! Вы увидите, что он и мертвый окажет нам еще не одну услугу.

— Что же вам сказал капитан Немо? — спросил корреспондент.

— Знайте, друзья мои,— отвечал инженер,— что остров Линкольн находится в иных условиях, по сравнению с прочими островами Тихого океана, и, благодаря особенностям своего образования, как это сообщил капитан Немо, он должен рано или поздно разрушиться, исчезнуть!

— Разрушиться должен? Остров Линкольн! Полноте! — вскрикнул Пенкрофф, пожимая плечами.

— Выслушайте меня, Пенкрофф,— возразил инженер.— Вот что констатировал капитан Немо, и что я {558} могу подтвердить со своей стороны, благодаря тому исследованию, которое я предпринял вчера в пещере Даккара. Эта пещера тянется под островом до самого вулкана, и она отделяется от его центрального очага только стеной. К тому же эта стена имеет уже трещины и расщелины, через которые проходят сернистые газы во внутренность пещеры.

— Что же дальше? — спросил Пенкрофф; на его лбу появились редкие складки.

— Дальше я узнал, что эти трещины расширились и увеличились от внутреннего давления, что базальтовая стена мало-помалу расседается и что в недалеком будущем она откроет свободный проход воде, наполняющей пещеру.

— Отменно! — воскликнул Пенкрофф, настраивая себя на шутливый тон.— Море потушит вулкан, и тем все окончится!

— Да, все окончится! — повторил последние слова моряка инженер, но в другом смысле.— День, в который море хлынет через стену и проникнет через центральный очаг в недра острова, где кипят расплавленные массы взрывчатых веществ, в этот день, Пенкрофф, остров Линкольн взлетит на воздух, как взлетела бы Этна, если бы воды Средиземного моря проникли в нее.

Поселенцы ни одним словом не возразили на такое убедительное объяснение инженера. Они поняли, какая опасность им угрожает.

Кир Смитт ничего не преувеличивал. У многих уже возникала идея о возможности потушить вулканы при помощи спуска воды озера или моря, так как вулканы по большей части находятся вблизи этих хранилищ вод. Но эти мечтатели упускали из виду, что таким образом можно взорвать часть земного шара так же легко, как горячий паровой котел, если впустить в него значительное количество холодной воды. Вода, хльшув в жерло, где температура доходит до нескольких тысяч градусов, обращается в пар с такой быстротой, что никакая оболочка не может уцелеть.

Теперь уже не было сомнения, что остров, которому грозит в будущем страшное разрушение, просуществует только до тех пор, пока сама стена пещеры Даккара не разрушится; к тому же это был вопрос не {559} месяцев, даже не недель, а вопрос дня и, быть может, даже всего нескольких часов.

Предстоящая катастрофа вызвала в поселенцах чувство глубокой печали.

Они не думали об опасности, которая угрожала им лично, но их сильнее печалило то, что будет разрушен маленький клочок земли, где они нашли себе приют, и что исчезнет остров, который они с неимоверным трудом и так успешно возделали, который так полюбили и которому готовили такую славную будущность. Столько усилий, напрасно затраченных.

Пенкрофф не мог сдержать слезы, которая скатилась по его щеке и которую он не думал скрывать.

Разговор продолжался еще некоторое время. Обсуждались все случаи, которые могут иметь благоприятный исход для них, иначе говоря, шансы на спасение; и все пришли к выводу, что нельзя терять ни минуты, а необходимо, не жалея никаких усилий, скорее заканчивать постройку и оснащение шхуны, которая остается единственным средством для спасения обитателей острова Линкольн.

Все горячо принялись за работу. Какой смысл имели теперь работы по посеву, уборке хлеба, заготовке запасов и пополнению ими кладовых Гранитного дворца? Им было достаточно того, что уже хранилось в амбарах и кладовых, и, в случае надобности, можно было нагрузить шхуну таким количеством провизии, что ее хватило бы на самое продолжительное путешествие...

Вся забота сосредоточилась на скорейшей постройке судна, чтобы оно было закончено до наступления катастрофы.

Работы возобновились и велись с лихорадочной поспешностью. К 23 января судно было наполовину обшито. До сих пор на вершине вулкана никаких перемен не замечалось. Из кратера все по-прежнему вырывались пары, дым, пламя и вылетали раскаленные докрасна камни. Однако в ночь с 23 на 24 января лава поднялась до верхнего яруса вулкана и верхняя часть конуса, имевшая вид шляпки гриба, обвалилась. Раздался оглушительный грохот. Поселенцам представилось, что рушится сам остров, и они в ужасе бросились вон из Гранитного дворца. {560}

Небо было в огне. Верхняя часть конуса — массив в тысячу футов высоты, весом в миллиарды фунтов — упала на остров и заставила вздрогнуть землю. К счастью, эта вершина при падении имела направление к северу и упала на песчаную и торфяную равнину, расстилавшуюся между подошвой вулкана и морем. Кратер широко раскрылся, из него вырвалось море пламени, и казалось, что сам воздух, окружавший остров, воспламенился.

Время от времени потоки жидкой лавы, вздуваясь у новой вершины, каскадами изливались по склонам вулкана, словно огненные гигантские змеи.

И действительно, потоки лавы, вследствие измененного положения кратера, устремились к самым плодоносным частям острова — источникам Красного ручья, лесу Жакамар; там все должно было немедленно погибнуть.

По крику Айртона, поселенцы бросились к тому месту, где стояли онагры. Их быстро запрягли в тележку. У всех была одна мысль: спешить в кораль и выпустить на свободу запертых животных.

Был третий час на исходе, когда они прибыли в кораль. Муфлоны жалобно блеяли и в ужасе метались по своим хлевам. Поток расплавленной массы уже спустился с горы в долину и пожирал все, что ему попадалось на пути. Айртон распахнул ворота, отворил хлевы, и обезумевшие от страха животные бросились бежать без оглядки.

Не более как час спустя после этого, кипящая и пламенеющая лава залила кораль, быстро выпарила маленький ручеек, протекавший через него, испепелила маленький домик, который вспыхнул и горел, как солома, и до последнего столбика уничтожила ограду. От кораля не осталось и следа.

Поселенцы намеревались было задержать вторжение лавы, но безуспешно; безумны и тщетны в этих случаях усилия человека.

Наступило 24 января. Кир Смитт и его товарищи, прежде чем возвратиться в Гранитный дворец, хотели выяснить себе направление, в котором пойдут потоки лавы. Общий уклон почвы понижался от горы Франклина к восточному берегу и приходилось опасаться, {561} что густые леса Жакамар не удержат этих потоков, и последние дойдут до плато Далекого Вида.

— Нас защитит озеро! — высказал свое предположение Гедеон Спилетт.

— Надеюсь! — сдержанно ответил Кир Смитт. Поселенцы намеревались дойти до той равнины,

куда упала верхняя часть конуса горы Франклина, но им загородили путь потоки лавы. Одни из этих потоков стремились по долине Красного ручья, другие—по долине ручья Водопад, испаряя на своем пути воды обоих ручьев. Не было не только ни малейшей возможности перебраться через эти, хотя и неглубокие, огненные реки, но, наоборот, приходилось перед ними отступать. Вулкан, лишившись своего венца, был неузнаваем. Прежний кратер теперь имел вид ровной доски или среза — ровного, горизонтального. Лава вытекала только из двух трещин, образовавшихся на восточном и южном склоне в верхней части горы, широкими извивающимися огненными потоками. Вершину вулкана закутало густое облако дыма, пепла и пара. С вершины раздавались потрясающие громовые удары, которые заглушали неумолкаемый подземный грохот; ослепительные молнии сверкали в разных направлениях, раскаленные камни вылетали на высоту в тысячи футов и там рассыпались как картечь. Небо вторило вулкану и посылало молнии.

К семи часам вечера поселенцам, укрывшимся за опушкой леса Жакамар, нельзя было оставаться на этом месте. Не говоря уже об опасности от града сыпавшихся вокруг них камней,— потоки лавы, устремившиеся в долину Красного ручья, грозили ежеминутно отрезать им дорогу во дворец. Первые ряды деревьев загорелись, и их соки, быстро превращавшиеся в пар, с шумом разрывали стволы, которые трещали, как бураки фейерверка, но другие, менее сырые деревья оставались почему-то нетронутыми среди общего разрушения.

Поселенцы поспешили отправиться к коралю. Они шли медленно, или, выражаясь точнее, отступали. Вследствие значительного уклона, поток быстро двигался по направлению к востоку, и не успевали еще нижние слои лавы остыть и затвердеть, как новый поток расплавленной вулканической массы немедленно покрывал их. {562}

Между тем главный поток, направившийся по долине Красного ручья, становится с каждой минутой все более и более угрожающим; он охватил большую часть леса; густые клубы окутывали деревья, корни которых уже находились под лавой.

Поселенцы остановились у озера в полумиле от устья Красного ручья. Для них в эту минуту решался вопрос жизни или смерти.

Кир Смитт, не терявшийся ни при каких обстоятельствах и знавший, что имеет дело с людьми, которые также не растеряются, если он им скажет правду — как бы она ужасна не была, обратился к ним с такими словами:

— Возможно, что озеро задержит этот поток лавы, и часть острова в таком случае избавится от полного разрушения; в противном случае лава захватит леса Дальнего Запада и тогда не останется ни одного деревца, ни одного куста. Во втором случае нас в перспективе ожидает смерть на этих обнаженных скалах, смерть не замедлит к нам явиться вместе с общим разрушением острова.

— Тогда нечего нам и продолжать работы по постройке шхуны, не так ли? — воскликнул Пенкрофф, скрестив на груди руки.

— Пенкрофф,— возразил Кир Смитт,— не надо терять надежды, и ни к чему складывать руки, будем делать все от нас зависящее.

В это время поток лавы, проложив себе путь сквозь густые заросли леса Жакамар, достиг края озера. В этом месте почва возвышалась, и если бы это повышение было значительнее, оно могло бы задержать наступление потока или, во всяком случае, изменить его направление.

— За дело! — крикнул Кир Смитт. Невысказанная мысль инженера была всеми сразу

схвачена. Надо было употребить все усилия, задержать во что бы то ни стало движение огненно-жидкой массы и не допустить ей ринуться в озеро.

Колонисты бросились в мастерские. Здесь они захватили кирки, заступы, топоры и спешно возвратились обратно для постройки плотины высотою около трех футов и длиною в несколько сотен шагов. Они были так нервно возбуждены, что не замечали даже времени, и когда, наконец, окончили постройку плотины, {563} им показалось, что они занимались этим делом всего несколько часов.

И действительно, к этому времени работа должна была быть окончена. Огненно-жидкая масса лавы уже подходила к воздвигнутой плотине. Огненный поток вздулся, как река во время весеннего половодья, и угрожал каждую минуту буквально сжечь устроенную ему преграду и устремиться в леса Дальнего Запада. Однако наскоро устроенная плотина остановила движение потока лавы в южную сторону. Лава остановилась, минуту-другую колебалась и внезапно огненным потоком устремилась в озеро Гранта, ниспадая в него с высоты нескольких футов.

Задыхаясь от чрезвычайного утомления, поселенцы, стоя неподвижно, безмолвно смотрели на борьбу двух стихий.

Какое величественное зрелище представляла эта борьба огня с водой! Чье перо могло бы описать эту сцену ужаса и восхищения, чья кисть могла бы ее изобразить!

Вода с каким-то особым оглушительным свистом испарялась от соприкосновения с кипящей лавой. Образовывавшиеся пары, словно вырвавшиеся через клапаны парового котла, взвивались на огромную высоту. Но как бы велика ни была масса воды в озере, она должна была испариться, потому что приток воды прекратился, тогда как поток лавы, питаясь неистощимым источником вулкана, продолжал безостановочно катить свои огненные волны расплавленных металлов.

Вначале лава, ниспадая в озеро, немедленно твердела, расширяя и утолщая образовавшийся пласт, который, казалось, наполнит все озеро застывшей каменной массой. Впрочем, опасаться, что вода озера выступит из берегов, поселенцам не приходилось ввиду быстрого ее испарения. Свист, шипение оглашали воздух; пары, увлекаемые ветром, охлаждались и падали на поверхность частым дождем. Плотина продолжала непомерно возрастать, отвердевшие глыбы лавы громоздились одна над другой. Там, где несколько минут назад блестела спокойная поверхность воды озера Гранта, образовались целые горы дымящейся и начинавшей твердеть лавы; словно вследствие внезапного поднятия почвы образовались тысячи рифов и {564} подводных скал. Если представить себе эти спокойные воды вздыбленными страшным ураганом и затем внезапно замерзшими при сорокаградусном морозе,— тогда получилась бы картина, которую представляло озеро Гранта три часа спустя после вторжения в него потока лавы.

На этот раз вода была побеждена огнем. Направление потока лавы в озеро Гранта надо считать весьма счастливым обстоятельством для колонистов. Оно предоставило им возможность воспользоваться еще несколькими днями до наступления катастрофы. Плато Далекого Вида, Гранитный дворец и верфь остались нетронутыми. Необходимо было воспользоваться этими днями и заняться обшивкой и конопачением шхуны. С окончанием постройки и спуском на воду шхуны поселенцы могли на нее переселиться. Когда она будет на воде, ожидаемая катастрофа перестанет быть для них опасна; они отплывут от берега на достаточное расстояние и будут только свидетелями ужасного зрелища — взрыва острова.

В продолжение шести дней, с 25 по 30 января, поселенцы значительно подвинули постройку шхуны, работая за двадцать рабочих.

Они почти не знали отдыха, пламя вулкана давало им возможность работать и ночью. Все эти дни истечение лавы продолжалось безостановочно, но уже в значительно меньшем количестве. Это также было весьма счастливым обстоятельством для поселенцев, так как в противном случае озеро Гранта выступило бы из берегов и наводнило бы плато Далекого Вида, а отсюда и берег.

Но если эта сторона острова оказалась вне опасности, то не так обстояло дело на западном берегу.

Второй поток лавы направился по долине ручья Водопад, широкий и ровный, с одинаковым падением на всем своем протяжении; при отсутствии каких-либо преград огненный поток разливался, сжигая все на своем пути, и вступил в леса Дальнего Запада. В это время года, вследствие почти тропической жары, лес был сух и мгновенно загорелся. Пожар быстро распространился, благодаря густо переплетавшимся ветвям; пламя бушевало сплошной стеной, начиная от корней и высоко вздымаясь над верхушками деревьев; стволы горели, как факелы, и {565} продолжали еще гореть, когда листва и ветви были уже истреблены огнем.

Во время лесного пожара обезумевшие хищные и другие животные: ягуары, кабаны, кабие, кулы, пушные звери и пернатая дичь —в ужасе бросились к реке Милосердия и в болота Турпанов, а оттуда к порту Аэростат. Но поселенцы были слишком озабочены своим положением и не обратили на паническое бегство животных никакого внимания; они сами поспешно покинули Гранитный дворец и, опасаясь укрыться в Каминах, которые могли легко разрушиться и задавить их, разбили стоянку близ устья реки Милосердия.

Каждый день Кир Смитт и Гедеон Спилетт взбирались на плато Далекого Вида. Часто сопровождал их и Герберт, но Пенкрофф ни разу не хотел видеть картины разрушения дорогого ему острова.

И действительно, зрелище было донельзя печальное и гнетущее. Все лесное пространство острова было уничтожено. Только небольшая группа зеленеющих деревьев сохранилась на оконечности Змеиного полуострова. Там и сям виднелись обугленные, лишенные ветвей стволы деревьев. Места, где прежде зеленели обширные леса, были теперь бесплодны, как и болота Турпанов.

Нахлынувшая лава уничтожила все. Там, где еще так недавно красовалась роскошная растительность, почва представляла сплошное бесформенное нагромождение вулканических туфов. Русла ручья Водопад и реки Милосердия совершенно пересохли, и, если бы окончательно высохло озеро Гранта, поселенцам негде было бы утолить жажду. Но, к счастью, южная часть озера не подверглась этой участи; там образовалось нечто вроде пруда, и пруд этот был единственным местом, где можно было достать пресную воду на острове. На северо-западе резко обозначились контр-форсы вулкана, имевшие вид гигантских когтей, вцепившихся в почву. Какое печальное зрелище, какой ужасный вид, какое удручающее горе для поселенцев! Некогда плодоносный остров, обильно орошаемый реками, поросший лесами, обогащенный их усилиями,— превратился в голую скалистую пустыню, на которой они обрекались на смерть от голода после того, как их запас пищи истощится. {566}

— Сердце разрывается! — воскликнул однажды Гедеон Спилетт.

— Да, Спилетт,— ответил инженер.— Да ниспошлет нам небо время докончить постройку судна, нашего единственного надежного убежища.

— Не находите ли вы, Кир, что вулкан несколько утихает? Лава продолжает течь, но, как мне кажется, уже не в таком количестве.

— Это ничего не значит,— ответил Кир Смитт.— Внутри горы огонь так же горяч, и надо с минуты на минуту ожидать, что воды моря туда проникнут. Мы находимся в положении пассажиров на судне, охваченном пожаром, которого они не могут потушить,— пассажиров, сознающих, что в скором времени пламя достигнет порохового погроба. Идемте, Спилетт, идемте, не будем терять времени.

В продолжение еще восьми дней лава вытекала из вулкана, но потоки ее не переходили уже за границы захваченных ею мест. Кир Смитт опасался, чтобы огненно-жидкие массы не проникли на побережье, так как в таком случае деревянные постройки должны были бы испепелиться. Помимо этого, колонистов весьма сильно тревожили частые колебания земли.

Наступило 20 февраля. Приходилось ждать по меньшей мере месяц, чтобы возможно было спустить судно на воду. Но продержится ли так долго остров? Пенкрофф и Кир Смитт решили немедленно спустить шхуну на воду, как только достроен будет ее корпус. Что же касается конопачения, осмаливания судна и постройки палубы, то все это предполагалось сделать потом; приходилось главным образом заботиться о надежном убежище вне острова, который мог каждую минуту разрушиться и даже провалиться. Колонисты рассчитывали отвести судно в бухту Аэростат, то есть как можно дальше от места извержения, или от горы Франклина, потому что в устье реки Милосердия между островком Спасения и гранитной стеной шхуна при разрушении острова подвергалась опасности быть раздавленной. Итак, все усилия работников были направлены к скорейшему окончанию постройки корпуса.

Наступило 3 марта. С этого дня, по расчету колонистов, судно могло быть спущено на воду через десять дней. {567}

У колонистов воскресла надежда, которой они жили с первых дней своего пребывания на острове Линкольн, в продолжение четырех лет. Даже Пенкрофф, по-видимому, вышел из своего мрачного настроения, в которое он впал в ожидании полного опустошения и разрушения его владений. И теперь все его помыслы сосредоточились всецело на окончании постройки судна.

— Мы его окончим,— говорил он инженеру,— мы наверное его окончим, господин Кир, это так должно быть, потому что приближается то время, когда наступит равноденствие. Отлично, если надо будет, можно остановиться на острове Табор и там провести зиму. Променять остров Линкольн на остров Табор! О, я несчастный, мог ли я это предположить!

— Будем работать! — был обычный ответ инженера.

И все усердно принимались за работу, не теряя напрасно ни минуты времени.

— Но, мой господин,— спросил несколько дней спустя Наб,— как вы думаете, могло бы все это случиться, если бы капитан Немо был жив?

— Что касается меня, я другого мнения,— прошептал на ухо Набу Пенкрофф.

В первую неделю марта вулкан принял грозный вид. Тысячи стеклянных нитей, образуемых огненно-жидкой массой, стали падать, во время дождя, на землю. Кратер снова наполнился лавой, которая изливалась через все трещины вулкана. Поток понесся по отвердевшему туфу и окончательно испепелил жалкие скелеты деревьев, торчавшие после первого извержения. Лава шла на этот раз по юго-западному берегу озера Гранта, пересекла Глицериновый ручей и разлилась по плато Далекого Вида. Этот последний удар, нанесенный работам колонистов, был ужасен. От мельницы, от построек конюшен и птичьего двора не осталось ни малейшего следа. Испуганные птицы разлетелись в разные стороны. Топ и Юп обнаруживали признаки сильного беспокойства, их инстинкт подсказывал им, что катастрофа приближалась. Очень многие животные погибли во время первого извержения, а те, которые оставались в живых, перебрались {568} на болота; впрочем, некоторые переселились на плато Далекого Вида. Но теперь это последнее прибежище пришлось покинуть, так как поток лавы поднялся выше гранитной стены, и она огненными каскадами стала спускаться на побережье. Ужас этой картины не поддается описанию. Ночью она могла быть сочтена за огненно-жидкую Ниагару, раскаленные пары которой неслись вверх, а внизу кипела и пенилась масса лавы.

Колонисты вынуждены бьши покинуть их последнее прибежище, и хотя корпус судна не был окончен, они решили спустить шхуну на воду.

Пенкрофф и Айртон стали готовить спуск ее на воду к утру следующего дня, то есть 9 марта.

Но в ночь с 8 на 9 марта, неожиданно огромный столб пара, вырвавшись из кратера, поднялся на высоту свыше трех тысяч футов. Стены пещеры Даккара не могли выдержать сильного давления газов и прорвались. Море, проникнув через центральный очаг в огнедышащую пучину, быстро превратилось в пары. Но так как пары не нашли себе свободного выхода через кратер, то последовал страшный взрыв, который был слышен далеко кругом, и на расстоянии ста миль потряс слои воздуха. Горы распались, и через несколько минут воды Тихого океана покрыли то место, где находился остров Линкольн.

ГЛАВА XX

Уединенная скала в Тихом океане.— Последнее убежище поселенцев острова Линкольн.— Перспектива смерти.— Неожиданная помощь.— Для чего и каким образом она появляется.— Последняя помощь.— Остров на твердой земле.— Могила капитана Немо.

Одинокая скала, длиною в тридцать, шириною в пятнадцать футов, выступавшая на десять футов над поверхностью воды,— вот единственная твердая земля, которую еще не поглотил Тихий океан.

И это было все, что осталось от массива Гранитного {569} дворца! Колоссальная гранитная стена огромной толщины упала, разрушилась, и обломки большого зала, нагромоздясь друг на друга, образовали эту уединенную скалу. Все остальное исчезло в морской пучине: нижний конус горы Франклина, разорванный взрывом застывшей лавы, мыс, названный колонистами челюстями Акулы, плато Далекого Вида, островок Спасения, гранитные утесы порта Аэростат, базальтовые стены пещеры Даккара, даже Змеиный полуостров, столь удаленный от вулкана. От острова Линкольн осталась только упомянутая крутая и узкая скала, послужившая убежищем шести поселенцам и их собаке Топу.

Понятно, что все животные, не исключая птиц, погибли, пернатые представители фауны острова Линкольн так же, как и прочие, утонули или были раздавлены. Несчастный Юп! И он, увы, нашел смерть в расщелинах земли.

Если Кир Смитт, Гедеон Спилетт, Герберт, Пенкрофф, Наб и Айртон избегли смерти, то только благодаря тому, что они в момент взрыва находились на берегу в палатке, и им удалось вовремя броситься в море и таким образом не попасть под дождь осколков и обломков острова.

Когда они всплыли на поверхность, то увидели на расстоянии полукабельтова какую-то скалу, поплыли к ней и на нее взобрались.

И вот на этой скале они прожили девять дней. Кое-какая скудная провизия, которой они запаслись до катастрофы из кладовой Гранитного дворца, немного пресной воды, накопившейся в углублении скалы после дождя,— вот все, чем они могли питаться.

Их последняя надежда,— их судно,— было разбито. Покинуть скалу теперь они не имели никакой возможности, так же как и добыть огонь. Они были обречены на гибель.

В этот день, 18 марта, у них оставалось продовольствия всего на три дня. Никакое знание, никакая энергия не могли им помочь.

Кир Смитт сохранял спокойствие. Более нервные, Гедеон Спилетт и Пенкрофф, обуреваемые гневом, ходили взад и вперед по скале. Герберт не покидал инженера и смотрел на него, как на человека, готового {570} и сейчас оказать помощь. Наб и Айртон безропотно покорились судьбе.

— Бог ты мой, какое горе! Вот несчастье-то! — причитал Пенкрофф.— Хотя бы какая-нибудь ореховая скорлупа нашлась, и мы бы были на острове Табор. Но ведь ровно ничего нет, так-таки буквально ничего!

— Капитан Немо хорошо сделал, что умер,— как-то неожиданно воскликнул Даб.

В продолжение последовавших пяти дней Кир Смитт и его несчастные товарищи жили за счет последнего запаса провизии, питаясь настолько, чтобы только не умереть с голоду.

Они, понятно, сильно истощали. Герберт и Наб начинали впадать в бред.

Находясь в таком состоянии, могли ли они сохранить хотя бы тень надежды на благоприятный исход? Нет! На что же они могли надеяться? Быть может, какой-нибудь корабль пройдет мимо скалы? Но они уже по опыту знали, что корабли не посещают этой части Тихого океана. Быть может, они могли рассчитывать, что шотландская яхта как раз в это время прибудет к острову Табор за Айртоном и на своем пути их заметит?

Такое предположение было маловероятно, к тому же они до сих пор не успели вторично посетить остров Табор и оставить там записку о переселении Айртона на остров Линкольн. Капитан яхты, не найдя Айртона, отправился бы намедленно в обратный путь, направляясь в южные широты.

Нет! Надежды на спасение не было, и страшная смерть, смерть от голода и жажды ожидала их на этой обнаженной скале.

Они уже лежали, растянувшись неподвижно на скале, в бессознательном состоянии. Один Айртон, благодаря своему крепкому здоровью, временами подымал голову и блуждающим взглядом окидывал кругом пустынное и беспредельное море.

Но вот 24 марта Айртон простер руки, как бы указывая на точку, появившуюся на горизонте, затем он поднялся на колени, собрал силы, чтобы стать во весь рост, и стал махать руками, сигнализируя.

В виду острова показался корабль! Этот корабль {571} не случайно в отдалении проходил мимо скалы; напротив, он направлялся прямо к ней и шел на всех парах.

Несчастные поселенцы могли бы заметить его несколько часов тому назад, если бы они были в состоянии осмотреть горизонт.

— ,Дункан”! — вскрикнул Айртон и упал, лишившись чувств.

Когда Кир Смитт и его товарищи пришли в себя, благодаря заботливому уходу, они оказались в комфортабельной каюте парохода и удивленно осматривались, не понимая, каким образом они очутились здесь.

— „Дункан”! — повторил Кир Смитт. И, подняв руки к небу, воскликнул:

— О, Всемогущий Господь, то Твоя была воля, чтобы мы спаслись.

Да, действительно, их спасла яхта лорда Гленарвана „Дункан”, под командой Роберта, сына капитана Гранта. Яхта направилась к острову Табор, чтобы взять с собою Айртона и отвезти его на родину, после четырнадцати лет изгнания.

Таким образом поселенцы были спасены и возвратились на родину.

— Капитан Роберт,— обратился к нему Кир Смитт,— кто подал вам мысль, после того, как вы не нашли на острове Табор Айртона, повернуть на северо-восток и идти более ста миль в этом направлении?

— Мистер Смитт,— ответил Роберт Грант,— я отправлялся не за одним Айртоном, но также за вами и вашими друзьями.

— На остров Линкольн! — в изумлении вскрикнули разом Гедеон Спилетт, Герберт, Наб и Пекрофф.

— Но каким образом вы могли знать о существовании острова Линкольн, когда он даже не нанесен на карты?

— Весьма просто,— ответил Роберт Грант,— я прочел ту записку, которую вы оставили на острове Табор. {572}

— Да, вот эту самую,— ответил Роберт Грант, показывая записку, на которой точно были обозначены долгота и широта острова Линкольн,— „настоящее местопребывание Айртона и пяти американских колонистов”.

— Это рука капитана Немо!..— сказал Кир Смитт по прочтении записки; он сразу признал тождественность почерка с запиской, найденной в корале.

— А! — воскликнул моряк,— это значит, он на нашем „Bonadventure” совершил поездку на остров Табор.

— И он плавал за тем, чтобы оставить там записку,— добавил Герберт.

— Видите, насколько я был прав,— воскликнул моряк,— говоря, что он нам и после своей смерти окажет много услуг.

— Друзья мои! — сказал глубоко растроганным голосом Кир Смитт.— Вознесем благодарение Господу, и да приимет Он душу капитана Немо, нашего спасителя.

Поселенцы обнажили головы и произнесли молитвы Господу. После молитвы Айртон подошел к инженеру и спросил его:

Этот сундучок с драгоценностями Айртон спас с риском для жизни в ту минуту, когда остров Линкольн погружался в волны, и теперь честно отдавал его инженеру.

— Айртон, Айртон! — воскликнул Кир Смитт в глубоком волнении.

— Мистер, вы оставили в изгнании преступника, теперь вы его встречаете честным человеком, которому я рад пожать руку.

Роберт Грант был посвящен в эту удивительную историю капитана Немо и историю жизни поселенцев на острове Линкольн. Капитан „Дункана” исправил морскую карту Тихого океана, отметив на ней вместо острова Линкольн — скалу, и отдал приказание идти в обратный путь.

Через пятнадцать дней линкольнские поселенцы высадились в Америке, в которой уже царил мир после ужасной войны, окончившейся триумфом права и справедливости. Большая часть богатств, завещанных {573} капитаном Немо и заключавшихся в сундучке, пошла на приобретение обширного земельного участка в штате Айова. Одна из жемчужин, самая драгоценная, была послана в подарок леди Гленарван, от имени потерпевших крушение и возвратившихся в отечество на „Дункане”.

Поселившись на приобретенной в собственность земле, бывшие линкольнские поселенцы призвали к труду, иначе к довольствию и счастью, всех тех, кого планировали переселить на остров Линкольн. Здесь образовалась обширная колония, названная именем острова, исчезнувшего в глубинах Тихого океана. Здесь же небольшая река получила название реки Милосердия; самая высокая гора — название Франклина, маленькое озеро названо озером Гранта, а дремучие леса — лесами Дальнего Запада. Словом, это был тот же остров Линкольн, только на твердой земле.

Под умелым управлением инженера и его товарищей колония процветала. Линкольнские поселенцы жили все вместе, так как дали клятву не покидать друг друга. Наб, впрочем, и мог только там жить, где был его хозяин, а Айртон из чувства благодарности только там, где жили поверившие в него его друзья; Пенкрофф легко променял свое призвание к морю на фермерство и по своей страстной натуре всецело увлекся сельским хозяйством. Герберту надо было окончить свое образование под руководством Кира Смитта, а Гедеон Спилетт достиг своего желания и стал издавать „New Lincoln Herald”, в самой колонии,— орган, ставший одной из лучших газет в мире.

Кира Смитта и его товарищей не раз посещали лорд и леди Гленарван, капитан Джон Жангльс с женой, сестра Роберта Гранта, сам Роберт Грант, майор Мак-Наббс; это были все люди, принимавшие так или иначе участие в истории капитана Немо и капитана Гранта.

Здесь, в колонии Линкольна, все жили счастливо, объединенные в одну семью, как на острове... Но они никогда не забывали острова, куда они явились нищими, голыми, где в течение нескольких лет пользовались полным довольствием в жизни, и от которого осталась только гранитная скала, омываемая волнами Тихого океана, и могила того, кто называл себя капитаном Немо.

ГЛАВА I

Читатель может, если захочет, купить по случаю остров среди Тихого океана.

родается остров, за наличные деньги! Издержки за счет покупателя! Может купить всякий, кто даст больше! — выкрикивал, не переводя духа, Дин Фельпорг, аукционист, заведывавший столь странной продажей. — Остров продается! Остров продается! — повторял еще более резким голосом его помощник, Джинграсс, расхаживая среди оживленно разговаривавшего народа.

Это происходило в большом аукционном зале, в доме № 10 улицы Сакраменто. Туда собрались американцы из штатов Калифорния, Орегон и Юта, несколько французов, составляющих добрую шестую часть населения, мексиканцы, завернувшиеся в свои сарапе, китайцы в халатах с широкими рукавами, в башмаках с заостренными носками, в своих конических шапках, канаки с островов Океании, даже несколько представителей черноногих, толстобрюхих и плосконогих, пришедших с берегов Трините.

Спешим прибавить, что сценой, где все это происходило, была столица Калифорнии Сан-Франциско, много спустя после времени знаменитой золотой лихорадки, когда Калифорния привлекала к себе искателей золота со всего света. В описываемое нами время Сан-Франциско уже был не тем, что прежде, то есть караван-сараем, станцией, гостиницей, в которой останавливались на ночлег разные авантюристы, спешившие к западному склону Сьерры-Невады на золотоносные земли. {577}

Уже прошло около двадцати лет с тех пор, как на месте неизвестной никому Ербы-Вуэны вырос этот богатый город со стотысячным населением. Он был построен на склонах двух холмов потому, что на морском побережье не хватало бы для него места. Этот город, затмивший Лиму, Сантьяго и Вальпараисо, так же, как и всех других своих соперников Западной Америки, сделался королем Тихого океана, „славой западного берега”.

В этот день, 15 мая, было довольно холодно. В стране, подверженной непосредственно влиянию полярных течений, первые дни мая напоминают последние дни марта в Средней Европе. Но холода совершенно не чувствовалось в аукционном зале. Колокольчик беспрестанным звоном привлекал новые и новые толпы народа, и температура помещения вызывала на лице у каждого присутствующего обильные капли пота. Не подумайте, однако, что все пришедшие в аукционный зал имели намерение совершить покупку. Я даже скажу, что там только и были одни любопытные. В самом деле, какой безумец и при этом богач стал бы покупать у правительства Штатов остров в Тихом океане? Поговаривали, что за него никто не даст ни цента, что не найдется такого желающего, который дал бы себя втянуть в эту игру. Но в этом нельзя было обвинить аукциониста и его помощника, завлекавших покупателей и восклицаниями, и жестами, и самыми несдержанными похвалами продаваемого острова.

— Остров! Остров продается! — повторял Дин Фельпорг.

— Но не покупается,— заметил один ирландец, у которого в кармане не было ни цента.

— Остров, земля которого стоит дешевле шести долларов за акр! — выкрикивал Джинграсс.

— И который не даст доходу и полушки на сто! — заметил толстый фермер, видимо, знаток хозяйства.

— Остров, окружность которого не менее шестидесяти миль^*, а площадь двести двадцать пять тысяч акров^**! {578}

— Достаточно ли он устойчив? — спросил старый мексиканец, устойчивость которого казалась очень сомнительной в ту минуту.

— Остров с девственными лесами! — кричал аукционист,— с лугами, с холмами, реками...

— С гарантией? — крикнул француз, по-видимому, не соблазненный никакими приманками.

— Да, с гарантией! — повторил Фельпорг, слишком привыкший к своему делу, чтобы волноваться из-за шуток публики.

— Остров в полную собственность! — снова начал Фельпорг.— Остров без вредных животных, хищных зверей и пресмыкающихся!

— Остров с аукциона!..— снова начал Дин Фельпорг.— Ну же, граждане, у кого есть мужество в кармане. Кому нужен остров, в отличном состоянии, почти не бывший в употреблении, остров Тихого океана, этого океана океанов? Назначенная цена —ничтожна. Миллион сто тысяч долларов, кто покупает?.. Кто говорит?.. Это вы, милостивый государь? Это вы?.. Чего же вы качаете головой, как фарфоровый мандарин? Я продаю остров... Вот остров... Кому нужен остров?

— Позвольте взглянуть,— сказал один голос, таким тоном, как если бы дело шло о картине или китайской вазе.

И весь зал разразился громким хохотом, а за остров все-таки никто не предложил даже полдоллара.

Однако, если нельзя было взглянуть на самый остров, то план его все же был представлен вниманию публики.

Любители могли видеть, что представляет этот клочок земли, затерянный в океане. Можно было видеть его очертания, общую картину, распределение почвы, ее рельеф, гидрографическую сеть, климат, пути сообщения. Это не была бы покупка с завязанными глазами, так как никто никого не вводил в обман. Кроме того, газеты и журналы Соединенных Штатов и Калифорнии, ежедневные, недельные и ежемесячные {579} уже в течение нескольких месяцев твердили публике об этом острове.

Это был остров Спенсер, лежавший к западу — юго-западу от бухты Сан-Франциско, в четырехстах шестидесяти милях от берега Калифорнии, (тридцать два градуса пятнадцать минут северной широты и сто сорок два градуса восемнадцать минут западной долготы по меридиану Гринвича).

Трудно представить себе более уединенное, удаленное от всякого морского или коммерческого пути место, чем этот остров Спенсер, так близко в то же время находящийся от берега, так сказать, в американских водах. Морские течения, отклоняясь к северу и к югу, образовали вокруг него нечто вроде озера с тихой водой, называемого Водоворот Флерие.

В центре этого огромного омута и лежал остров Спенсер. Очень мало судов проходили мимо него. Главные тихоокеанские пути, связывающие Новый материк со Старым, то есть с Японией и Китаем, проходят все гораздо южнее. Парусные суда в этом месте встретили бы вечное затишье, а быстроходным паровым судам не было никакой выгоды проходить здесь, и потому ни тех, ни других никогда не было видно вблизи острова. Он поднимался одиноко среди моря, подобно уединенной вершине одной из подводных скал Тихого океана. Для человека, утомленного городским шумом, для ищущих успокоения и отдыха, ничего не могло быть лучше этой Исландии, затерянной в нескольких сотнях лье от берега. Для добровольных Робинзонов это был бы идеал в своем роде. Только надо было за него заплатить кругленькую сумму. Однако почему Соединенные Штаты желали отделаться от этого острова? Было ли это просто фантазией? Нет. Великая нация не действует под влиянием каприза, как частные лица. Дело вот в чем: благодаря своему положению, остров Спенсер уже давно стал совершенно бесполезным. Он не мог быть сделан колонией, так как едва ли кто стал бы на нем селиться. С военной точки зрения он тоже не представлял интереса, так как господствовал над абсолютно пустынной частью Тихого океана, с коммерческой — был бы даже убыточным, так как не оправдывал бы издержек фрахта, ни ввоза, ни вывоза. Устроить на нем исправительную колонию было {580} слишком близко от берега. Вообще, понадобилось бы слишком много расходов, чтобы устроить на нем что бы то ни было. Потому-то он и оставался необитаемым с незапамятных времен, и конгресс, состоящий из людей „необыкновенно практичных”, решился объявить на него торги при одном, однако, условии: покупатель должен быть гражданином свободной Америки. Продавать его прямо не хотели и назначили аукционной ценой миллион сто тысяч долларов. Для какой-нибудь акционерной кампании эта сумма была бы сущей безделицей: она обеспечила бы акциями и покупку, и эксплуатацию своего предприятия, если бы дело представляло какую-нибудь выгоду; но раз оно не представляло никаких выгод, компетентные люди обращали на него внимание не больше, чем на какой-нибудь островок в ледовитых морях. Как бы то ни было, для частного лица цена должна была казаться очень и очень значительной. Надо было быть богачом, чтобы заплатить за такую фантазию, которая ни в коем случае не возвратила бы и сотой части от назначенной суммы. Даже надо было быть безмерно богатым, так как купить остров можно было лишь за наличные деньги, что называется у американцев „каш”, а люди, могущие выбросить наличными деньгами миллион сто тысяч долларов, редки даже в Соединенных Штатах.

Конгресс решил не уступать своей цены. Миллион сто тысяч долларов! Ни одним центом меньше! Пусть лучше остров Спенсер остается собственностью Союза.

Можно было предположить, что никакой покупатель не окажется столь безумным, чтобы согласиться на такую сделку.

Было, кроме этого, оговорено, что собственник, если бы таковой оказался, не мог иметь прав короля на Спенсере, а только президента республики. Он не мог иметь подданных, а только сограждан, которые назначили бы его на определенное время, но затем выбирали бы бесконечное число раз. Во всяком случае, ему воспрещалось быть родоначальником монархии.

Союз не мог терпеть королевства в американских водах, как бы мало оно ни было.

Эта оговорка имела, может быть, целью устранить {581} от торгов честолюбивых миллионеров и лишенных власти набобов, которым захотелось бы соперничать с дикими королями Сандвичевых или Маркизских островов, Помоту и других архипелагов Тихого океана.

По этой ли или по иной какой причине, но покупатели не являлись. Часы проходили, аукционист надрывался, помощник исполнял свои обязанности, но никто не сделал ему кивка головой — знак, который эти почтенные агенты так легко замечают,— и о цене даже не было разговора.

Надо прибавить, однако, что если молоток неутомимо подымался над конторкой, то и толпа была неутомима в своей способности ждать. Шутки продолжали сыпаться по-прежнему, замечания обходили всех присутствующих. Одни предлагали два доллара вместе с издержками; другие требовали возмещения расходов по покупке, но весь гул покрывали выкрики аукциониста:

— Остров продается! Остров продается! Все же покупателей не было, как и прежде.

— Вы гарантируете мне, что там есть фла^*? — спросил лавочник Стомпи с Мерчен-стрит.

— Нет,— ответил оценщик,— но возможно, что они там и есть, и тогда государство уступает покупателю все свои права на эти золотоносные места.

— По крайней мере, нет ли там вулкана? — спросил Окхерст, трактирщик с улицы Монгомери.

— Нет, вулкана нет,— возразил Дин Фельпорг,— иначе это стоило бы дороже!

— Остров продается, остров продается! — кричал Джинграсс, не щадя своих легких.

— Только доллар сверх аукционной цены, только полдоллара, только цент,— крикнул в последний раз оценщик,— и я отдаю... Раз... Два...

— Если никто не предложит, торги снимаются... Раз... Два...

Эти четыре слова раздались среди залы, как четыре револьверных выстрела. {582}

Все присутствовавшие безмолвно повернулись к смельчаку, который назначал такую цифру...

ГЛАВА II

Как Уилльям Кольдеруп из Сан-Франциско состязался с Таскинаром из Стоктона.

Если был человек безмерно богатый, считавший свое состояние миллионами, подобно тому, как другие считают его тысячами, то это был Уилльям Кольдеруп.

Говорили, что он богаче герцога Вестминстерского, который получал до восьмисот тысяч ливров годового дохода и мог тратить ежедневно по пятьдесят тысяч франков, богаче сенатора Джонса из Невады, получавшего ежегодно до тридцати пяти миллионов ренты,— богаче самого Макея, доход которого равнялся двум миллионам семистам пятидесяти тысячам ливров и который, следовательно, получал семь тысяч восемьсот франков в час, или два франка с несколькими сантимами в секунду.

Нечего и говорить, конечно, о разных маленьких миллионерах вроде Ротшильдов, Ван-дер-Бильтов, герцогов Нортумберландских, Стюартов; или о директорах всемогущего Калифорнийского банка и других солидных рантье Старого и Нового Света; всем им Уилльям Кольдеруп мог бы подать милостыню. Как вы или я подаем сто су, так он, не стесняясь, мог бы дать миллион.

Это был спекулянт, положивший основание своего неисчислимого богатства в эксплуатации первых рудников Калифорнии.

Он был главным совладельцем швейцарского капитана Сюттера, на земле которого, в 1848 году была открыта первая золотоносная жила. Начиная с этого времени, он стал входить во все крупные предприятия Старого и Нового Света, сопровождаемый всюду счастьем и удачей; он смело бросался в торговые и промышленные {583} спекуляции. На его неистощимые средства содержались сотни заводов, с которых его корабли развозили продукты по всему свету. Его богатство возрастало не в арифметической, а в геометрической прогрессии. О нем говорили то же, что говорят о других миллиардерах, именно, что он даже не знал, каково его состояние. На самом же деле, он знал с точностью до одного доллара, но никогда им не хвастался.

В тот момент, как мы представляем читателю с соблюдением всех формальностей „столь известного” человека, Уилльям Кольдеруп насчитывал в разных частях света две тысячи бюро; восемьдесят тысяч служащих в разных конторах Америки, Европы и Австралии; три тысячи корреспондентов; флот из пятисот кораблей, беспрестанно совершавших рейсы по его приказам. На одни только марки и почтовые расходы он тратил около миллиона в год. Он был честью и славой пышного Фриско,— уменьшительное имя, данное американцами столице Калифорнии.

Надбавка, сделанная Уилльямом Кольдерупом, была в достаточной степени высока.

Как только зрители узнали того, кто надбавил цену острова Спенсер на сто тысяч долларов, тотчас в публике произошло неуловимое движение, шутки моментально прекратились, в зале раздались выражения удивления и несколько криков „ура”!

Потом шум уступил место молчанию. Глаза и уши каждого свидетельствовали о крайнем внимании.

Мы, со своей стороны, если бы только нам удалось туда попасть, постарались бы ничего не упустить из происходившего, особенно, если бы кто-нибудь вступил в соперничество с Уилльямом Кольдерупом.

Нет. Да и стоило поглядеть на Уилльяма Кольде-рупа, чтобы увидеть, что он никогда не отступит от того, что затеял.

Это был высокий, сильный человек, с большой головой и широкими плечами, железного сложения. Его добрый, но решительный взгляд никогда не опускался. Седеющие волосы были так же густы, как и в юности. Прямые линии носа образовали в профиль геометрически правильный треугольник. Усов совсем не было. Борода, подстриженная a ramericaine, очень густая на подбородке, с проседью, доходила до висков {584} в виде бак. Белые зубы были симметрично расположены по краям крепко сжатого рта.

Это была голова командора, который прямо стоит пред бурей и смотрит в лицо грозе. В аукционном состязании каждое движение этой головы могло стоить лишних сто тысяч долларов.

— Миллион двести тысяч долларов, миллион двести тысяч! — выкрикнул оценщик, с особенным выражением агента, увидавшего наконец, что его старания не пропали даром.

— Продается за миллион двести тысяч долларов,— повторил за ним Джинграсс.

— О! Можно надбавлять без страха! — пробормотал кабатчик Окхерст,— Уилльям Кольдеруп не уступит.

— Он знает, что никто на это не пойдет,— заметил лавочник с Мерчент-стрит.

„Тс...”, повторенное несколько раз, предлагало почтенным коммерсантам хранить молчание. Всем хотелось услышать удар молотка. Все сердца трепетали. Осмелится ли отвечать чей-нибудь голос Уил-льяму Кольдерупу? Он не двигался, храня свою гордую осанку. Он был совершенно спокоен, точно дело его вовсе и не интересовало. Но его глаза — это могли заметить стоявшие близко к нему люди — были точно два пистолета, заряженных долларами и готовых выстрелить.

— Никто больше? — спросил Дин Фельпорг. Все молчали.

— За миллион двести тысяч долларов остров Спенсер продается без описи!

— За миллион двести тысяч долларов остров Спенсер!..

Все груди усиленно поднимались и опускались. Неужели в самую последнюю секунду произойдет надбавка? {585}

Аукционист Фельпорг вытянул правую руку над столом и поднял молоток из слоновой кости. Один удар, только один удар, и присуждение состоится.

Перед применением закона Линча публика не могла волноваться более.

Молоток медленно опустился, почти коснулся стола, поднялся, покачался одну минуту в воздухе, как качается шпага, прежде чем сделать неотразимый удар, потом быстро опустился снова.

Но прежде чем успел раздаться глухой звук третьего удара, кто-то произнес четыре слова:

Единодушное „ах” выразило всеобщее удивление, потом другое, не менее единодушное „ах”, свидетельствовало о том, что публика довольна. Наддатчик нашелся. Таким образом, состязание состоялось.

Но кто мог быть тем смельчаком, который вступал в борьбу с Уилльямом Кольдерупом из Сан-Франциско?

Таскинар был также очень богат, но также и толст. Он весил четыреста девяносто фунтов. Если он был назван „вторым” на конкурсе толстяков в Чикаго, то только оттого, что ему не дали окончить обеда, и он потерял десяток фунтов.

Этот колосс, который мог бы усесться не иначе, как на особо приготовленных для него стульях, жил в Стоктоне, на Сан-Иоахиме. Это один из наиболее важных городов Калифорнии, одна из складочных станций для минеральных грузов юга, соперничающая с Сакраменто, в который ввозятся продукты из рудников Севера. Там же происходит главная погрузка хлеба на суда.

Свое состояние Таскинар нажил не только эксплуатацией рудников и торговлей хлебом, нефть также имела некоторое отношение к его кассе; затем он был игрок, и притом счастливый, и покер, рулетка Западной Америки, щедро дарила ему свои призы.

Это был богатый, но и дурной человек, с именем которого не вязалось прозвание „почтенный”, столь обычное в этой стране.

При всем том, Таскинар, был, как говорят, добрая боевая лошадь и, может быть, на него взваливали гораздо больше, чем он заслужил. Но во многих случаях {586} он не постеснялся бы пустить в дело „деррингер” или, что то же самое, калифорнийский револьвер.

Как бы то ни было, Таскинар ненавидел Уилльяма Кольдерупа. Он завидовал его богатству, его положению, его честному имени, презирал его, как толстый человек презирает худого. Не впервый раз коммерсант из Стоктона выступал соперником коммерсанта из Сан-Франциско; случалось это и прежде, и в счастливых и в несчастных делах, исключительно вследствие стремления к борьбе. Уилльям Кольдеруп отлично знал Таскинара и при всякой встрече выражал ему в достаточной степени свое презрение.

Особенно не мог простить Таскинар своему противнику последнего успеха, когда его забаллотировали на последних выборах Штатов. Несмотря на все усилия, на угрозы, клеветничество, несмотря на тысячи долларов, истраченные им на маклеров, все-таки на его месте в Законодательном Совете Сакраменто сидел не он, а Уилльям Кольдеруп.

Неизвестно, каким образом Таскинар узнал, что Уилльям Кольдеруп хотел приобрести остров Спенсер. Конечно, ему этот остров был так же не нужен, как и его сопернику. Но это ничего не значило. Представлялся новый случай вступить в борьбу, сразиться и, может быть, победить. Таскинар не мог упустить его.

Вот почему он и оказался в аукционном зале, среди толпы, из которой никто бы не мог предположить его намерений; почему, в самом деле, он так долго выжидал, почему, вместо того чтобы действовать, он ждал, пока его соперник не надбавил и без того такую высокую цену; почему Таскинар заговорил, только когда Уилльям Кольдеруп уже почти считал себя обладателем острова.

Когда он проговорил: „Миллион триста тысяч”, все обернулись и сказали: „Толстяк Таскинар!” Это имя переходило из уст в уста. Еще бы! Толстяк Таскинар! Он был хорошо известен! Его фигура дала пишу не для одной газетной статьи. Не помню, какой фельетонист доказал при помощи самых строгих вычислений, что масса его оказывала даже влияние на наш спутник и изменяла форму лунной орбиты. Но не телосложение Таскинара интересовало в тот момент посетителей зала. Самое интересное было то, что он вступал в прямую и открытую борьбу с Уилльямом {587} Кольдерупом. Завязывалось героическое сражение на долларах, и я даже не могу сказать, за кого из двух стали бы держать любители.

Эти смертельные враги были оба неисчислимо богаты. После первого волнения новое молчание наступило во всем зале. Можно было бы услышать, как паук ткал свою паутину. Голос комиссара-оценщика первый нарушил молчание.

— Миллион триста тысяч долларов за остров Спенсер! — крикнул он, подымаясь для того, чтобы лучше следить за надбавщиками.

Уилльям Кольдеруп обернулся к Таскинару. Присутствующие расступились и дали место обоим соперникам. Человек из Стоктона и человек из Сан-Франциско могли взглянуть друг другу в лицо. Истина обязывает нас сказать, что один не уступал другому. И никто из них не согласился бы первым опустить глаза.

— Миллион четыреста тысяч долларов,— проговорил Уилльям Кольдеруп.

— Миллион пятьсот тысяч,— ответил Таскинар.

Не напоминает ли вам это историю о двух капиталистах из Глазго, поднимавших один выше другого трубу своего завода, рискуя катастрофой? Только здесь трубы строились из золотых слитков. Между тем после надбавок Таскинара Уилльям Кольдеруп некоторое время размышлял прежде чем продолжать борьбу. Таскинар, наоборот, летел, как бомба, и не хотел терять ни одной секунды на размышления.

— Миллион семьсот тысяч долларов,— повторял комиссар-оценщик.— Продолжайте, господа, это безделица!..

И, пожалуй, увлеченный привычками своей профессии, он бы прибавил: „Вещь стоит гораздо дороже!”

— Миллион семьсот тысяч долларов,— заорал крикун Джинграсс.

— Миллион восемьсот тысяч долларов,— ответил Уилльям Кольдеруп.

— Миллион девятьсот тысяч,— сказал Таскинар.

— Два миллиона,— тотчас же возразил Уилльям Кольдеруп, не дожидаясь на этот раз. {588}

Его лицо немного побледнело при последних словах, но вся его осанка говорила о том, что он не бросит борьбы.

Таскинар был разгорячен. Его огромная фигура напоминала те железнодорожные диски, которые своей красной поверхностью должны останавливать поезда. Но соперник его не считался с сигнализацией и продолжал двигаться вперед. Таскинар чувствовал это. Кровь приливала к его апоплексическому лицу, передернутому судорогой. Толстыми пальцами, украшенными бриллиантами, он вертел громадную золотую цепочку, привешенную к часам. Он поглядел на своего соперника, закрыл на минуту глаза, потом открыл их, ненавидя Уилльяма Кольдерупа больше, чем когда бы то ни было.

— Два миллиона пятьсот тысяч долларов! — сказал он наконец, надеясь устранить столь решительным поступком всякую надбавку.

— Два миллиона семьсот тысяч! — ответил Уилльям Кольдеруп очень спокойным голосом.

Да, Уилльям Кольдеруп из Сан-Франциско сказал: три миллиона долларов.

Раздались аплодисменты. Они, однако, прекратились в тот момент, когда комиссар-оценщик, повторявший надбавочную цену, поднял молоток и, того и гляди, был готов его опустить совершенно невольно. Да, что и говорить, Дин Фельпорг, бесстрастный во всех случайностях, был не способен больше сдерживаться.

Взгляды всех были устремлены на Таскинара. От них эта почтенная особа чувствовала тягость, но еще большая тяжесть нависла над ним от трех миллионов долларов, которые, казалось, его раздавили. Он хотел говорить, без сомнения, для того, чтобы надбавить цену, но не мог. Хотел шевельнуть головой и тоже не мог.

Наконец его голос раздался, слабо, но достаточно сильно, чтобы быть услышанным:

— Три миллиона пятьсот тысяч,— пробормотал он.

— Четыре миллиона,— сказал Уилльям Кольдеруп. Это был последний удар. Таскинар уступил. Молоток сухо простучал по мраморному столу. Остров {589} Спенсер был присужден за четыре миллиона долларов Уилльяму Кольдерупу из Сан-Франциско.

И, бросив взгляд ненависти на своего победителя, он вышел по направлению к Западной гостинице.

А в ушах Уилльяма Кольдерупа стояли несмолкаемые „ура” и „гип”, сопровождавшие его до Монгоме-ри-стрит; и так был силен восторг этих безумных американцев, что они забыли даже пропеть „Янки Дудль”.

ГЛАВА III

Под аккомпанемент рояля происходит разговор между Финой Голланей и Годфреем Морганом.

Уилльям Кольдеруп вернулся в свой дом на улицу Монгомери. Эту улицу составляют Редженстрит, Бро-дуэй и бульвар Итальянцев. Это большая артерия, проходящая параллельно гавани и полная движения и жизни: многочисленные трамваи, кареты, запряженные лошадьми и мулами, дельцы, спешащие по каменным тротуарам вдоль роскошных магазинов, еще более многочисленные любители, толпящиеся у дверей каждого „бара”, в котором распиваются калифорнийские напитки,— все наполняет движением и шумом эту улицу. Бесполезно было бы описывать отель богача из Фриско. Имея много миллионов, он мог жить с достаточной роскошью. Впрочем, в этом доме было больше удобства, чем вкуса. Стиль его был больше практический, чем художественный. Но нельзя же иметь все.

Для читателя будет довольно, если он узнает, что там был великолепный зал, а в нем рояль. В тот момент, когда в него входил Кольдеруп, оттуда лились звуки музыки.

— Хорошо,— сказал он сам себе,— она и он там. Одно слово моему кассиру и потом мы поболтаем.

И он пошел в кабинет, намереваясь покончить это маленькое дельце об острове Спенсер, чтобы больше о нем не думать. Покончить, это значило реализовать несколько ценных бумаг и уплатить ими покупную цену, {590} четыре строчки биржевому маклеру. Потом Уилльям Кольдеруп мог заняться другой „комбинацией”, совсем в ином отношении приятной для него. Да! И она, и он были в салоне: она перед роялем, он полулежа на канапе рассеянно слушал чудные звуки музыки, извлекаемые пальцами очаровательной девушки из рояля.

— Ты слышишь? — спросила она. —- Без сомнения.

— Слушаю ли я? Ах, Фина, ты никогда не играла так хорошо этих вариаций Auld Robin Gray.

— Да я играю вовсе не Auld Robin Gray, Годфрей, это Happy Moment.

— А, ну, я так и думал,— ответил Годфрей, совершенно равнодушным тоном.

Девушка подняла обе руки над клавишами как бы для того, чтобы взять аккорд. Потом, повернувшись вполоборота, она поглядела на спокойно сидящего на своем месте Годфрея; казалось, он избегал встречаться с ней взглядом.

Уилльям Кольдеруп был крестным отцом Фины Голланей. Она была сирота, воспитанная им как дочь.

Девушка была хорошо воспитана и во всяком случае очаровательна — шестнадцатилетняя блондинка с характером брюнетки, отражавшемся в кристальной чистоте ее темно-синих глаз. Ее можно было бы сравнить с лилией и притом без всякого опасения, так как это сравнение употребляется по отношению к американским красавицам в самом лучшем обществе. Итак, это была лилия, если хотите, но лилия, привитая к шиповнику, сильному и прочному.

Конечно, эта молодая мисс была очень добра, но она обладала и практическим умом, не позволявшим ей увлекаться более, чем нужно, грезами и иллюзиями, свойственными ее полу и возрасту.

Грезы, это когда спят, но не когда бодрствуют. Она не спала и в данный момент нисколько не была расположена спать.

— Нет, не около меня, Годфрей! Не в салоне! Но далеко, далеко... за морями, не правда ли? {591}

И невольно рука Фины опустилась на клавиши и взяла ряд аккордов, в которых печаль звучала долго-долго и которых не понял, должно быть, племянник Уилльяма Кольдерупа. Таков был этот молодой человек, родственник богатого хозяина дома, сын его родной сестры. Тоже сирота, Годфрей Морган был, как и Фина, воспитан в доме дяди, который сам не имел времени оторваться от дел и подумать о женитьбе.

Годфрею было около двадцати двух лет. По окончании своего образования, он вел совершенно праздную жизнь. Хотя он и имел университетский диплом, но больше знающим от этого не был. Жизнь открывала перед ним легкую и широкую дорогу. Он мог идти и направо, и налево, в конце концов он пришел бы туда, где его встретит счастье. Кроме того, Годфрей был хорошо сложен, безукоризнен и изящен, никогда не носил колец или запонок с драгоценными камнями, одним словом, не питал склонности к тем безделушкам ювелирных магазинов, которые так ценятся его согражданами.

Никто не удивится тому, что Годфрей Морган должен был жениться на Фине Голланей. Да и могло ли быть иначе? Это было удобно во всех отношениях. Кроме того, Уилльям Кольдеруп желал этого брака. Свое состояние он хотел передать двум существам, любимым им более всего на свете, не говоря уже о том, что Фина нравилась Годфрею, а Годфрей не был неприятен Фине. И притом этот брак имел отношение и к делам фирмы. С самого рождения молодому человеку был открыт один счет, девушке другой: теперь следовало их соединить и обозначить одной записью новый счет двух супругов. Достойный коммерсант надеялся, что это произойдет в конце концов и что итог был вычислен без пропусков и ошибок.

И, однако, был и пропуск, а, может быть, и ошибка. Я сейчас объясню, какая.

Ошибка та, что Годфрей еще не чувствовал себя вполне готовым к обязанностям, которые налагает супружество; ошибка в том, что забыли спросить его мнения по этому предмету.

По окончании образования, Годфрей испытывал какое-то утомление от всего на свете и от жизни, в которой у него было все, в которой он не знал, что пожелать и что сделать! Мысль о путешествии стала {592} овладевать им; мало-помалу он увидел, что он изучил все, кроме путешествий. По правде сказать, он знал только одно место в Старом и Новом Свете,— Сан-Франциско, где он родился и с которым расставался разве только во сне. Итак, я вас спрошу, что из себя представляет молодой человек, не сделавший двух или трех кругосветных путешествий,— особенно, если это американец? На что он годен после этого? Сумеет ли он выйти из тех положений, в какие человека может поставить далекое путешествие? Если он не испытал никаких приключений, то как он может отвечать за себя? Наконец, проехать несколько тысяч лье, видеть, наблюдать и поучаться, не лучшее ли это дополнение к образованию молодого человека?

Мало-помалу он пришел вот к чему: уже год, как Годфрей погрузился в изучение путешествий, столь распространенных в наше время, и со страстью отдался чтению. Он открывал вместе с Марко Поло Небесную Империю, с Колумбом Америку, с Куком Тихий океан, Южный полюс с Дюмон д'Арвиллем. Он задался мыслью ехать туда, где без него побывали эти знаменитые путешественники. По правде сказать, он не считал слишком дорогим заплатить за это ценой нескольких морских встречь с малайскими пиратами, нескольких морских сражений, кораблекрушений близ пустынных берегов, на которых он стал бы вести жизнь Робинзона Крузо! Робинзон! Стать Робинзоном! Чье молодое воображение не мечтало об этом, как мечтал часто, слишком часто Годфрей, читая приключения воображаемых героев Даниэля Дефо.

Да. Вот в каком состоянии был племянник Уил-льяма Кольдерупа в то время, когда его дядя мечтал его сковать, как говорят, цепями супружества. Путешествовать же вместе с Финой, мистрис Годфрей Морган,— это, конечно, не было возможно. Он должен был сделать свое путешествие один или вовсе не должен был его делать. И кроме того, удовлетворив свою фантазию, Годфрей был бы более готов к тому, чтобы подписать брачный контракт. Можно ли думать о счастье с женщиной, когда еще не известна ни Япония, ни Китай, ни даже Европа? Нет, нельзя во всяком случае!

Вот почему и был так рассеян теперь Годфрей, сидя около мисс Фины, вот почему он был равнодушен, {593} когда она с ним говорила, глух, когда она играла арии, некогда им любимые.

Фина, как девушка серьезная и сообразительная, скоро это заметила.

Сказать, чтобы она не испытала при этом легкой досады, смешанной с некоторой печалью, это значило бы ее оклеветать напрасно. Но, привыкнув глядеть на вещи с положительной стороны, она успокоилась на следующем рассуждении.

— Если непременно нужно, чтобы он ехал, пусть лучше едет до женитьбы, чем после.

И вот почему она обратилась к Годфрею с такими простыми, но многозначащими словами:

— Нет! Ты не около меня сейчас... но далеко за морями.

Годфрей поднялся, сделал несколько шагов по комнате, не глядя на Фину, и машинально ударил пальцем по клавише.

Раздалось густое ре-бемоль самой нижней октавы, нота очень печальная, которая как бы отвечала за него.

Фина поняла и хотела пойти навстречу своему жениху. Она решила помочь ему вырваться туда, куда влекла его мечта. Но в это время отворилась дверь.

Уилльям Кольдеруп вошел несколько сосредоточенный, как всегда. Покончив одну операцию, он приготовился начать другую.

— Ну,— сказал он,— теперь дело только в том, чтобы назначить время.

— Время? — спросил Годфрей, вскакивая.— Какое время, скажите, пожалуйста, дядя?

— Время вашей свадьбы,— возразил Уилльям Кольдеруп,— Надеюсь, не моей.

— Это было бы, может быть, более необходимо,— сказала Фина.

— А?.. Что? — вскричал дядя.— Что это означает? Назначим, например, конец этого месяца, так хорошо?

— Крестный Уилль,— ответила девушка,— сегодня нам придется назначать не время свадьбы, а время отъезда.

— Да, отъезда Годфрея,— продолжала мисс Фина,— Годфрея, который прежде, чем жениться, испытывает желание сделать небольшое путешествие! {594}

— Ты хочешь ехать... в самом деле? — воскликнул Уилльям Кольдеруп, направляясь к молодому человеку и хватая его за руку, как бы для того, чтобы племянник не убежал от него.

— На восемнадцать месяцев или, самое большее, на два года, если...

— Если вы позволите и если Фина подождет моего возвращения.

— Ждать тебя! Нет, поглядите на этого жениха, который только и стремится уехать! — воскликнул Уилльям Кольдеруп.

— Пусть Годфрей едет,— заметила девушка.— Крестный Уилль, я много над этим думала. Я молода, но, на самом деле Годфрей еще моложе меня! Путешествие его сделает старше, и, по-моему, не следует мешать его желаниям. Он хочет путешествовать! Желание покоя придет к нему потом, и он меня найдет по возвращении.

— Что! — вскричал Уилльям Кольдеруп,— Ты соглашаешься дать отпуск этому вертопраху?

— Дядя Уилль, если я не смогла бы его подождать, это значило бы, что я его не люблю!

Сказав это, мисс Фина возвратилась к роялю, и ее пальцы, невольно или с намерением, заиграли потихоньку очень модный тогда отрывок „Отъезд нареченного”. Но Фина, может быть, сама того не замечая, играла его в минорном ладе, хотя он был написан в мажорном. Вся мелодия изменялась оттого, и ее грустный оттенок передавал внутреннее состояние молодой девушки.

Годфрей в смущении ничего не говорил. Дядя взял его за голову и, повернув к свету, глядел на него. Таким образом он спрашивал его без слов, а тот без слов отвечал.

А грустная музыка „Отъезда нареченного” делалась все грустнее и грустнее. Уилльям Кольдеруп прошелся по комнате и обернулся к Годфрею, который сидел с видом обвиняемого перед судьей.

— Вполне,— ответила мисс Фина, продолжая играть. Годфрей утвердительно кивнул головой.

— Хорошо! — заметил Уилльям Кольдеруп, устремляя на своего племянника странный взгляд, и потом пробормотал сквозь зубы:

— А, ты хочешь пощупать путешествия, прежде чем жениться на Фине? Пощупай, племянничек! — Он сделал еще два или три шага и остановился перед Годфреем, скрестив руки.

— Хорошо, ты поедешь в самом скором времени.

При этих словах Фина быстро оборвала игру. Маленький палец левой руки коснулся соль-диез, и нота оказалась не в тоне всей мелодии. Она вышла во „вводном тоне”, как в конце дуэта Рауля с Валентиной из „Гугенота”, когда он внезапно убегает.

Может быть, Фина немножко страдала, но ее решение — ничего не говорить — было неизменно. В это время Уилльям Кольдеруп приблизился к роялю, не глядя на Годфрея.

— Фина,— сказал он серьезно,— никогда не надо останавливаться на вводном тоне.

Его большой палец опустился на одну из клавиш, и в комнате прозвучало чистое „ля”.

ГЛАВА IV

Читателю представляется с соблюдением всех формальностей Т. Артелетт, называемый Тартелеттом.

Если бы Т. Артелетт был француз, то его соотечественники не преминули бы называть его из любезности Тартелеттом^* и, так как это имя вполне прилично, то и мы будем его употреблять. Кроме того, едва ли Тартелетт и не был достоин его. {596}

В своем „Дорожнике из Парижа в Иерусалим” Шатобриан упоминает о маленьком человеке, напудренном и завитом, как в старину, в зелено-яблочном платье, в дрогетовом жилете, с кисейными манжетами и жабо, который пиликал на карманной скрипке и плясал среди ирокезов. Калифорнийцы, конечно, не ирокезы, но Тартелетт был профессором танцев и хороших манер в столице Калифорнии. Если в уплату за свои уроки он не получал, как его предшественник, бобровых шкур и медвежьих окороков, то он получал доллары. Если о своих учениках он не говорил: „Эти господа дикари и эти дамы дикарки”, то оттого только, что его ученики были уже цивилизованные люди, и, можно сказать, что он немало способствовал их воспитанию. В описываемое нами время, Тартелетт жил холостяком и считал, что ему сорок пять лет. Но довольно много времени тому назад, едва-едва не состоялся его брак с одной перезрелой девицей. В то время и по этому случаю его попросили написать что-нибудь о своем возрасте, положении и характере, и вот, что он ответил. Приводимые ниже строки изображают его портрет — моральный и физический.

„Он родился 17 июля 1835 года в три часа пятнадцать минут утра.

Толщина его выше бедер — два фута три дюйма.

Его вес, увеличившийся в последний год, сто пятьдесят один фунт и две унции.

Волосы редки на лбу, с проседью, каштановые; лоб высокий, лицо имеет овальную форму, цвет лица здоровый.

Зрение отличное. Глаза карие, брови и ресницы светло-коричневые, веки немного запали в орбиты.

Нос средней величины; у конца левой ноздри выемка.

Губы тонкие и немного сжатые, обрамлены густыми усами и эспаньолкой; подбородок круглый, на нем борода с волосами разных оттенков.

Наконец, когда он бывает в бане, то можно заметить, {597} что у него белая и немного покрытая волосами кожа.

Жизнь ведет спокойную и правильную. Не обладая сильным здоровьем, он сохранил и то, какое имел, благодаря воздержанности с ранних лет. Легкие его не выдерживают большого раздражения, благодаря этому он не имеет дурной привычки курить табак. Он не употребляет ни спиртных напитков, ни кофе, ни ликеров, ни чистого вина. Одним словом, все, что может действовать на нервную систему, совершенно устранено из его обихода. Легкое пиво и вода с вином — вот единственные напитки, которые он может употреблять без всяких опасений. Своему благоразумию он обязан тем, что никогда не обращался к врачу с того времени, как появился на свет.

У него оживленные жесты, быстрая походка и откровенный и открытый характер. Деликатность его доходит до крайних пределов, и до сих пор он не решался соединить свою судьбу с женщиной только из страха сделать ее несчастной.

Такова была характеристика себя самого, сделанная Тартелеттом, столь привлекательная для девицы известного возраста; однако, несмотря на это, брак не состоялся. Профессор остался холостяком и продолжал давать уроки танцев и хороших манер.

В качестве учителя танцев он вошел и в дом Уил-льяма Кольдерупа; потом со временем, когда его покинули, один за другим, все ученики, он сделался приживальцем богача. Во всяком случае, это был отличный человек, несмотря на свои странности. В доме к нему привязались. Он любил Годфрея и Фину, плативших ему ответной привязанностью. К тому же у него было только одно честолюбивое стремление: передать им все тонкости своего искусства, сделать из них, так сказать, образцы хороших манер.

И можете ли вы себе представить, что его, профессора Тартелетта, избрал Уилльям Кольдеруп в спутники своему племяннику во время его путешествия! Впрочем, конечно, он имел основание думать, что Тартелетт не будет поощрять Годфрея к своего рода мании переездов, к азарту путешествий. Уилльям Кольдеруп решил поэтому, что они поедут вместе. На следующий день, 16 мая, он попросил профессора к себе в кабинет. {598}

Просьба богача была приказанием для Тартелетта. Профессор вышел из своей комнаты, взяв с собой, на всякий случай, ту маленькую скрипку, которая называется „карманной”. Он поднялся по большой лестнице отеля, расставляя по классической манере ноги, как и приличествует учителю танцев, постучал в дверь и вошел, с приятной улыбкой наклонившись и округлив локти.

Затем он встал в другую позицию, скрестив нижние части ног таким образом, что пятки касались друг друга, а носки ботинок смотрели в противоположные стороны.

Всякий другой на месте профессора Тартелетта в таком положении неустойчивого равновесия ни за что не удержался бы на месте, но он сумел сохранить самым неизменным образом свое положение.

— Господин Тартелетт,— сказал Уилльям Кольде-руп,— я вас просил прийти для того, чтобы сообщить вам одну новость; надеюсь, что она вас не поразит.

— Свадьба моего племянника откладывается на год или на восемнадцать месяцев,— снова начал дядя,— и Годфрей отправляется в путешествие по разным странам Нового и Старого Света.

— Сударь,— ответил Тартелетт,— мой любимый ученик Годфрей сделает честь той стране, которая видела его рождение и...

— И также профессору хороших манер, который им его научил,— ответил коммерсант тоном иронии, которого не заметил наивный Тартелетт.

И, серьезно будучи уверен, что он должен выполнить все требуемые позиции, он грациозно наклонился вбок, как бывает иногда во время катания на коньках. Потом, мягко сгибая колено, он поклонился Уилльяму Кольдерупу.

— Я думал,— заметил тот,— что вам не совсем приятно расставаться с вашим учеником.

— О, крайне неприятно...— начал Тартелетт,— но, однако, если нужно...

— Это вовсе и не нужно,— ответил Уилльям Коль-деруп, нахмурив брови.

Слегка взволнованный, он отступил назад как бы для того, чтобы перейти из третьей в четвертую {599} позицию, потом расставил ноги, по всей вероятности, совершенно не сознавая того, что он делает.

— Да! — прибавил коммерсант коротко, тоном, не допускающим и тени возражения,— я думал, что было бы жестоко разлучать профессора и ученика, столь подходящих друг к другу.

— Конечно... Путешествия...— ответил Тартелетт, не желавший, казалось, ничего понимать.

— Да!.. Конечно!..— возразил Уилльям Кольде-руп.— Путешествия обнаружат не только таланты моего племянника, но и таланты профессора, которому он обязан умением хорошо себя держать...

Никогда этому большому ребенку не приходило и в голову, что он должен будет когда-нибудь покинуть Сан-Франциско, Калифорнию, Америку и отправиться в путешествие по морям. Этого прямо-таки и не мог понять человек, более занятый хореографией, чем путешествиями, и не отъезжавший никогда от столицы дальше десяти миль. И вот, теперь ему предлагали — нет, его заставляли — выслушать, что волей или неволей он должен был оставить свое отечество, испытать лично все неприятности переездов, которые он сам рекомендовал своему ученику.

Было отчего взволноваться столь мало устойчивому мозгу, как его, и несчастный Тартелетт в первый раз в жизни почувствовал дрожание в ногах, столь искусившихся во всякого рода упражнениях в течение тридцати пяти лет.

— Может быть,— сказал он, стараясь вызвать у себя на губах стереотипную улыбку танцовщика, улыбку, которая исчезла только на минуту,— может быть, я непригоден для...

— Вы сделаетесь пригодным,— заметил Уилльям Кольдеруп тоном человека, не терпящего возражений.

Отказаться было невозможно. Да Тартелетт даже не думал об этом. Чем он был в этом доме? Вещью, тюком, грузом, который можно было отправить на все четыре стороны. Но перспектива путешествия все же его несколько волновала.

— И когда состоится отъезд? — спросил он, пытаясь снова встать в классическую позицию.

— И по какому бурному морю отправит господин Кольдеруп меня и моего ученика? {600}

— А в какую часть света вступлю я прежде всего.

— В Новую Зеландию,— ответил Уилльям Кольдеруп.— Я заметил, что новозеландцы не умеют округлять локтей... Вы их научите!

Вот каким образом профессор Тартелетт сделался спутником Годфрея Моргана. Коммерсант сделал знак, показывающий, что аудиенция окончена. Он вышел настолько взволнованный, что грация, какой он обыкновенно сопровождал свой уход, оставляла желать многого. В самом деле, в первый раз в жизни профессор Тартелетт позабыл правила своего искусства и вышел, не выворачивая ног.

ГЛАВА V

Приготовления к отъезду и благополучное отбытие.

Нечего было об этом и разговаривать. Прежде чем совершить вдвоем длинное путешествие через жизнь, которое называют супружеством, Годфрей стремился сделать кругосветное путешествие — что иногда гораздо опаснее. Но он рассчитывал из него вернуться закаленным; отправляясь в него молодым человеком, он надеялся, что при возвращении будет уже взрослым человеком. Он столько увидит, столько сможет наблюдать, сравнивать, удовлетворит свое любопытство. После этого ему можно будет отдаться спокойной и оседлой жизни, счастью семейного очага, который он уже не покинет ни для какого искушения. Прав ли он был или нет? Урок, который он хотел получить для себя, должен ли быть хорошим и солидным? Мы предоставим на это ответить будущему.

Фина скрывала свою тревогу и покорилась этому решению.

Профессор Тартелетт, столь твердый обыкновенно на своих ногах, искусившихся в танцевальной эквилибристике, потерял весь свой апломб и никак не мог его найти. Он качался даже на паркетном полу своей {601} комнаты, как будто бы находился в каюте корабля, качаемого волнами.

Что до Уилльяма Кольдерупа, то, приняв свое решение, он стал необщителен, особенно со своим племянником. Его сжатые губы и глаза, полузакрытые веками, указывали, что в эту голову, в которой кипели сложные коммерческие спекуляции, засела определенная мысль. „А, ты хочешь путешествовать,— бормотал он иногда,— путешествовать, вместо того, чтобы оставаться дома, быть счастливым! Хорошо, ты попутешествуешь”.

Скоро начали делать приготовления. Сначала должен был быть поднят, обсужден и решен вопрос о маршруте. Куда отправляться Годфрею, на юг, на восток или на запад? Это надо было решить прежде всего. Если бы он начал с южных дорог, то компания „Panama to California and Britich Columbia” и потом компания „Packet Shouthampton Rio-Janeiro” должны были его отвезти в Европу.

Если бы он обратился на восток, то большая тихоокеанская железная дорога в несколько дней донесла бы его до Нью-Йорка, а оттуда какое-нибудь общество вроде Кюнара, Энмана, Уайс-Стар, гамбурго-амери-канского или французского трансатлантического отправило бы к берегам Старого Света. На западе пароходство „Transoceanic Golden Age” доставило бы без затруднений в Мельбурн, потом на Суэцкий перешеек его препроводила бы „Восточная полуостровная компания”.

Благодаря согласованию друг с другом путей сообщения кругосветное путешествие делалось самой обыкновенной прогулкой туриста.

Но не так должен был путешествовать племянник и наследник богача из Фриско.

Нет, Уилльям Кольдеруп для надобностей своей торговли располагал целым флотом из парусных и паровых судов. Он решил, что одно из его судов должно быть предоставлено в распоряжение Годфрея Моргана, как если бы дело шло о путешествии принца крови, которое должно быть покрыто средствами подданных его отца.

По его приказанию „Дрим”^*, большой пароход {602} шестисот тонн вместимости и двухсот лошадиных сил, начал снаряжаться в путь. Командование им было поручено капитану Тюркотту, который был „морским волком” и изъездил все океаны во всех широтах. Храбрый и отважный моряк, привыкший к торнадо, тифонам и циклонам, уже пятидесяти лет, считал за собой около сорока лет плавания. Лечь в дрейф во время шторма и выдержать ураган — было игрушкой для этого матроса, испытавшего „горести земли” только во время отпусков. От вечного стояния на мостике палубы, он приобрел привычку постоянно раскачиваться вправо и влево, вперед и назад: это был своего рода „качечный” тип.

Помощник, механик, четыре кочегара, двенадцать матросов, то есть всего восемнадцать человек, составляли экипаж „Дрима”, который для нетребовательного туриста при своих восьми милях часового хода представлял наилучшие качества корабля. Что он не мог быстро ходить в бурю, это правда; но волна никогда не доходила ему до борта,— тоже выгода, которая оправдывает медленность хода, особенно если нет надобности спешить. Кроме того, „Дрим” был оснащен, как шхуна, и при благоприятном ветре его пятьсот квадратных ярдов парусов могли облегчить работу машины. Однако не надо думать, что путешествие на „Дриме” должно было быть только увеселительной прогулкой. Уилльям Кольдеруп был слишком практический человек, для того чтобы не воспользоваться для своих дел переездом в пятнадцать или шестнадцать тысяч миль по всем морям земного шара. Его корабль должен был отправиться без груза, но ему легко было бы сохранить состояние устойчивости, наполнив водой свои water-ballast^*, что его могло бы погрузить в море хотя бы до самой палубы, если бы это оказалось необходимым. По дороге „Дрим” рассчитывал посетить некоторые отделения фирмы и исполнить некоторые поручения богатого коммерсанта. Это было такое же торговое дело, как и всякое другое. Капитан Тюркотт мог бы смело за него взяться. Фантазия Годфрея Моргана не стоила ни доллара его дяде. Вот как делают дела в хороших торговых домах! Все это {603} было решено на долгих, секретных собеседованиях между Уилльямом Кольдерупом и капитаном Тюркоттом. Но оказалось, что завершение такого простого дела не было так просто, так как капитану пришлось сделать многократные визиты в кабинет коммерсанта. При выходе его оттуда, прозорливые люди могли бы заметить, что он изображал нечто очень странное: волосы его топорщились во все стороны, точно он их перед этим растрепал собственноручно, а вся его особа качалась и балансировала больше, чем обыкновенно.

Во время этих сеансов иногда из кабинета раздавались раскаты громких разговоров, носивших, очевидно, бурный характер.

Дело в том, что капитан Тюркотт, со своей привычкой к прямоте, никогда не гнул шеи перед Уилльямом Кольдерупом, который его настолько любил и ценил, что позволял ему себе противоречить.

Наконец, все разногласия были покончены. Кто уступил, Уилльям Кольдеруп или Тюркотт? Я не беру на себя смелости решить это, тем более, что мне даже не известен предмет их споров. Однако, пожалуй бы, предположил, что это был не капитан.

Как бы то ни было, после восьмидневных переговоров, коммерсант и моряк пришли, должно быть, к соглашению; но Тюркотт иногда все же ворчал сквозь зубы:

— Пусть меня возьмут пятьсот тысяч чертей, если я когда-нибудь ждал для себя такой работы.

Однако снаряжение „Дрима” подвигалось быстро, и его капитан прилагал все усилия к тому, чтобы он мог выйти в море в первой половине июня. Все было приготовлено по форме; подводная часть выкрашена суриком и резко отличалась своим красным цветом от черной верхней части корпуса.

Разные суда и разных стран заходят в порт Сан-Франциско. Городская гавань, устроенная на берегу моря, уже много лет стала недостаточной для погрузки и выгрузки товаров, и инженеры сделали несколько искусственных пристаней. В воду забили бревна из красной ели, на них положили доски на пространстве нескольких квадратных миль, и таким образом устроена была платформа. Она заняла много места в бухте, но бухта была велика.

Около этой пристани, нагруженной товарами, {604} останавливались в образцовом порядке, один перед другим, океанские суда и пароходы калифорнийских речек, клипера из всех стран и рыбачьи барки.

У одной из таких искусственных пристаней, в конце улицы Warf-Mission, снаряжался солидный „Дрим”, который уже выдержал в особом доке килеванье.

Одним словом, все было сделано, для того чтобы пароход, приготовленный для Годфрея, мог отправляться в какое угодно плавание. Провиант и все необходимое было заготовлено. Оснастка находилась в наилучшем состоянии, котел был испытан, машина и винт были великолепны. Для надобностей экипажа и большей легкости сообщения с землей на палубу „Дрима” поместили паровую шлюпку, быстроходную и устойчивую, которая была необходима во время плавания.

К 10 июня все было готово. Оставалось только отправляться в море.

Люди, поставленные капитаном Тюркоттом для наблюдения за парусами и машиной, составляли отборный экипаж и найти лучший было бы затруднительно. На нижней палубе поместили довольно много животных: агути, баранов, коз. Кроме того, для жизненных надобностей были заготовлены коробки с консервами.

Что касается маршрута, которому должен был следовать „Дрим”, то это было предметом долгих совместных обсуждений Уилльяма Кольдерупа и его капитана. Все, что нам известно, это — то, что первой остановкой должен был быть Оклэнд, столица Новой Зеландии, но, конечно, потребность в угле или противные ветры могли заставить посетить и раньше этого какой-нибудь из тихоокеанских архипелагов или какой-нибудь китайский порт.

Все эти подробности мало интересовали Годфрея, с того момента, как он знал, что поедет, и Тартелетта, который каждый день преувеличивал все больше и больше опасности путешествия.

Нужно было исполнить одну формальность: именно — сняться у фотографа.

Жених не может уехать в кругосветное путешествие, не унося с собой портрета той, которую он любит, и не оставив ей своего.

Поэтому Годфрей в своем костюме туриста {605} предстал пред Стефенсоном, фотографом улицы Монгомери. С ним была и Фина в своем обычном платье, доверившая солнцу изображение своих милых, но немного опечаленных черт.

Это был своего рода способ совершить путешествие вместе. Портрет Фины стоял на определенном месте в каюте Годфрея, а портрет Годфрея в комнате девушки.

Что касается до Тартелетта, который не был женихом и никогда не мечтал им быть, то сочли удобным и его запечатлеть на чувствительной бумаге. Но при всем своем таланте, фотограф не смог получить удовлетворительного снимка. На нем всегда получался только смутный туман, в котором трудно было бы разгладеть знаменитого профессора танцев и хороших манер.

Это происходило оттого, что во время съемки он никогда не переставал двигаться — несмотря на все советы, которые ему давались по этому поводу.

Попытались испробовать другие способы, более быстрые,— моментальные съемки. Невозможно! Уже заранее Тартелетт начинал качаться, совершенно как капитан „Дрима”. Пришлось отказаться от мысли увековечить черты этого замечательного человека,— непоправимое несчастье для будущего поколения, если,— но оставим эту мысль,— если Тартелетт вместо того, чтобы отправиться в Старый Свет, как он думал, отправился бы на тот свет, откуда не возвращаются обратно.

9 июня все было готово. Оставалось только сняться с якоря. Бумаги „Дрима”, записи о владении кораблем, страховой полис, все было в порядке, и еще два дня тому назад маклер торгового дома Кольдерупа прислал последние нужные бумаги.

В этот день в отеле на Монгомери-стрит был дан прощальный завтрак. Пили за счастливое путешествие Годфрея и за скорое возвращение. Годфрей был сильно взволнован и не старался этого скрывать. Фина казалась тверже. Что до Тартелетта, то он потопил все свои опасения в нескольких стаканах шампанского, влияние которого продолжалось до самого момента отъезда. Чуть было он даже не забыл своей карманной скрипки, и ее принесли ему, в то время как „Дрим” начал отходить от пристани. Посылались друг другу последние прощания, через борт корабля пожали друг {606} другу в последний раз руки. Потом винт сделал несколько оборотов, и пароход начал отчаливать.

— И особенно, да возвратит Он нас обратно,— пробормотал профессор Тартелетт.

— И никогда не забывай, Годфрей,— прибавил Уилльям Кольдеруп,— девиза, который написан на корме „Дрима”:

Пароход отошел, начали махать платками и махали до тех пор, пока была видна пристань и даже немного дольше.

Бухта Сан-Франциско, обширнейшая во всем мире, была пройдена очень скоро, затем узкий канал и наконец вступили в воды Тихого океана: „Золотые ворота” как бы закрылись за ними.

ГЛАВА VI

Путешествие началось. Это было не так-то уж трудно сделать, как видит читатель.

Часто профессор Тартелетт повторял со своей неоспоримой логикой:

— Всякое путешествие имеет начало. Но важно то, где и как оно окончится.

Каюта Годфрея выходила в комнату, расположенную в задней части „Дрима” и служившую столовой. Наш юный путешественник устроился в ней со всем возможным комфортом. На наиболее светлой стенке он повесил портрет Фины. Затем там было решительно все необходимое: койка для спанья, умывальник, несколько шкафчиков для платья и белья, стол для работы и кресло для сиденья,— чего ему еще было {607} нужно, этому двадцатидвухлетнему путешественнику? Не обладал ли он тем возрастом, здоровьем и хорошим настроением, которые дают человеку наилучшую практическую философию? Ах, молодые люди, путешествуйте, если можете,— путешествуйте во что бы то ни стало!

Что касается Тартелетта, то он был настроен невесело. Его каюта, рядом с каютой его ученика, казалась ему узкой, койка — жесткой, шесть ярдов поверхности, на которой он мог проделывать свои па,— недостаточными. Профессор танцев и хороших манер не мог, в его лице, уступить место туристу. Нет! У него уж это было в крови, и когда придет час смерти, ноги Тартелетта все еще будут находиться в горизонтальном положении, пятки одна к другой, в первой позиции танцев. Обед должен был быть общим и таким и был — Годфрей и Тартелетт сидели vis-a-vis, а капитан и его помощник на противоположных концах так называемого „качечного” стола. Это ужасное наименование „качечный стол” или „стол боковой качки” давало понять, что место профессора за ним часто оставалось не занято.

Во время отъезда был прелестный июньский день и дул легкий северо-восточный ветер. Капитан Тюр-котт велел поднять паруса; скорость „Дрима” увеличилась и, получив вверху точку опоры, он стал меньше качаться с боку на бок. Килевая качка тоже не оказывала большого действия, так как волна набегала сзади. Лица пассажиров не изменяли своего выражения, не было ни зажатых носов, ни впалых глаз, ни посиневших лбов, ни обесцветившихся щек. Пока еще плавание вполне выносимо. Пароход пошел в юго-западном направлении к прекрасному, слегка вспенившемуся морю: американский берег скоро исчез на горизонте.

В течение двух следующих дней не произошло ничего, о чем стоило бы упомянуть. „Дрим” шел по-прежнему хорошим ходом.

Начало путешествия было благоприятно, хотя капитан Тюркотт обнаруживал иногда беспокойство, которое напрасно старался скрывать. Каждый день, как только солнце переходило через меридиан, он определял местонахождение корабля. Но затем он запирался в каюте со своим помощником и точно обсуждал {608} там какое-то важное, могущее случиться событие. Эта подробность, конечно, оставалась незамеченной для Годфрея, который ничего не понимал в деле плавания, но командир экипажа и некоторые матросы были ею приведены в недоумение.

Недоумение их было тем более велико, что по ночам, два или три раза в течецие первой недели, „Дрим” изменял направление без всякой видимой причины. То что было бы естественно для парусного судна, зависящего от атмосферных явлений, было непонятно и неестественно для парохода, который мог всегда следовать по так называемой локсодромии и снимать паруса при неблагоприятном ветре.

12 июня, утром, произошел на пароходе неожиданный инцидент.

Когда капитан Тюркотт, его помощник и Годфрей собирались сесть за завтрак, на палубе послышался необычный шум. Затем на пороге комнаты появился командир экипажа.

— Что случилось,— быстро ответил Тюркотт, бывший всегда настороже, как настоящий моряк.

— Да, настоящий китаец, которого мы случайно обнаружили на дне трюма.

— На дне трюма! — вскричал капитан Тюркотт.— Черт возьми всех чертей Сакраменто, бросить его в море!

И этот отличный человек, презиравший, как всякий калифорниец, детей Небесной Империи, нашел такое приказание как нельзя более правильным и исполнил бы его без малейшего угрызения совести.

Меж тем капитан Тюркотт поднялся, в сопровождении Годфрея и своего помощника вышел из комнаты и направился к баку.

Там, в самом деле, китаец отбивался от двух или трех матросов, щедро награждавших его ударами. Это был человек тридцати пяти-сорока лет, с умным лицом, хорошо сложенный, почти голый, немного похудевший от шестидесятичасового пребывания в спертом воздухе трюма. Простой случай дал возможность его обнаружить в темном убежище. {609}

Капитан сейчас же сделал знак своим людям выпустить несчастного.

— Сенг By,— ответил китаец, имя которого на языке Небесной Империи означает: который не живет.

— Я еду,— спокойно ответил Сенг By,— и не причиняю вам ни малейшего вреда.

— Правда, ни малейшего вреда... И ты спрятался в трюме во время отъезда?

— Для того чтобы тебя даром перевезли из Америки в Китай, на тот берег Тихого океана?

— А если мне не угодно, желтокожий замарашка, если бы я предложил тебе отправиться в Китай вплавь!

— Я попытаюсь,— ответил китаец, улыбаясь,— но, вероятно, по дороге я потону.

— Хорошо, проклятый Джон^*, я научу тебя, как экономить расходы по проезду.

Капитан Тюркотт, рассерженный гораздо больше, чем стоило дело, вероятно, привел бы угрозу в исполнение, но в это время вмешался Годфрей.

— Капитан,— сказал он,— лишний китаец на борту „Дрима”, это значит лишним китайцем меньше в Калифорнии, где их и без того довольно.

— Где их вполне довольно,— ответил капитан Тюркотт.

— Даже слишком,— сказал Годфрей.— Итак, за то, что этот негодяй счел удобным освободить от своего присутствия Сан-Франциско, он заслуживает снисхождения. Ба, мы его бросим у берегов Шанхая, и не стоит больше об этом говорить.

Говоря, что в штате Калифорния слишком много китайцев, Годфрей говорил как настоящий добрый калифорниец. Законодатели западных штатов, Калифорнии, Нижней Калифорнии, Орегона, Невады, Юты, и сам Конгресс были в то время озабочены усиленной иммиграцией китайцев в Америку. В это время в Америке было более пятидесяти тысяч {610} китайцев, не считая штата Калифорния. Этот терпеливый народ, отличающийся особенным искусством в деле промывания золота, народ, который довольствуется рисом да несколькими глотками чая и курением опиума, старался понизить заработную плату в ущерб туземным рабочим. По этой-то причине, вопреки американской конституции, их подчинили особым законам, относящимся к их иммиграции; эти законы не давали им права становиться гражданами страны из опасения, чтобы они не получили голоса в Конгрессе. Вообще же к ним относились очень дурно, как к индейцам и неграм, и называли их не иначе как „зачумленными”. В большей части городов они составляли особые кварталы, в которых и сохраняли все привычки и нравы Небесной Империи.

В столице Калифорнии они были вытеснены к кварталу улицы Сакраменто, где красовались их вывески и фонари. Там их можно встретить тысячами, семенящих в своих блузах с широкими рукавами, в конических шапках и сапогах с загнутыми носками. Они служат в лавках и прачечных, состоят садовниками и поварами и даже служат в драматических труппах, представляющих во французском театре Сан-Франциско китайские пьесы. И не скрою, что именно в такой труппе участвовал наш Сенг By, на амплуа первого комика,— если только вообще это европейское выражение применимо к китайским артистам. Дело в том, что последние имеют всегда чрезвычайно серьезный вид, даже когда шутят; по этому поводу калифорнийский романист Брет Гарт говорил, что никогда не видел китайского артиста смеющимся. Поэтому относительно одной пьесы, которую он видел, он никак не мог решить, была ли это комедия или трагедия.

Когда театральный сезон окончился, награжденный успехом и деньгами Сенг By отправился на родину раньше, чем ему придется туда отправиться для погребения в родной земле^*. Потому-то он на всякий случай и забился в трюм „Дрима”.

Имея запас провизии, он надеялся „инкогнито” сделать переезд в течение нескольких недель, потом {611} высадиться где-нибудь на китайском берегу так же незаметно, как сел на пароход.

Это было осуществимо во всяком случае. Но, что делать, случай оказался неблагоприятным.

Годфрей, как мы знаем, вмешался в дело несчастного, и капитан Тюркотт, бывший не столь злым, каким хотел себя показать, отказался от плана выбросить Сенг By в море.

Сенг By не было уже надобности забиваться в трюм, и на палубе он никого не стеснял. Флегматичный и необщительный, он особенно избегал матросов, награждавших его всегда толчками. Во всяком случае, он был так худ, что его вес не мог обременить парохода, и хотя Сенг By и совершал бесплатный проезд, но надо сказать, что Уилльяму Кольдерупу он не стоил ни одного лишнего цента.

Его присутствие, однако, наводило капитана Тюр-котта на размышления, понятные, без сомнения, только его помощнику.

„Он будет лишним, этот проклятый китаец, когда мы займемся делом... Впрочем, тем хуже для него”.

— Для чего он прокрался на „Дрим”? — заметил помощник.

— Чтобы ехать в Шанхай,— сказал капитан.— Черт возьми Джона и всех его детей.

ГЛАВА VII

Читатель убеждается, что Уилльям Колъдеруп не напрасно застраховал свой корабль.

В течение следующих дней, 13, 14 и 15 июня, барометр медленно, но правильно опускался и держался ниже изменчивой погоды, между дождем или ветром, с одной стороны, и бурей — с другой. Ветер значительно посвежел при повороте к юго-западу и сделался опасным для „Дрима”; пароход должен был бороться с очень большими волнами, набегавшими на него спереди. Поэтому паруса убрали в чехлы и шли {612} с помощью одного винта, но не полным ходом, для того чтобы избежать сильных толчков. Годфрей переносил и боковую, и килевую качку, не теряя хорошего настроения. Очевидно, юноша любил море.

Но что касается Тартелетта, то он не любил моря, и оно ему платило тем же.

Надо было видеть несчастного профессора хороших манер и танцев, как он танцевал вопреки всем правилам своего искусства. Но сидеть в каюте и подвергаться толчкам, которые трясли весь пароход до флор-тимберсов, он не мог.

Начиналась боковая качка, и он летел от одного борта к другому. Начиналась килевая качка, и он начинал кататься вперед и назад. Он пробовал опираться на перила, хватался за веревки, принимал самые отчаянные положения с точки зрения современной хореографии. Ах, если бы он мог подняться на воздух, как воздушный шар, и избежать колебаний этого движущегося пола! Танцоры прежнего времени говорили, что если они ступают ногой на сушу, то единственно, чтобы не посрамить своих товарищей. Тартелетт предпочел бы никогда не ступать на эту палубу, которую качка, казалось, влекла в бездну.

И ради чего только Уилльяму Кольдерупу пришла мысль послать его сюда!

— Долго ли будет продолжаться эта бурная погода? — спрашивал он у капитана Тюркотта по двадцать раз на дню.

— Гм... барометр не особенно обнадеживает,— неизменно отвечал капитан, хмуря брови.

— Скоро, господин Тартелетт!.. Гм! Скоро!.. Еще мы пройдем немного.

— А это называется Тихим океаном,— повторял несчастный, икая и балансируя.

Прибавим к этому, что профессор Тартелетт не только страдал от морской болезни, но еще от страха, который его охватывал при виде громадных вспенившихся волн, бушевавших в уровень с палубой „Дрима”. Ему было страшно, когда клапаны, поднявшись с сильными толчками, выпускали пары из трубок, когда пароход летал, как пробка, по этим водяным горам. {613}

— Нет, не может быть, чтобы мы не погибли,— повторял он, устремляя на своего ученика бессмысленный взгляд.

— Успокойтесь, Тартелетт! — отвечал Годфрей.-— Корабль сделан для того, чтобы плавать, а не тонуть. Это достаточное основание.

И, охваченный этой мыслью, профессор надел свой спасательный пояс. Он стал его носить и днем, и ночью, крепко привязав к груди, и не расстался бы с ним ни за какие деньги. Всякий раз, когда в качке наступал перерыв, он надувал его усиленным нагнетанием воздуха, но никогда не находил надутым в достаточной степени.

Однако нужно иметь снисхождение к страхам Тар-телетта.

Тому, кто не привычен к морю, волнение причиняет некоторый страх, а читатель знает, что этот пассажир „Дрима” против воли никогда не плавал даже по тихим водам бухты Сан-Франциско. И потому естественны и морская болезнь во время сильного волнения, и страх во время качки. Кроме того, погода делалась все хуже и хуже, и „Дриму” в самом скором времени угрожал, очевидно, сильный шквал.

Если бы пароход находился в виду берега, то на это семафоры указали бы.

В течение дня корабль подвергался ужасным сотрясениям, шел только средним ходом, чтобы не сломать машины, и винт, при перемещении корабля из одного уровня в другой, то погружался в воду, то поднимался над ней. Страшные удары лопастей то раздавались в воде, то бились над ватерлинией, рискуя испортить машину. Тогда слышались из-под кормы „Дрима” как бы глухие выстрелы и поршни двигались с такой скоростью, что машинист едва успевал ее регулировать.

Годфрей сделал при этом одно наблюдение, причины которого он сначала не понимал. Это то, что ночьнз пароход сотрясался меньше, чем днем.

Должен ли был он заключить из этого, что ветер уменьшался и после захода солнца наступало некоторое затишье?

Эта разница была так очевидна, что в ночь с 21 на 22 июня он решил исследовать, в чем тут дело. Днем {614} было особенно сильное волнение, и казалось, что ночь и не спустится вовсе над этим морем, волнуемым уже в течение долгих часов.

Годфрей проснулся в полночь, оделся потеплее и поднялся на палубу. На носу корабля бодрствовала вахта. Капитан Тюркотт стоял на мостике.

Сила ветра, конечно, не была меньше. Однако напор волн, рассекаемых носом „Дрима”, сильно уменьшился.

Подняв глаза на трубу, всю задернутую черным дымом, Годфрей заметил, что этот дым летит не спереди назад, а в обратном направлении, то есть в том же, в каком двигался корабль.

И, очень довольный этим обстоятельством, он поднялся на мостик и подошел к капитану.

Тот, завернутый в свой клеенчатый плащ, не слышал его шагов и не мог скрыть удивления, увидя его перед собой.

— Нет, господин Годфрей, нет, и, к несчастью, я боюсь, как бы он не перешел в бурю.

— Ветер сзади... в самом деле... ветер сзади...— подтвердил капитан, очевидно раздосадованный этим замечанием.— Но это зависит не от меня.

— Я хочу сказать, что для безопасности судна я должен был поворотить на фордевинд и постараться уйти от бури.

— Это неприятно; мы должны будем сильно запоздать,— заметил Годфрей.

— Очень неприятно в самом деле,— сказал капитан Тюркотт,— но днем, как только море успокоится немного, я постараюсь пойти в прежнем направлении на запад. Поэтому я вам рекомендую, господин Годфрей, вернуться в каюту. Постарайтесь там уснуть, пока наш корабль бежит по волнам. Вас там будет меньше трясти.

Годфрей кивнул головой в знак согласия и кинул последний беспокойный взгляд на волны, проносившиеся {615} внизу с бешеной скоростью; потом он оставил мостик и вернулся к себе в каюту, где и заснул крепким сном. На следующее утро, 22 июня, хотя ветер уменьшился мало, но „Дрим”, как и говорил капитан Тюркотт, пошел по прежнему направлению. Это попеременное плавание на запад днем и на восток ночью продолжалось еще сорок восемь часов; но барометр показывал повышение, и его колебания сделались менее частыми; надо было предполагать, что непогода скоро кончится вместе с переменой ветров, переходивших на север. Это так и было.

25 июня, около восьми часов утра, когда Годфрей вышел на палубу, по небу неслись облака, подгоняемые легким северо-восточным ветром; солнечные лучи играли на снастях судна и собирались в блестящие пятна на всех выступах борта.

Море, этот громадный зеленый круг, сверкало и отражало лучезарный свет солнца. Ветер налетал слегка и покрывал пеной гребни волн. Нижние паруса были ослаблены. Собственно говоря, это были не настоящие волны, а только продолжительные колебания, тихо качавшие пароход. Колебания или волны, слишком ли тихо или слишком бурно,— для профессора Тартелетта это было все равно. Он полулежал на палубе, как карп, вынутый из воды.

Помощник капитана, на юте, глядел в подзорную трубу на северо-восток.

— Ну что,— сказал он весело,— сегодня немного лучше, чем вчера.

— Потому что последний шквал его, должно быть, отбросил к северо-востоку от курса, и мы должны в точности исправить наш путь. И так как день солнечный, горизонт ясный, то в полдень мы сделаем наблюдение, и капитан наш даст курс.

— Да... Наши вахтенные, благодаря такому ясному морю, заметили на востоке как бы ряд бурунов, {616} бурунов, которые не нанесены на карту. Поэтому капитан Тюркотт велел спустить шлюпку и отправился на разведку с командиром экипажа и тремя матросами.

— Ах,— сказал Годфрей,— как жалко, что меня не предупредили. Я бы с таким удовольствием поехал с ним вместе!

— Вы спали, господин Годфрей,— сказал помощник,— капитан не хотел вас будить.

— Досадно; но скажите, в каком направлении поплыла шлюпка?

— Туда,— показал помощник,— направо от крон-балка правого борта — на северо-восток.

— Они не могут медлить,— ответил помощник,— у капитана есть свое дело, и он должен вернуться раньше полудня.

Получив этот ответ, Годфрей сел на конце бака и велел принести свой морской бинокль. Он хотел увидеть приближение шлюпки. Что до самой разведки, для которой отправился капитан Тюркотт, то в этом он не находил ничего удивительного. „Дрим” не должен был плыть в ту часть моря, где были обнаружены буруны. Прошло два часа. Но только в половине одиннадцатого начал отделяться от горизонта легкий дымок, тонкий, как стрела.

Очевидно, это и была паровая шлюпка, возвращавшаяся назад после окончания разведки. Годфрей начал следить за ее передвижением в поле зрения своего бинокля.

Он видел, как она обозначалась все более ясными линиями и увеличивалась на поверхности моря, как на чистом фоне неба вырисовывался более резко ее дым, к которому примешивались облака пара. Это был великолепный катер, который шел полным ходом и скоро стал различим простым глазом. В одиннадцать часов можно было уже заметить струю воды у носа и длинную пенистую борозду за кормой, расширявшуюся, как хвост комет.

В четверть двенадцатого капитан Тюркотт причалил и взошел на палубу „Дрима”. {617}

— Ну, капитан, что нового? — спросил Годфрей, пожимая ему руку.

— Одно воображение...— ответил капитан Тюр-котт.— Мы не нашли ничего подозрительного. Наши люди ошиблись. Меня это, признаться, сильно удивило.

— Мы пойдем дальше теперь? — спросил Годфрей.

— Да, мы возьмем наш курс; но прежде я должен покончить одно дело.

— Шлюпку можно поднять на борт? — спросил помощник.

— Нет, она еще может понадобиться. Возьмите ее на буксир.

Приказание капитана было исполнено, и шлюпка была привязана сзади „Дрима”, но оставлена под парами.

Спустя три четверти часа капитан Тюркотт, с секстантом в руке, измерил высоту солнца и определил курс судна.

Покончив это дело, он бросил последний взгляд на горизонт и позвал своего помощника; затем ушел с ним к себе в каюту, где оба и вели долгий разговор.

День был великолепный. „Дрим” мог идти быстро, без помощи парусов, и так как ветер был слаб и при усиленной скорости машины не смог бы их надуть, то они и были убраны.

Годфрей чувствовал себя прекрасно. Это плавание по чудному морю, под ясным небом действовало так укрепляюще, давало усилие мысли и удовлетворение душе. И однако, даже при столь благоприятных обстоятельствах, профессор Тартелетт повеселел очень мало. Хотя состояние моря и не внушало ему непосредственных опасений, но физическая природа была не в состоянии реагировать на хорошую погода. Он пообедал, но без вкуса и аппетита. Годфрей хотел снять с него спасательный пояс, сдавливавший ему грудь, но он ни за что на это не согласился. Разве не могло это соединение железа и дерева, называемое кораблем, треснуть в любую минуту. Наступил вечер. Туман держался густым слоем, не опускаясь на поверхность моря, и ночь готовилась быть темнее, чем можно было предполагать, судя по прекрасному дню. {618}

Рифов в этой области можно было не бояться, так как капитан Тюркотт точно установил их положение по карте. Но столкновения возможны всегда, и особенно их следует опасаться в туманные ночи.

После захода солнца были зажжены фонари. На верху фок-мачты подняли белый фонарь, а на вантах заблестели огни — зеленый справа и красный слева. Если бы столкновение и произошло, то во всяком случае не по вине „Дрима” — утешение, конечно, не слишком большое. Потонуть, даже когда все в порядке, всегда значит потонуть. И если кто на корабле приходил к таким заключениям, то это был, конечно, профессор Тартелетт.

Однако этот достойный человек, катаясь то от борта к борту, то от носа к корме и обратно, попал наконец в свою каюту; в то же время Годфрей попал в свою. Один с сомненьем, другой с надеждой провести спокойно ночь, так как „Дрим” чуть-чуть покачивался на громадных волнах.

Капитан Тюркотт, сдав свою вахту помощнику, также ушел к себе, чтобы отдохнуть несколько часов. Все было в порядке. Пароход мог двигаться вперед без всякой опасности, так как туман, по-видимому, не сгущался. Через двадцать минут Годфрей спал, а мучимый бессонницей Тартелетт, спавший по своей привычке одетым, издавал продолжительные вздохи.

Вдруг Годфрей проснулся от ужасных криков — было, вероятно, около часа ночи.

Он вскочил с койки, в одну секунду надел панталоны и блузу и обул сапоги.

Почти сейчас же вслед за этим на палубе раздались ужасающие крики: „Мы тонем, мы тонем!..”

В одно мгновенье Годфрей бросился наверх. В столовой он столкнулся с бесформенной массой, в которой с трудом признал профессора Тартелетта.

Весь экипаж находился на палубе; матросы сновали туда и сюда, исполняя приказания капитана и его помощника.

— Ничего не видно в этом проклятом тумане,— отвечал помощник,— но мы тонем!

— Мы тонем? — переспросил машинально Годфрей. {619}

И в самом деле, „Дрим”, очевидно наскочивший на риф, заметно погружался в воду.

Вода почти доходила до мостика, и, вне всякого сомнения, огонь в машинной топке уже был ею потушен.

— Бросайтесь в море, господин Годфрей,— вскричал капитан.— Нельзя терять времени, корабль погибнет через несколько минут. Вы будете увлечены водоворотом...

— Я о нем позабочусь... Мы находимся всего в полукабельтове от берега!

— Мой долг повелевает мне покинуть корабль последним, и я остаюсь! — сказал капитан.— Но бросайтесь, бросайтесь...

Годфрей поколебался еще некоторое время, но вода стала достигать уже палубы „Дрима”.

Зная, что Годфрей плавает, как рыба, капитан Тюр-котт схватил его за плечи и толкнул в море.

И как раз вовремя! Если бы не такая темнота, то можно было бы заметить, как около „Дрима” начинала образовываться водяная бездна.

Стояло затишье, и Годфрей успел в несколько взмахов отплыть от этой водяной воронки, которая затягивает в себя, как водовороты Мальстрома.

Все это было им сделано меньше чем за минуту.

Несколько мгновений спустя, среди криков отчаяния, корабельные огни погасли один за другим.

Вне всякого сомнения, „Дрим” уже погрузился в воду.

Что касается Годфрея, то ему удалось достичь высокой и большой скалы, где он и укрылся от прибоя. Там напрасно он взывал из тьмы, но не получал ниоткуда ответа; притом он не мог себе представить, где находится: была ли это уединенная скала или вершина кораллового рифа. Во всяком случае, он должен был ждать наступления дня, он, может быть, единственный, оставшийся в живых после кораблекрушения.

ГЛАВА VIII

Годфрей приходит к печальным размышлениям относительно мании путешествий.

Три длинных часа прошло, прежде чем на горизонте появилось солнце. Про эти часы можно было бы сказать, что они были веками.

Начало опыта было подавляющее, но ведь Годфрей и поехал не для простой прогулки! Отправляясь в море, он сказал самому себе, что счастливая и покойная жизнь должна остаться позади и что в путешествии он вовсе не ожидает ее встретить.

Прежде всего — важно было определить высоту положения его утеса. Временно он был в безопасности. Волны не могли его снести с этой скалы. Прибой ее только омывал. Но не мог ли его захватить прилив? Нет, он сообразил, что кораблекрушение произошло во время самого высшего уровня моря, при новолунии. Но была ли скала уединенной, или она господствовала над рядом бурунов, рассекаемых в этой части моря? Какой берег мог видеть во мраке капитан Тюр-котт? И какому он мог принадлежать материку?

В течение предшествовавших бурных дней „Дрим”, по всей вероятности, был отброшен со своей дороги, и в точности взять прежний курс корабль не имел возможности. Это, конечно, было так, иначе — как мог два часа тому назад капитан утверждать, что в том месте на карте нет бурунов? Он даже сам плавал на шлюпке, чтобы взглянуть, нет ли их на востоке, после того, как ему сказали об этом часовые.

Однако теперь было совершенно очевидно, что, если бы капитан Тюркотт продолжил еще немного свою разведку, катастрофы бы не случилось. Но зачем возвращаться к тому, что прошло?

Годфрею, после случившегося факта, надо было разрешить очень важный вопрос — вопрос жизни и смерти: не было ли поблизости какой-нибудь земли? В какой части Тихого океана он находился,— можно было подумать потом. Прежде всего, при наступлении дня нужно было постараться оставить эту скалу, имевшую в своей верхней части не более двадцати шагов в длину и ширину. Но как ее оставить, если вокруг нее нет ни островов, ни земли? Что, если капитан {621} ошибся из-за тумана? И если вокруг этого буруна было только беспредельное море, а горизонт повсюду представлял только небо да воду?

Мысли молодого человека мало-помалу сосредотачивались около этого пункта. Он напрягал зрение, чтобы разглядеть, нет ли к востоку от рифа каких-нибудь смутных силуэтов, груды скал или утесов.

Но он ничего не видел. До него не доносилось никакого запаха, свойственного суше, глаза его не видели никакого света, а уши не слышали ничего, подобного шуму. Казалось, что вокруг только одна водяная пыль.

Годфрей сознавал, что он имел тысячу шансов против одного погибнуть. Теперь дело было не в том, чтобы без волнения путешествовать вокруг света, но чтобы без страха взглянуть в лицо смерти. Со спокойствием и мужеством его мысль устремилась к Провидению, могущему все сделать для своих созданий, которые сами ничего без Него не могут сделать. Поскольку дело зависело от Годфрея, последний должен был только ждать наступления дня; затем нужно было или покориться, если спастись невозможно, или решиться на все, если бы был какой-нибудь шанс.

Успокоенный серьезностью этих мыслей, Годфрей сел на утес и снял свою мокрую куртку и отяжелевшие сапоги, чтобы удобнее было плыть, если бы было нужно. Однако неужели же никто более не спасся, и ни один из экипажа „Дрима” не достиг земли? Неужели все были затянуты тем ужасным водоворотом, который производит на поверхности моря тонущий корабль? Последним человеком, с которым говорил Годфрей, был капитан Тюркотт. Он говорил, что не покинет судна, пока на нем будут еще оставаться матросы. Он же потом толкнул Годфрея в море, когда начала погружаться палуба.

Но другие, несчастный Тартелетт, встретившийся с ним в столовой, китаец, забившийся в трюм... Что сталось с ним? Спасся ли хоть один из тех, кто был на корабле? Не мог ли кто-нибудь из них воспользоваться шлюпкой, оставшейся на буксире у парохода. Увы, вероятнее всего, и она была затянута водоворотом и лежала уже на дне, на глубине многих десятков сажен!

Но если ночь была темна и во мраке ничего нельзя было разглядеть, то слышать можно было так же хорошо, как днем. Ничто не мешало Годфрею звать на {622} помощь. И он начал кричать среди глубокого молчания. Он ждал, не откликнется ли кто-нибудь из его спутников.

Он кричал по нескольку раз, издавая протяжный долгий звук, чтобы быть услышанным на возможно большем расстоянии.

Он делал это еще и еще, и так несколько раз, поворачиваясь лицом в разные стороны горизонта.

Не только никто не отвечал ему, но даже не было слышно эхо от его криков. Если бы поблизости находились утесы, скалы или возвышенные берега, то, конечно, звук его криков, отразившись от препятствия, возвратился бы обратно. Поэтому нужно было предположить, что или берег, который мог находиться на востоке от скалы, был так низок, что не мог отражать звуков, или, что более вероятно, никакой земли поблизости не было. В последнем случае, риф, на котором нашел убежище Годфрей, был расположен в море уединенно.

Прошло несколько беспокойных часов. Годфрей, полузамерзший от холода, ходил взад и вперед по вершине скалы, стараясь согреться. Наконец облака в зените слегка побелели: это было отражение первых лучей солнца.

Годфрей глядел в ту сторону, где могла находиться земля, и ждал, не выступит ли из тени силуэт какого-нибудь утеса. Поднимающееся солнце должно было резко обозначить своими лучами его контуры.

Но свет был еще смутным, и ничего нельзя было видеть. С моря поднимался легкий туман и не давал различить прилежащих к утесу рифов.

Да и не стоило строить иллюзии на этот счет. Если Годфрей действительно попал на уединенную среди океана скалу, то его ожидает очень скорая смерть, смерть от голода, от жажды, или, если бы он захотел, смерть в волнах моря, как последнее прибежище.

Он продолжал глядеть, и казалось, что сила его взгляда увеличивалась, а вся воля сосредотачивалась в одном пункте.

Но вот утренний туман начал рассеиваться. Годфрей увидел, как постепенно обрисовались камни и рифы, {623} окружающие его утес, точно морские чудовища. Это был ряд черноватых глыб, странной формы и всевозможных размеров, обращенных к западу и югу. Огромный утес, на вершине которого находился Годфрей, составлял западную часть коралловой банки, и, должно быть, саженях в тридцати от него потерпел крушение „Дрим”. Море там было, по всей вероятности, очень глубоко, так как не было видно даже верхушек мачт. Хотя возможно было и то, что его отнесли в другую часть моря подводные скалы, двигающиеся по дну.

Одного взгляда Годфрею было достаточно, чтобы понять все. С этой стороны не могло быть спасения. Все его внимание поэтому обратилось на другой ряд бурунов, которые начали мало-помалу выступать из тумана. Надо заметить еще, что море стояло на низком уровне в это время, и многие скалы, благодаря отливу, выступили над поверхностью океана; разделяли их друг от друга то большие пространства воды, то маленькие проливы. Если бы они доходили до какого-нибудь берега, то не трудно на него и перебраться.

Но никакого подобия берега не было. Ничего, что указывало бы на близость земли также и в этом направлении.

Туман расходился, увеличивая поле зрения Годфрея. Он мог теперь видеть на расстоянии полумили.

Между скалами уже начали мелькать там и тут песчаные отмели, покрытые водорослями. Песок, конечно, указывал на присутствие какой-нибудь большой отмели, и последняя, если она существовала, должна была быть частью побережья. И действительно, в восточной части горизонта выступил, наконец, ряд низких дюн, покрытых большими гранитными глыбами. Солнце выжгло все утренние пары, и его диск выплыл из воды, блистая огнем.

И он протянул к ней руки, упав на колени, с движением благодарности к Богу.

Это была в самом деле земля. Рифы образовали в этом месте выступ, вроде южного мыса бухты, с окружностью приблизительно в две мили. Его поверхность представлялась в виде плоской отмели, окаймленной маленькими дюнами. Они были покрыты невысокой травой, волнуемой ветром. Годфрей с того места, где он был, мог охватить взглядом все это побережье. {624}

С севера на юг его ограничивали выступы, и оно не могло быть длиннее шести или пяти миль. Но, конечно, оно могло быть частью какой-нибудь большой земли. Во всяком случае, здесь он найдет хотя бы временное спасение.

Годфрей совершенно успокоился на этот счет; он не был выброшен на уединенную скалу; он не мог допустить, чтобы этот клочок земли обманул его ожидания.

— К земле, к земле! — сказал он себе и, покидая утес, обернулся в последний раз. Его глаза вопросительно посмотрели на беспредельное море. Не заметит ли он на поверхности его остатков крушения, следов „Дрима”, кого-нибудь из оставшихся в живых?

И шлюпки не было там; должно быть, она погибла в общей могиле.

И вдруг Годфрею пришла мысль, что и кто-либо из спутников мог спастись так же, как он, на одном из рифов, и что он так же ожидал дня, чтобы направиться к берегу.

Но никого не было ни на скалах, ни на отмели. Рифы были так же пустынны, как и океан.

Но, наконец, не выбросило ли море где-нибудь трупов, если никто не остался живым? Не было ли среди рифов и бурунов бездыханных останков его спутников?

Нет, ничего нигде не было на скалах, выступивших теперь из воды после отлива.

Итак, Годфрей был один! Он мог рассчитывать только на себя в борьбе с угрожавшими ему опасностями.

Однако мы должны признаться, что он не падал духом. И так как ему прежде всего нужно было достичь земли, от которой его отделяло только небольшое пространство воды, то он спустился с вершины утеса и поплыл.

Когда расстояние между скалами было незначительно, он прыгал через него. Если же оно было настолько велико, что перепрыгнуть через него было невозможно, он бросался в воду и переходил до следующего рифа где вброд, а где вплавь. Переход по этим вязким камням, покрытым скользкими водорослями, был нелегок и продолжителен. Надо было пройти около четверти мили.

Вот, наконец, он ступил ногой на эту землю, где его, может быть, ждала если и не скорая смерть, то жалкая {625} жизнь, худшая, чем смерть. Голод, жажда, холод, недостаток во всем, всевозможные опасности — и ни ружья, чтобы стрелять дичь, ни теплой одежды; вот в каком положении он находился.

Безрассудный человек! Ты хотел знать, способен ли ты найти выход из тяжелого положения! Ну, вот тебе, ты можешь испытывать свои силы. Ты завидовал Робинзону! Вот, ты увидишь, завидна ли его участь! И мысль о том счастливом времяпрепровождении в Сан-Франциско, о той легкой жизни среди богатой и любящей семьи, которую он покинул для приключений, явилась в его уме. Он вспомнил дядю Уилля, свою невесту Фину, друзей, которых он, без сомнения, не увидит более никогда. Сердце у него сжалось и, вопреки его решимости, слезы выкатились из глаз.

И хотя бы кто-нибудь был около него, кто-нибудь другой, спасшийся от кораблекрушения, кому также удалось бы достичь этого берега! Пусть бы это был капитан, его помощник, кто-нибудь из матросов, хотя бы даже профессор Тартелетт! Вдвоем с этим легкомысленным существом будущее показалось бы ему менее грозным. Но на что он мог надеяться? Там, на скалах, он не обнаружил никакого следа чьего-нибудь присутствия, но может быть, в самом деле он встретит здесь своих спутников? Другой, быть может, уже попал на этот берег и разыскивает своих товарищей по несчастью, как разыскивал их Годфрей.

Годфрей еще раз обвел глазами всю местность к северу и к югу, но не заметил никакого следа человеческого существования. Должно быть, это была необитаемая местность,— ни хижины, ни дыма, поднимающегося по воздуху.

И он пошел по отмели на север, а дальше надо было подняться на песчаные дюны, с которых местность была видна на более широкое пространство.

Царило абсолютное молчание. На песке не было видно ничьих следов. Несколько морских птиц, чайки и поморники, резвились среди скал,— единственные живые существа в этой пустыне.

Годфрей шел около часа и уже начал подниматься по самому высокому склону этих дюн, поросшему тростником и низким кустарником. Вдруг он остановился. {626}

Бесформенная, страшно вздувшаяся масса лежала среди прибрежных рифов, точно труп какого-нибудь крупного морского обитателя, выброшенный последней бурей. Годфрей ускорил шаг и пошел в этом направлении.

С каждым шагом сердце у него билось все сильнее и сильнее. Дело в том, что в трупе морского животного он признал человеческие черты. В десяти шагах от него Годфрей остановился как вкопанный и закричал:

Годфрей бросился к своему спутнику, который, может быть, еще был жив.

Через минуту он увидел, что этот вид производил его спасательный пояс, делавший несчастного профессора похожим на морского зверя.

Однако, хотя Тартелетт и не двигался, может быть, он все-таки был жив? Должен же был его поддержать на волнах его спасательный пояс, а прилив, вероятно, донес до берега.

Годфрей принялся за дело. Он встал на колени, развязал Тартелетту галстук, растер его грудь руками и, наконец, заметил легкий вздох на его губах. Он положил руку ему на сердце. Сердце еще билось.

Тартелетт шевельнул головой и издал хриплый звук, потом пробормотал ряд бессвязных слов.

Годфрей сильно потряс его. Тартелетт открыл глаза и провел левой рукой по лбу. Потом правой рукой он нащупал карманную скрипку и смычок и таким образом удостоверился, что они были на месте.

— Тартелетт, милый Тартелетт! — закричал Годфрей, поддерживая ему голову.

Голова, с остатком всклокоченных волос, сделала незначительный кивок в знак согласия.

Вот он повернулся, поднялся на колени, поглядел, улыбнулся и встал с земли.

Он почувствовал под собой, наконец, твердую точку опоры, понял, что уже нечего бояться качки, так как под ним не палуба корабля, а твердая земля.

И вдруг к профессору Тартелетту вернулась вся самоуверенность, утраченная им с самого отъезда. {627} Ноги его стали в правильную позицию, и притом самым непринужденным образом, левая рука схватилась за карманную скрипку, а правая за смычок; протяжный, меланхолический звук сорвался со струн, и он произнес, улыбаясь:

ГЛАВА IX

Доказывается, что не все прекрасно в профессии Робинзона,

После этого профессор и ученик бросились друг другу в объятия.

— Наконец-то мы приехали в порт! — сказал профессор тоном человека, довольно поплававшего; все происшедшее казалось ему приездом в порт.

— Снимите ваш спасательный пояс,— сказал он,— он вам мешает двигаться и дышать.

— А вы думаете, что я могу теперь снять его без всяких опасений? — спросил Тартелетт.

— Без всяких,— ответил Годфрей.— А затем положите в футляр вашу скрипку и пойдемте на разведку.

— Пойдемте, но я бы предложил вам, Годфрей, зайти в первый попавшийся ресторан. Я умираю от голода и с удовольствием съел бы дюжину пирожков, да стакан-другой портвейна тоже пришелся бы кстати...

— Да,— ответил Годфрей,— даже в последний, если первый нам не понравится.

— Потом,— продолжал Тартелетт,— мы спросим кого-нибудь из прохожих, где телеграфная контора, и пошлем депешу вашему дяде Кольдерупу. Я думаю, он не откажется выслать нам денег для возвращения домой? У меня, по крайней мере, нет ни цента...

— Отлично, в первое же телеграфное отделение,— {628} ответил Годфрей,— или, если его здесь нет, в ближайшую почтовую контору. В дорогу, Тартелетт!

Наконец профессор развязал свой плавательный аппарат, привесил его себе на шею, как охотничий мешок, и они отправились в путь по направлению к дюнам, окаймлявшим берег.

Встреча с Тартелеттом придала Годфрею некоторую надежду, он спрашивал себя: одни ли они здесь, не спасся ли кто-нибудь еще из всего остального экипажа „Дрима”?

Четверть часа спустя наши исследователи влезали на дюну, высотой от шестидесяти до восьмидесяти футов, и уже добирались до ее вершины. Отсюда для них открылся на значительное расстояние весь восточный берег, скрывавшийся до тех пор за неровностями почвы.

На расстоянии двух или трех миль в этом направлении подымался второй ряд холмов, за которым горизонта уже не было видно.

В северном направлении берег оканчивался выступом, но нельзя было утверждать, что он не был соединен с каким-нибудь мысом с невидимой для Годфрея стороны. В южной части берег рассекала глубокая впадина, а дальше расстилался океан.

Если бы эта земля оказалась полуостровом, то перешеек, соединяющий ее с другой частью суши, мог находиться на севере или на северо-востоке. Местность, представлявшаяся их взору, была не бесплодной пустыней, а зеленой прерией со светлыми ручьями, покрытой густыми высокими лесами; они поднимались по холмам, как по ступеням. Это был великолепный пейзаж. Но нигде не замечалось ни городка, ни поселка, ни сельскохозяйственных построек, расположенных в виде фермы или мызы. Ниоткуда из-за деревьев не поднималось дыма от хижины, скрытой в чаще, и не выставлялось из леса ни купола колокольни, ни ветряной мельницы, построенной на возвышенном месте. Ничего! Нигде! Если и были здесь живые существа, то разве под землей, подобно троглодитам, так как нигде не было видно ни наезженной дороги, ни тропинки. Казалось, по камням этой отмели и по траве здешних прерий никогда не ступала человеческая нога.

— Я не вижу, где город,— говорил Тартелетт, вытягиваясь на носки. {629}

— Да, вероятно, его и нет в этой части местности,— заметил Годфрей.

— Как? Вы не знаете? Но, Годфрей, мы ведь это скоро узнаем?

— Боже мой, что с нами будет! — воскликнул Тартелетт, поднимая руки к небу.

— Мы сделаемся Робинзонами, может быть. При этих словах профессор сделал такой прыжок,

Он, они будут Робинзонами? Потомками того Сел-кирка, который провел столько лет на острове Жан-фернандец! Подражателями воображаемых героев Дефо и Уисса, приключения которых они так часто читали! Жить вдали от родных и друзей, за тысячи миль от подобных себе людей, вступить в борьбу с животными и, может быть, даже с дикарями, если бы им вздумалось сюда прийти! Не иметь ни средств, ни оружия, ни платья, страдать от голода, от жажды. Нет, это было невозможно!

— Не говорите мне, Годфрей, таких вещей,— вскричал Тартелетт.— Нет, не шутите так жестоко. Одно представление об этом способно меня убить. Вы ведь только пошутили, да?

— Да, милый Тартелетт,— ответил ему Годфрей.— Успокойтесь, но сначала следует подумать о ночлеге.

Прежде всего они решили разыскать какое-нибудь убежище: пещеру или грот, где бы можно было провести ночь; потом они должны были заняться собиранием съедобных раковин, чтобы утолить голод. Они начали спускаться к рифам, Годфрей в возбуждении, Тартелетт растерянный и недоумевающий. Первый внимательно смотрел и вперед, и назад, и по сторонам, второй был не способен ясно видеть даже в десяти шагах.

Годфрей был занят одной мыслью. Он спрашивал себя: „Если здесь нет людей, то, может быть, есть, по крайней мере, животные?”

Он, конечно, думал при этом о лесной дичи, а не о диких или хищных зверях, с которыми бы он не знал, что и делать. {630}

Но решить этот вопрос могло только будущее. Как бы то ни было, птицы кружились над побережьем стаями. Выпи, водяные утки, кулики чирикали, летали по воздуху, оглашали его криками, как бы протестуя против вступления человека в их царство.

Годфрей сообразил, что можно было воспользоваться их яйцами. В соседних скалах, без сомнения, были во множестве расположены их гнезда, а присутствие цапель и бекасов указывало на близость болота.

Итак, пернатых здесь было довольно; трудность заключалась в том, как их поймать, как найти яйца, как их испечь, как достать огня. Все это были очень важные вопросы, которые сейчас решить было невозможно.

Годфрей и Тартелетт вернулись к рифам, над которыми кружились стаи птиц.

Их ожидала здесь приятная неожиданность, именно: среди птиц, бегавших по песку или сидевших на водорослях, оказалось около дюжины куриц и два или три петуха американской породы. И это был не обман, потому что они сами слышали при своем приближении „ку-ка-ре-ку”. А среди скал какие-то четвероногие животные взбирались на дюны, куда их, должно быть, привлекала зелень. И это были агути — около дюжины, пять или шесть баранов, и столько же коз. Они преспокойно щипали траву.

— Ах, Тартелетт,— сказал он,— посмотритеЬПро-фессор поглядел, но ничего не увидел, так как его совершенно подавляло их бедственное положение.

Одна мысль пришла Годфрею в голову и оказалась вполне верной. Она заключалась в том, что все эти животные: курицы, агути, козы, бараны — были теми самыми, которые ехали с ними на „Дриме”. В момент крушения корабля птицы могли добраться до рифов, а четвероногие — доплыть до первых скал побережья.

— Итак,— сказал Годфрей,— то, что не удалось никому из наших спутников, выпало на долю животных, руководимых инстинктом. Из всех, кто был на „Дриме”, спаслись только животные...

— Считая и нас вместе с ними,— наивно добавил Тартелетт.

И в самом деле. Относительно профессора можно сказать, что он спасся случайно, как животное, без всякого морального усилия со своей стороны.

Но это неважно. Для обоих потерпевших крушение {631} присутствие нескольких животных на этом берегу было большим счастьем. На случай продолжительного пребывания в этом месте, можно было бы заняться разведением и иметь стадо домашнего скота и птичий двор.

Но в этот день Годфрей решил ограничиться раковинами или яйцами. И поэтому вдвоем с профессором они принялись обыскивать все щели между камнями и под водорослями, и не без успеха, так как скоро собрали порядочное количество моллюсков.

В высоких скалах, замыкавших бухту с севера, они нашли несколько дюжин яиц водяных уток. Измученные голодом, Годфрей и Тартелетт не могли, конечно, быть слишком взыскательными.

Это был один из самых серьезных вопросов. Оба начали осматривать, что у них осталось в карманах.

Карманы профессора были совсем или почти совсем пусты. Там было только несколько запасных струн для скрипки и кусок канифоли для смычка, а при помощи этих вещей трудновато, конечно, было добыть огонь.

У Годфрея дело обстояло не лучше. Однако он был очень доволен, вытащив из кармана великолепный нож в кожаных ножнах, предохранивших лезвие от воды. При ноже имелись еще буравчик, кривой маленький клинок и пила.

Он представлял в своем роде драгоценность для наших путешественников. Что они стали бы делать одними руками! Да притом руки профессора умели только играть на скрипке да делать грациозные жесты. И Годфрей знал, что он мог рассчитывать только на свои руки.

Однако он решил воспользоваться и руками Тар-телетта, для того чтобы добыть огня из кусков дерева посредством быстрого трения их одно о другое. Несколько яиц, испеченных вкрутую под горячим пеплом, годились ко второму полуденному завтраку.

Пока Годфрей занимался опустошением гнезд и вступал в борьбу с птицами, защищавшими свои яйца, профессор собрал обломки деревьев, валявшиеся у подножия дюн, и снес их в одно место, укрытое от ветра. Затем выбрал два очень сухих дерева для добывания огня. {632}

То, что доступно диким полинезийцам, конечно, должно было быть доступно профессору, считавшему себя много выше их в умственном развитии. И поэтому он начал тереть и растирать, работая изо всех сил своими мускулами, и предался этому занятию со своего рода увлечением. Но, увы, дело шло плохо. Была ли порода дерева неподходящей, сухость ли их недостаточной, или он не имел достаточно ловкости для своего занятия, но гораздо больше повысилась его собственная температура, чем температура деревяшек. Когда пришел с птичьими яйцами Годфрей, профессор буквально истекал потом и находился в таком состоянии, до какого его едва ли доводили когда-либо хореографические упражнения.

— Нет, Годфрей, не идет, и мне начинает казаться, что эти открытия дикарей — только один обман, придуманный для бедных людей.

— Ну, нет,— возразил Годфрей,— надо только уметь взяться за дело.

— Есть еще другой способ их испечь,— сказал Годфрей.— Яйцо привязывается к нитке, ее быстро вертят, потом сразу останавливают вращение, и движение может перейти в теплоту.

— Да, при сильном вращении и быстрой остановке... Но как остановить вращение и не раздавить яйца?.. А самое простое, мой дорогой Тартелетт, вот это!

И Годфрей осторожно сломал скорлупку яйца и без всякой церемонии проглотил содержимое.

Но на это Тартелетт уже никак не мог решиться, и ему пришлось удовольствоваться раковинами.

Теперь им нужно было приискать какой-нибудь грот или пещеру, чтобы было где переночевать.

— Найти пещеру — это Робинзонам удавалось всегда,— заметил профессор,— и потом она им служила жилищем.

— Поэтому пойдем и разыщем ее,— ответил Годфрей.

Но хотя до сих пор Робинзонам и удавалось находить жилище, однако на этот раз не удалось. Напрасно ходили они среди скал по северной части бухты. Они не нашли себе никакого убежища. {633}

Тогда Годфрей решил лучше уяснить себе местоположение и направился к деревьям, находившимся на границе песчаной отмели, и, поднявшись по склону передних дюн, они пошли по зеленеющим прериям, замеченным ими еще раньше.

По странной случайности за ними следовали и прочие обитатели „Дрима”, спасшиеся от кораблекрушения,— петухи, курицы, бараны, козы, агути потянулись за ними, движимые инстинктом. Очевидно, там было недостаточно травы и земляных червей, и они почувствовали себя беспомощными на отмели. Через три четверти часа молчаливого пути Годфрей и Тартелетт подошли к опушке леса.

Здесь была совершенная пустыня. Никаких следов человека. Можно было предположить, что нога человеческая не ступала по этой земле.

Прекрасные деревья росли отдельными группами, а дальше, на расстоянии четверти мили, виднелся довольно густой лес разных пород деревьев.

Годфрей старался разыскать на них дупло, чтобы в нем поместиться хотя бы на эту ночь; но поиски его оказались тщетными; между тем после долгой ходьбы они сильно проголодались и снова закусили моллюсками, предусмотрительно собранными с отмели. Потом, разбитые и усталые, они заснули около первого дерева, как говорится, под покровом неба.

ГЛАВА X

Годфрей делает то самое, что сделал бы всякий другой, потерпевший крушение, на его месте.

Ночь прошла без приключений. Оба путешественника, утомленные волнениями и ходьбой, спали так спокойно, как будто они были на мягкой постели в доме на улице Монгомери.

Утром, 27 июня, при первых лучах солнца их разбудило пение петуха.

Годфрей сразу припомнил все, что произошло, а {634} Тартелетт долго тер себе глаза и махал руками, прежде чем возвратиться к действительности.

— Наш сегодняшний завтрак будет во всем походить на вчерашний обед? — спросил он наконец.

— Боюсь, что так,— ответил Годфрей,— зато, может быть, вечером наш обед будет лучше.

Лицо профессора выразило досаду. Где же это чай и сандьичи, которые обыкновенно приносили ему прямо в постель? Неужели нужно ждать до завтрака, к которому никто не дает звонка, и не проглотить перед этим даже чашки чая?

Прежде всего надо было принять какое-нибудь решение. Годфрей чувствовал, что от своего спутника ему нельзя было ничего ожидать. В пустом ящике, представлявшем череп профессора, не зарождалось никакой практической идеи. Годфрей один за двоих должен был и думать, и изобретать, и решать. И вдруг он вспомнил свою невесту Фину, от которой так безрассудно отказался, и дядю Уилля, неизвестно для чего покинутого, и наконец обернулся к Тартелетту.

— Для разнообразия,— сказал он,— вот еще несколько ракушек и полдюжины яиц.

— Нет,— сказал Годфрей.— Не знаю, что бы вы сказали, если бы у нас ничего не было.

— Я сказал бы, что ничего есть ничего,— сухо ответил профессор.

И действительно, пришлось удовольствоваться только этим скудным обедом. Затем Годфрей стал обдумывать свое положение и решил продолжать свои вчерашние разведки. Прежде всего надо было определить, в какой части Тихого океана „Дрим” потерпел крушение: если бы это было известно, можно было бы добраться до ближайшего населенного пункта на побережье и уехать оттуда на родину или ждать там прохождения какого-нибудь парохода.

Годфрей рассуждал так: если перейти второй ряд холмов, возвышавшихся из-за деревьев, то, вероятно, можно что-нибудь и узнать на этот счет. И Годфрей решил час или два времени или даже всю половину этого дня посвятить разведке. Он оглянулся вокруг. Петухи и курицы копались посреди травы. Агути, козы и бараны бродили по опушке около деревьев.

Чтобы удержать на одном месте всю эту стаю птиц {635} и четвероногих и не водить за собой, Годфрей решил оставить около них Тартелетта для присмотра.

Последний ничего не имел против того, чтобы сделаться пастухом на несколько часов, и задал только один вопрос:

— О, этого не бойтесь,— ответил ему молодой человек.— Я только пройду через лес и сейчас же вернусь на лужайку, откуда вы, конечно, не уйдете...

— Не забудьте телеграфировать вашему дяде Уил-лю, чтобы он прислал нам сотни три-четыре долларов!

— Да, я протелеграфирую... или пошлю письмо! Это прежде всего,— ответил Годфрей.

Он решил оставил Тартелетту все его иллюзии, по крайней мере, до тех пор, пока сам не знал ничего о положении дела...

Он пожал профессору руку и направился к густой чаще леса. Направление пути он определял по солнечным лучам, которые, однако, очень слабо пропускала через себя густая листва деревьев. Он шел к тем высоким холмам, которые скрывали от его глаз весь восточный горизонт, но не по тропинке, так как ее не было. На земле встречались иногда следы проходивших здесь животных. Два или три раза ему показалось, что он видел мелькающих в чаще животных не то из породы жвачных, не то оленей или коз; но зато он был рад, что не встретил никаких следов тигра или ягуара.

Вокруг в густой заросли деревьев порхали сотни диких голубей, в чаще скрывались орлы-рыболовы, глухари, аракари с клювом, похожим на клешню рака, а высоко в небе парили ягнятники, глядя своими похожими на кокарду глазами.

То же можно было сказать и относительно деревьев. Это были породы Нижней Калифорнии, залива Монт-рей и Новой Мексики, дикие яблони, клен, береза, дуб, четыре или пять разновидностей магнолии и сосна, вроде той, какая встречается в Южной Каролине.

На лужайках росли оливковые и каштановые деревья, кусты тамаринда, мирты и мастики, свойственные югу умеренной зоны.

Годфрей почти без труда пролагал среди деревьев свой путь. По верхним ветвям пролетал легкий морской ветер, а на земле там и тут блестели солнечные пятна. {636}

Годфрей пересекал наискось этот лес, не думая ни о каких предосторожностях и стремясь поскорее достигнуть высот, окаймляющих чащу с востока. По направлению солнечных лучей он определял свой путь, шел прямо к своей цели, и даже не замечал, как из-под ног его вылетали, неслись обратно, опять летели вперед разные птицы, точно указывая дорогу. Ничто его не отвлекало, и, конечно, его сосредоточенность была вполне понятна, так как через час должна была решиться его судьба. Через час он должен был узнать, есть ли здесь люди и можно ли с ними завязать сношения.

Из того, что Годфрей знал о курсе „Дрима” и об уклонениях, сделанных во время семнадцатидневного пути, он вывел заключение, что эта земля могла быть только или японским, или китайским берегом.

Кроме того, солнце всегда было на юге по отношению к нему, а это показывало, что „Дрим” не выходил из северного полушария.

В течение двух часов Годфрей прошел около пяти миль, уклоняясь временами в сторону от своей дороги вследствие густоты леса, и, вероятно, был недалеко от второй линии холмов. Уже деревья становились более редкими и росли отдельными группами, а солнце свободно просвечивало через ветки. Поверхность земли делалась наклонной и мало-помалу скоро перешла в довольно крутую гору.

Годфрей сильно устал, но был полон энергии и не замедлял шага. Он бы, пожалуй, даже побежал, если бы не такой крутой подъем.

Скоро, зеленая масса верхушек оставалась много ниже его сзади, а там и тут из нее выступали более высокие деревья.

Но Годфрей не оглядывался назад; его глаза были устремлены по-прежнему на оголенный край земли, видневшийся в четырехстах или пятистах футах далеко вверху впереди его. До сих пор этот утес еще загораживал весь горизонт с востока.

Из неровной линии холмов выступал маленький конус, срезанный вверху и постепенно возвышавшийся над гребнем.

— Туда, туда...— сказал себе Годфрей.— Надо добраться до этой точки. С вершины конуса я увижу. Да, что я увижу? Город? Деревню? Пустыню?

И в крайнем возбуждении он продолжал подниматься, {637} сжимая руками грудь, чтобы успокоить биение сердца. Он задыхался, но не мог уже остановиться отдохнуть от волнения. Да притом, до вершины оставалось не больше ста футов, мог ли он еще медлить! Еще несколько минут, и он у цели.

Подъем вдруг сделался довольно крутым, под углом в тридцать или тридцать пять градусов; и пришлось карабкаться и руками и ногами; он хватался за траву, за кусты мастики и мирт, росшие в изобилии до самой вершины гребня.

Он сделал последний шаг. Голова его поднялась над платформой, и он опустился на землю вниз грудью, пожирая глазами горизонт. Но там было только одно море, сходящееся вдали с небом приблизительно на расстоянии двадцати миль.

Он обернулся. И отсюда море, с запада, и с севера, с юга, со всех сторон одно бесконечное море!

Сердце у него сжалось. Мысль о том, что он находится на острове, ему еще не приходила в голову. И, однако, это было так. Перешеек, который мог связывать его с материком, внезапно обрывался. Он испытал ощущения человека, который заснул в лодке и был унесен в море, а по пробуждении видит, что у него нет ни весел, ни руля. Но Годфрей быстро оправился. Он решил примириться со своим положением. И сам должен был найти из него выход, так как он не мог ожидать, что кто-нибудь другой позаботится о нем.

Теперь надо было определить как можно точнее, где находится остров. Он мог охватить теперь его взглядом со всех сторон. Окружность острова, вероятно, была не больше шестидесяти миль, так как в направлении с юга на север его протяженность достигала миль двадцати, а с востока на запад двенадцати. Центральная часть была вся покрыта лесом, вплоть до гребня холмов, а вся остальная часть занята прерией и песчаной отмелью. На прерии там и тут виднелись группы деревьев, а отмель была усеяна утесами и скалами, выступавшими, как мысы. В берег вдавалось несколько маленьких заливчиков и бухт, в которых могли укрыться две или три рыбачьих лодки. Только та бухта, в которой потерпел крушение „Дрим”, была несколько больше: до семи — восьми миль шириной. Она была, так сказать, внешним рейдом {638} и открывалась на две стороны горизонта; но никакое судно не могло бы в ней укрыться от ветра, если бы последний дул с востока.

Что же это был за остров? Принадлежал ли он к какому-нибудь архипелагу или лежал уединенно в этой части Тихого океана? Вокруг не виднелось никакого другого острова: ни большого, ни маленького, ни гористого, ни низменного. Однако же Годфрей приподнялся и еще раз поглядел на горизонт, но на линии между небом и землей, по-прежнему не заметил ничего. Если с подветренной стороны и существовал остров или берег материка, то только очень далеко.

Он стал припоминать все, что знал по географии. Он рассуждал таким образом:

„В течение семнадцати дней „Дрим” почти не уклонялся от направления на юго-запад. При скорости ста пятидесяти или ста двадцати миль в сутки он должен был пройти около пятидесяти градусов. С другой стороны, экватор перейден не был. Поэтому остров или архипелаг, к которому он мог принадлежать, находились между ста шестьюдесятью и ста семьюдесятью градусами северной широты”.

Годфрею казалось, что в этой части океана на карте были изображены только Сандвичевы острова; но, конечно, ему могла изменять память. По океану, вплоть до берегов Небесной Империи, рассеяна масса островов, и это мог быть один из них. Да это было и неважно. Годфрей не имел возможности ехать разыскивать другую, более гостеприимную землю.

— Ну,— сказал он сам себе,— так как мне не известно его название, то пусть остров называется „Фи-ной”, в память о той, которую я покинул. Может быть, ее имя принесет нам счастье.

Теперь надо было узнать, не был ли остров населен в той части, которой Годфрей еще не посетил. Но с вершины конуса не было видно никаких признаков туземного населения, ни жилищ где-нибудь среди прерий, ни рыбачьих хижин на берегу.

Море было таким же пустынным, как и остров; ни одного корабля не появлялось в том поле зрения, какое открывалось Годфрею с вышины конуса.

Расследование было окончено, и Годфрею ничего более не оставалось, как спуститься в лес и возвратиться к Тартелетту. Когда он уже собирался это сделать, {639} его внимание привлекла группа громадных деревьев, скучившихся у северного края прерии; это были настоящие гиганты, каких он не видал еще до сих пор.

— Там можно будет поселиться,— сказал он сам себе,— тем более что я, кажется, замечаю ручей, который должен вытекать из центральной цепи холмов и пересекать всю прерию.

Но завтра он это все разузнает. На юге пейзаж был несколько иной. Леса и прерии занимали там очень мало места и скоро сменялись желтым ковром песков, на котором иногда попадались скалы.

И вдруг Годфрей с удивлением заметил легкий дымок, подымавшийся из-за скал.

— Неужели это кто-нибудь из наших сотоварищей? — воскликнул он.— Нет, это невозможно. Им не было причины забираться так далеко в глубь острова еще со вчерашнего дня. Вероятно, это рыбацкая деревня или лагерь какого-нибудь туземного племени.

Годфрей напряженно вглядывался. В самом ли деле это был дым или только легкое облачко, относимое ветром к западу? Он мог и ошибиться. Постепенно оно рассеялось в воздухе и через несколько минут исчезло совершенно.

Он в последний раз поглядел на море и, не видя ничего более, начал спускаться вниз; потом углубился в чащу леса и еще через час находился уже на лужайке.

Там его поджидал Тартелетт среди своего двух- и четырехногого стада. И что же делал в это время профессор? Все то же. Тер один о другой два куска дерева, стараясь высечь из них огонь; тер и тер с постоянством, заслуживающим лучшей участи.

— Ну,— спросил он издалека, заметив Годфрея,— нашли телеграфное отделение?

— Оно закрыто,— ответил Годфрей, не решаясь еще сказать ему всю правду.

— И она тоже... Но сначала пообедаем... Я умираю от голода... и расскажу вам все потом.

В это утро наши путешественники к своему завтраку имели по-прежнему только скудный запас сырых яиц и моллюсков.

— Очень здоровый режим,— уверял Годфрей Тар-телетта, который держался, однако, другого мнения.

ГЛАВА XI

Вопрос о жилище разрешается так, как только его и возможно разрешить.

День приближался к концу, и Годфрей решил отложить до завтра заботу о новом жилище. На настойчивые вопросы профессора о результатах разведки, он в конце концов рассказал ему, что они находились на острове, острове Фина, и что надо подумать о том, как жить и как уехать отсюда.

— Я вам сказал, остров Фина, и вы понимаете, почему я дал ему такое имя!

— Нет... Не понимаю,— произнес Тартелетт с гримасой,— и не вижу сходства... Мисс Фина окружена землей!..

После этого печального разговора Годфрей вернулся к рифу и утолил кое-как свой голод, а затем сейчас же заснул под деревом; Тартелетт же все еще не мог мириться с таким положением вещей и предавался горьким размышлениям.

На другой день, 28 июня, оба встали раньше петухов и позавтракали так же, как и вчера. Только, вместо воды, нашлось немного молока от одной из коз.

Ах, достойный Тартелетт, куда девались разные мятные грога, портвейны и хересы, которых вы никогда не пивали, но которые всегда были к вашим услугам во всех ресторанах Сан-Франциско? А теперь вы начинаете завидовать даже курицам и козам, которые никогда не знавали спиртных и других напитков и могли довольствоваться свежей водой; и потом они не чувствовали надобности в горячих кушаньях; им было достаточно корней, трав и зерен, и их завтрак подавался всегда на зеленом столе.

И оба зашагали в сопровождении всего домашнего скота, который решительно не желал от них отставать.

Проект Годфрея состоял в том, чтобы исследовать ту часть северного берега, на которой он заметил вчера {641} группу гигантских деревьев. Там он мог легко набрести на чей-нибудь труп, выкинутый приливом, на кого-нибудь из своих товарищей по плаванию, лежавшего на песке непогребенным и ждавшего, чтобы его предали земле.

Он не мог рассчитывать встретиться с кем-нибудь из живых, спасшихся от кораблекрушения; на это не было уже никакой надежды, так как после катастрофы прошло тридцать шесть часов.

Годфрей и его спутник скоро оставили позади себя линию вторых дюн и были у начала рифа, по-прежнему пустынного. Здесь они сделали новый запас провизии, ввиду того что по северному побережью могло не оказаться ни яиц, ни раковин, и затем снова двинулись в путь, жадно всматриваясь в берег, покрытый кружевом выкинутых приливом водорослей.

Решительно приходилось согласиться, что для прежних Робинзонов судьба была благоприятнее, чем для них. Тем всегда что-нибудь попадало в руки с погибшего корабля. Они уносили с него предметы первой необходимости и имели возможность использовать даже обломки самого судна. Они находили там и съестные припасы, и платья, и орудия, и оружие, они были в состоянии удовлетворить все свои потребности. Но здесь ничего подобного! Среди темной ночи корабль исчез в глубине моря, не оставив после себя никаких следов. Что можно было бы спасти? Не было даже спичек, в которых они больше всего нуждались для раскладки костра.

Я знаю, что разные господа, сидя перед пылающим камином в своей уютной комнате, скажут вам самым любезным образом:

— Добыть огонь нет ничего леше! Вы имеете тысячу средств, чтобы сделать это! Например, два камня, немного мха да какая-нибудь прожженная тряпица...

А как ее прожечь, скажите пожалуйста? Вместо огнива можно воспользоваться ножом... Трите их один о другой, по примеру полинезийцев... Вот и все!

Об этом размышлял Годфрей во все время пути. Прежде, сидя перед камином и читая путешествия, может быть, он и думал так же, как эти господа. Но теперь он был далек от подобных мыслей и ясно {642} видел, что ему негде достать огня, этого необходимого и ничем не заменимого элемента,— и это ему причиняло беспокойство.

Он шел, занятый своими думами; сзади плелся Тартелетт и время от времени подзывал к себе баранов, агути, коз и кур, чтобы они не отставали.

Вдруг Годфрей заметил, что кустарник и подножие дюн были покрыты массой ярких маленьких яблок, и тотчас же признал в них „манзанилла”, которые употребляются в пищу индейцами в некоторых местностях Калифорнии.

— Наконец-то,— воскликнул он,— у нас есть что-нибудь, кроме яиц и моллюсков.

— Как, это можно есть? — спросил Тартелетт, сделав по привычке гримасу.

— Отчего же нет! — ответил Годфрей, начал срывать манзанилла с веток и есть их.

Это были дикие яблоки, приятного, но острого вкуса. Профессор тоже не замедлил их попробовать и, по-видимому, остался доволен. Годфрею пришло в голову, что из них можно было бы приготовить настойку и иметь таким образом еще кое-что для питья, кроме свежей воды. Отдав дань яблокам, путники снова пошли своей дорогой. Песчаная дюна скоро сменилась прерией, которую пересекал маленький ручей с проточной водой. Годфрей видел его еще вчера с вершины конуса.

Немного далее группировались гигантские деревья, заинтересовавшие накануне Годфрея, и, сделав еще переход около девяти миль, оба исследователя дошли до них, спустя несколько минут после полудня. Оба основательно устали от этой прогулки, но пейзаж был так хорош, что его стоило и поглядеть, и посетить, и даже поселиться в этом месте.

На лужайке обширной прерии, среди кустарника манзаниллы и других родов, поднимались в виде полукруга десятка два гигантских деревьев тех же пород, какие свойственны и лесам Калифорнии. Около них расстилался зеленый ковер, который на протяжении нескольких сотен шагов покрывал берега ручья и затем переходил в большую песчаную площадку, усеянную скалами, утесами и глыбами камней. К северу эта площадка вытягивалась длинным выступом в море.

Деревья эти принадлежали к роду, родственному с елями, и в Западной Америке их обыкновенно {643} называют „bigtrees”, или, что то же, большие деревья. Вообще же американцы их называют „вашингтониями”, а англичане „веллингтониями”. Разница очевидна для всех. В одном случае название их должно вызывать воспоминание об основателе Американской Республики, а в другом — о флегматичном победителе при Ватерлоо. Это — самые большие растения всего земного шара, не только Калифорнии и Невады.

В этих штатах встречаются целые леса их, как, например, в Марипоза и Калавера, где окружность стволов достигает иногда шестидесяти-восьмидесяти футов при высоте в триста. При начале долины Иоземити есть один ствол, который в обхвате имеет не менее ста футов; пока он еще стоял на месте (теперь он лежит на земле), его верхние ветки достигали высоты Мюнстер-ского собора в Страсбурге. Как на настоящие феномены растительного царства можно указать на „Мать леса”, „Лесную красавицу”, „Хижину землекопа”, „Двух часовых”, „Генерала Гранта”, „Барышню Эмму”, „Барышню Марию”, „Брайом Юнга и его супругу”, „Трех граций”, „Медведя” и прочих. На основании одного спиленного ствола было устроено помещение для танцев, в котором свободно могли двигаться шестнад-цать-двадцать человек. Но самый большой гигант, составляющий собственность штата, это —„Отец леса”, старая секвойя, достигшая четырехтысячелетнего возраста, в пятнадцати милях от Мерфи; высота ее — четыреста пятьдесят два фута; она подымается выше креста на римском соборе Св. Петра, выше пирамиды Гизеха, выше колокольни Руанского собора, который считается высочайшим зданием мира.

Странный каприз природы забросил когда-то на этот остров десятка два семян таких гигантских деревьев; это могло случиться еще в то время, когда Соломон строил храм в Иерусалиме, впоследствии разрушенный навсегда. Самым большим деревьям не могло быть меньше трехсот лет, двум самым маленьким — около двухсот. Некоторые деревья сгнили внутри от времени и образовали громадные пустоты, в которые свободно мог въехать всадник на лошади.

Годфрей стоят, пораженный удивлением перед этими феноменами природы, свойственными вообще только высотам в пять-шесть тысяч футов над уровнем моря. Во всяком случае, один пейзаж стоил такого {644} далекого путешествия. Как хороши были их стройные светло-коричневые колонны, как они ровно, почти не уменьшаясь в диаметре, поднимались вверх, густо разветвляясь по всей высоте восьмидесяти, ста футов. И ветви, такие же толстые, как сами стволы, представляли целый лес, висящий в воздухе.

Особенно привлекла его внимание одна секвойя, которая при основании имела дупло шириной от четырех до пяти футов и высотой до десяти. Сердце гиганта исчезло, на месте сердцевины осталась нежная беловатая пыль; дерево держалось только на своей толстой коре, но могло простоять еще целые века.

— За неимением пещеры,— воскликнул Годфрей,— займем это помещение. Оно будет нашим домом или замком, подобных которым, правда, нигде не найдется. Но в нем мы укроемся от непогоды. Взойдите сюда, Тартелетт, взойдите.

И молодой человек втащил своего спутника вовнутрь секвойи.

Землю покрывали хлопья растительной пыли. Диаметр нижней части пустоты был не меньше двадцати английских футов, высоту же точно определить Годф-рей не мог вследствие сильной темноты. Сквозь кору дерева совершенно не проникал свет. Из этого следовало, что в ней не было ни щелей, ни трещин и что здесь они находились в надежном убежище от дождя и ветра. И вряд ли какая пещера оказалась бы удобнее, да и где ее отыскать эту пещеру?

— Ну, Тартелетт, какого вы мнения об этом помещении? — спросил Годфрей.

— Оно прекрасно, но где камин? -— вздохнул Тартелетт.

— Прежде чем говорить о камине, подождите, пока мы добудем огня.

Годфрей начал осматривать окрестности. Как мы уже сказали, до самых секвой тянулась прерия, образуя перед ними как бы опушку леса.

Маленький, весь в зелени, ручей освежал местность, а по краям его росли кустарниковые растения разных пород: мирты, мастики, манзаниллы; последние обеспечивали Годфрею сбор диких яблок.

Немного дальше виднелись отдельные группы дубов, буков, сикомор, каркасов, казавшихся кустами {645} рядом с деревьями-гигантами, которые при восходе солнца отбрасывали тень до самого моря. Всю местность покрывал зеленеющий кустарник, который Годфрей решил завтра же исследовать.

Уголок этот понравился, очевидно, и животным; агути, козы и бараны с удовольствием вступили во владение этими пастбищами, обильными травой и корнями. А курицы начали подбирать зерна и червей на берегу ручья. И в этих местах, где, вероятно, царило всегда молчание, раздалось сразу кудахтанье, мычанье, началось скаканье и летанье, и живая жизнь заявила свои права на существование.

Годфрей возвратился к секвойям и еще раз осмотрел дерево, в котором ему хотелось поселиться. Первые ветки привлекли его внимание. Они так высоко росли над землей, что добраться до них было положительно невозможно, по крайней мере снаружи; может быть, это было осуществимо внутри дерева, если дупло продолжалось до первых веток.

В случае опасности нельзя ли было воспользоваться густыми ветками дерева, как убежищем? Этот вопрос требовал времени для своего разрешения.

Солнце уже довольно низко опустилось над горизонтом, и окончательное устройство жилища пришлось отложить до завтрашнего дня.

К ужину они имели десерт, именно дикие яблоки, а ночь решили провести в дупле. Мягкая растительная пыль служила им отличной постелью. И они уснули под защитой Провидения, причем Годфрей, в память дяди Уилльяма, дал гигантскому дереву имя Уильтри^*.

ГЛАВА XII

Очень кстати разражается восхитительный удар молнии.

Итак, нужно было примириться с совершившимся фактом.

В своем новом положении Годфрей, прежде такой {646} беззаботный, веселый, все получавший от жизни, сделался другим человеком. Тогда его спокойное существование не смущалось заботой о завтрашнем дне. В богатом отеле на Монгомери-стрит ни одна дума никогда не тревожила его сна, продолжавшегося по десять часов без перерыва.

Теперь он был в другом положении. На неизвестном острове, вдали от всего мира, предоставленный во всем самому себе, лицом к лицу с суровой действительностью, он был поставлен в такие условия, в которых растерялся бы и не такой непрактичный человек.

Прежде всего надо было узнать, что сталось с „Дримом”? Но что они оба могли узнать, они, заброшенные на остров, незаметный среди моря, подобно тому, как булавка незаметна в стогу сена, крупица песка на дне океана? Неисчислимое богатство дяди Кольдерупа было бессильно им помочь.

В своем более или менее сносном убежище Годфрей спал беспокойным сном. Его мозг работал так лихорадочно, как никогда: мысль об утраченном прошлом переплеталась в его уме с настоящим, которое он старался изменить, а ко всему присоединялся страх за будущее. И перед суровым испытанием рассудок и мысль мало-помалу просыпались от дремоты, в которой они пребывали до тех пор. Годфрей решил вступить в борьбу с природой и разыскать во что бы то ни стало выход из своего положения. И при благоприятном исходе сам урок, заданный им себе, не пропал бы даром.

Он поднялся с рассветом, чтобы заняться с утра устройством жилища. Самым важным был вопрос, где достать предметы первой необходимости, огонь, затем надо было позаботиться об орудиях, об оружии, об одежде, которая скоро должна была превратиться в одни лохмотья.

Тартелетт еще спал и давал знать о своем присутствии только храпом, доносившимся из темноты. Этот несчастный человек и в сорок пять лет был так же легкомыслен, как и его ученик до сих пор, и для последнего был абсолютного бесполезен; даже более того — обременителен, так как Годфрею постоянно приходилось заботиться о Тартелетте.

Но, во всяком случае, это было живое существо, которое, правда, пользы приносило меньше, чем {647} хорошо выдрессированная собака. Но в его лице Годфрей имел собеседника, хоть и не очень занимательного, но с которым можно было поговорить о пустяках, погоревать, как это не раз и случалось. Он все же был умнее Робинзонова попугая. С Тартелеттом Годфрей был не один, а ему была бы ужаснее всего на свете перспектива одиночества.

„Робинзон без Пятницы и Робинзон с Пятницей — какая разница!” — думал он.

Однако в утро 27 июня, Годфрей с большим удовольствием оставался один и прежде всего решил заняться исследованием той местности, среди которой росли секвойи. Он хотел посмотреть, нет ли там каких-нибудь плодов, съедобных корней, которыми бы можно было поделиться с профессором. Он предоставил Тартелегту спать, сколько ему захочется, и отправился в путь. Легкий туман еще окутывал берег и море, но на севере и востоке начинал уже подниматься под влиянием сгущающих его лучей солнца. День обещал быть великолепным.

Годфрей срезал себе толстую палку и пошел в ту, неизвестную еще ему часть берега, которая выдавалась в море в виде мыса. Пройдя около двух миль, он позавтракал великолепными устрицами и другими моллюсками, которых было очень много на берегу.

— Во всяком случае с голоду не умрешь,— сказал он самому себе.— Устриц здесь тысячи, а если Тар-телетт и говорит, что их не любит, то полюбит впоследствии.

Можно предполагать, что устрица в большом количестве не менее питательна, чем хлеб и мясо. Кроме того, это совершенно безопасная пища, легко перевариваемая желудком.

Окончив свой завтрак, Годфрей взял палку в руку и пошел к юго-востоку по правому берегу ручья. В конце этой дороги, за прерией и покрывавшим ее кустарником, должны были находиться отдельные группы деревьев, замеченные им накануне. Около двух миль прошел он по зеленому откосу, среди короткой, но очень густой травы, покрывавшей его как бархатом. Стаи водяных птиц с шумом летали вокруг незнакомого для них существа, вторгшегося в их царство. В прозрачной воде ручья виднелись рыбы разных пород; в этом месте ширина его была около четырех или пяти ярдов. {648}

Поймать рыб было бы не очень трудно, но вопрос был в том, как их изжарить.

Продвигаясь дальше, Годфрей нашел здесь два рода корешков, употребляемых в пищу индейцами, из которых одни съедобны только в вареном виде, а другие годны и в сыром.

Растения одного рода, называемые „камас”, растут на какой угодно почве, даже на такой, где уже ничего не растет. Из его корней, по форме напоминающих луковицу, приготовляют муку, богатую растительным белком, очень питательную, а кроме того, их можно есть, как картофель в жареном или печеном виде. Но в обоих случаях необходимо их подвергать действию огня.

Другой род, тоже с продолговатой луковицей, называемый туземным именем „ямпф”, менее питателен, чем камас, но употребляется в пищу и в сыром виде.

Довольный своим открытием, Годфрей не замедлил закусить великолепными „ямпфами” и, перебросив через плечо несколько штук на долю Тартелетта, пошел своей дорогой к Уильтри. Увидев вкусные луковицы, профессор принял Годфрея с распростертыми объятиями и с такой жадностью набросился на них, что Годфрею пришлось сдерживать аппетит своего воспитателя.

— Эге,— сказал Тартелетт,— сегодня у нас есть такие корешки, а кто знает, будут ли завтра?

— И завтра, и послезавтра, всегда. Стоит только пойти да нарвать их.

— Из камасов мы приготовим муку и хлеб, если у нас будет огонь.

— Огонь! — воскликнул профессор, тряся головой.— Огонь! А как его достать?

— Я не знаю, но так или иначе, а мы его достанем.

— Помоги вам небо, дорогой Годфрей! Ведь другим людям стоит только чиркнуть спичкой, и огонь готов. Ах, это меня бесит! Нет, я никогда не думал, что злая судьба поставит меня в такое положение. На Монгомери-стрит стоит у какого-нибудь господина с сигарой во рту попросить спички, он вам сейчас ее предоставит, а здесь?

— Здесь не Сан-Франциско, не Монгомери-стрит, и потому лучше не рассчитывать на прохожих. {649}

— Но почему же хлеб или мясо должны быть непременно испечены? Почему мы не можем питаться одним воздухом?

— Когда-нибудь мы дойдем и до этого,— сказал Годфрей, улыбаясь.

— Я думаю, что ученые, во всяком случае, занимаются этим вопросом.

— Неужели? Но на чем основываются изыскания этого нового рода пищи?

— На том соображении, что пищеварение и дыхание — функции близкие и могущие, вероятно, заменять друг друга. И если химия когда-нибудь достигнет того, чтобы питательные вещества усваивались через дыхание,— задача будет решена. Дело идет о том, чтобы изобрести питательный воздух, и тогда можно будет вдыхать свой обед, вместо того чтобы съедать его. Вот и все.

— Ах, как жаль, что такое драгоценное открытие еще не сделано,— воскликнул профессор.— Вот бы хорошо было вдохнуть в себя с полдюжины сандвичей, да хороший бифштекс!

И, полный мечтаний о воздушных обедах, Тарте-летт невольно открыл рот и стал тянуть в себя воздух, забывая, что он с грехом пополам имел возможность питаться и обыкновенным-то способом. Годфрей вывел его из размышлений и вернул к действительности, говоря, что нужно было заняться устройством жилища в дупле Уильтри.

Прежде всего следовало очистить от мусора и удалить несколько пудов растительной пыли, в которой нога тонула до щиколотки. За два часа они едва успели это сделать, и их комната была немного прибрана, но пыль поднималась облаком при малейшем движении.

Земля, переплетенная толстыми корнями, была тверда, точно убитая, и представляла неровный, но удобный пол. По углам они положили побольше травы, которая должна была изображать постели. Впоследствии они рассчитывали приготовить деревянные кровати, скамейки и столы, так как нож у них был, а при нем пила и бурав. Света в их жилище было довольно; он вливался волнами в широкое входное отверстие, и они с удобством могли оставаться дома в дурную погоду. {650}

Позднее, если бы для большей безопасности пришлось закрыть вход, Годфрей рассчитывал проделать в коре секвойи одно или два окна.

Что касается внутренней высоты дупла, то без света ее определить было невозможно. Он пробовал водить в нем длинным шестом десяти-двенадцати футов, держа его высоко над своей головой, но не встречал никакого препятствия: очевидно, пустота продолжалась очень далеко. Впрочем, разрешить этот вопрос можно было и потом; он был не настолько важен.

Весь день прошел в работе, и постель из сухой травы показалась великолепной усталым Годфрею и Тартелетту. Но из-за нее пришлось вступить в борьбу с курами, желавшими непременно поселиться также в Уильтри. Пришлось наломать кустов и загородить ими вход, и Годфрей решил разыскать для птиц помещение в каком-нибудь другом дереве. Ни бараны, ни козы, ни агути, к счастью для него, не последовали примеру кур и остались на воле. А то кустарниковый барьер едва ли бы мог загородить от них вход.

В следующие дни Годфрей и Тартелетт все время убирались и хозяйничали.

Кроме того, запасались провизией: яйцами, ямпфа-ми и манзаниллой — и каждое утро собирали устриц на берегу моря. Все это отнимало время, и часы уходили.

Домашняя утварь, то есть чашки и тарелки, состояла у них из нескольких двустворчатых раковин. Впрочем, для той простой пищи, какую употребляли хозяева Уильтри, и не требовалось лучшей посуды. Стирка белья составляла обязанность Тартелетта и происходила в ручье: но это было нетрудно, так как белья было немного: две рубашки, двое панталон да два платка. Во время этого занятия Годфрей и Тартелетт оставались в одном нижнем белье; но с восходом солнца выстиранная одежда быстро просыхала.

Так прошло время до 3 июля, причем в эти дни не было ни дождя, ни особенно сильного ветра. Годфрей и Тартелетт были довольны, что нашли наконец сносное жилище, на какое даже не рассчитывали выброшенные кораблекрушением на эту землю. Чтобы не потерять шансов на спасение, Годфрей ежедневно ходил на мыс на северо-запад и осматривал море на протяжении всего сектора, открывающегося оттуда. {651}

Но эта часть Тихого океана была всегда пустынна. Он ни разу не видал ни корабля, ни рыбачьей барки на горизонте, никогда не замечал дыма от проходящего вдали парохода. Очевидно, остров Фина лежал в стороне от пути коммерческих и пассажирских судов, и приходилось ждать и полагаться на Всемогущего, не оставляющего никогда верующих в него. Время от времени, когда оставались свободные часы, Годфрей, побуждаемый Тартелеттом, возвращался к мысли об огне.

Прежде всего он попробовал подыскать что-нибудь похожее на трут, которого не было на острове, что-нибудь вроде грибных наростов в старых дуплах; после долгой просушки, вероятно, они получили бы способность воспламеняться.

Найдя несколько таких грибов, Годфрей положил их на месте, освещенном солнцем, где в конце концов они превратились в сухой порошок.

Потом он стал высекать из камня искры, чтобы его воспламенить, но это было напрасно,— он не воспламенился.

После этого Годфрей сделал такие же опыты над растительной пылью, находящейся внутри Уильтри и высыхавшей в продолжение нескольких веков, затем над морской губкой, росшей между камнями; но ни в том, ни в другом случае счастье ему не улыбнулось, и искра, высеченная из камня ударом ножа, гасла тотчас же, не воспламеняя импровизированного огнива. Годфрей и Тартелетт приходили в отчаяние, оттого что вынуждены обходиться без огня: они с трудом уже выносили пищу из фруктов, кореньев и моллюсков и боялись, как бы она не причинила им желудочных заболеваний. При виде баранов, коз и агути они — особенно профессор — начинали чувствовать острый голод и пожирали глазами это живое мясо.

Днем 3 июля стояла ужасающая жара, которую почти не уменьшал ветер, дувший с моря, а в ночь с 3 на 4 июля разразилась давно собиравшаяся гроза. Годфрей и Тартелетт были разбужены в первом часу ночи ударами грома, сопровождавшимися ослепительной молнией. Дождь еще не шел, но надвигался настоящий ураган, образовавшийся в облачной зоне вследствие быстрого сгущения паров. {652}

Годфрей подняться и вышел, наблюдая за грозой.

Небо было охвачено пожаром, и среди огня выступала листва деревьев, как тонкий рисунок китайских теней.

Вдруг в общем шуме мелькнул в пространстве более яркий и резкий зигзаг молнии. Сейчас же вслед за ней прокатился удар грома, и Годфрей упал на землю, точно от сильного толчка, а поднялся уже среди огненного дождя, падавшего вокруг: это молния зажгла сухие ветки на вершине дерева и с них падали на землю раскаленные добела угли.

— Огонь,— подхватил Тартелетт.— Да будет благословенно Небо, посылающее нам его.

Оба бросились к пылающим углям, часть которых уже тлела без огня, и сложили их в кучу вместе с сухими ветками, собранными тотчас же у подножья дерева. Потом вернулись в свое темное жилище в ту минуту, когда дождь пошел с новой силой и потушил пожар, угрожавший верхушке Уильтри.

ГЛАВА XIII

Годфрей замечает во второй раз легкий дымок, но на другом конце острова.

Итак, нашим героям не было надобности взбираться на небо, чтобы унести оттуда огонь, так как само небо вместе с молнией послало им огонь. Теперь им надо было только позаботиться о его сохранении.

— Нет! Мы не дадим ему потухнуть! — воскликнул Годфрей.

— Топлива у нас много, мы можем поддерживать наш огонь! — ответил Тартелетт, выражая радостными восклицаниями свое удовольствие.

— Я! Я буду бодрствовать и днем и ночью, если необходимо,— сказал Тартелетт, размахивая горящей головней. {653}

И он просидел перед огнем до восхода солнца.

Сучьев и хвороста было довольно в дупле секвойи, и, как только рассвело, Годфрей и Тартелетт стали его складывать в кучу, сделавшуюся мало-помалу довольно большой. Устроенный у подножия одного дерева, в промежутке между толстыми корнями, костер ярко горел, весело вспыхивая.

Тартелетт задыхался, стараясь раздуть его, хотя это, очевидно, было не нужно, и принимал самые необыкновенные позы, следя за серым дымом, терявшимся в густой листве высокого дерева.

Но, конечно, столь желанный огонь предназначался не для того, чтобы вызывать восторг или чтобы около него греться. Дело заключалось в том, что теперь можно было переменить род пищи, которая уже порядочно надоела и тому, и другому. Рассмотрением этого вопроса и занялись они в это утро.

— Мы изжарим одного или двух цыплят! — воскликнул Тартелетт, пощелкивая челюстями.— К этому можно будет прибавить окорок агути, баранину, немножко мяса козы, кое-каких птиц, бегающих по прерии, не считая двух-трех пресноводных и нескольких морских рыб.

— Не торопитесь,— заметил Годфрей, которого привело в хорошее настроение составление такого обширного меню.— Не стоит расстраивать своего желудка, да притом надо оставить кое-что про запас. Два цыпленка — каждому по одному — и то очень хорошо, а если нет хлеба, то корни камаса, при умелом приготовлении, могут его нам заменить.

Этот разговор стоил жизни двум курицам, которым профессор выдергал все перья, нанизал тела на вертел и изжарил над слабым огнем.

В это время Годфрей приготовлял корни камаса, которые должны были участвовать в первом серьезном завтраке на острове Фина.

Чтобы сделать их съедобными, он употребил индейский способ, обычный также в прериях Западной Америки и хорошо известный американцам.

Он набрал на отмели мелких и плоских камней и бросил их среди горящих углей, чтобы последние накалить сильным жаром. Тартелетт находил, что такой хороший огонь существует не для того, чтобы жарить {654} камни, но так как это не мешало приготовлению кур, то он и успокоился.

Затем в одном месте Годфрей при помощи больших раковин вырвал из земли всю траву и выкопал яму дюймов в десять глубины. На дне ее он наложил сухих веток и зажег их; таким образом, слой земли под ними должен был сильно нагреваться. Когда сучья прогорели, Годфрей удалил пепел и положил в яму очищенные корни камаса; сверху прикрыл их травой, на нее положил ряд накаленных огнем камней, а на них развел новый костер. Это было нечто вроде хлебной печи, в которой все было готово за полчаса. В самом деле, после печения корни камаса сильно изменились; теперь из них можно было бы приготовить муку, а в естественном виде они походили на картофель.

Мы предоставляем читателю вообразить, каков был завтрак двух друзей, которые чуть не с костями съели цыплят. Камасов у них было тоже довольно много, так как луг находился недалеко, и стоило только нагнуться, чтобы рвать их сотнями.

Покончив с завтраком, Годфрей занялся приготовлением муки, из которой можно было потом сделать и хлеб; сохраняться эта мука может очень долго. День прошел в разных занятиях, и костер заботливо поддерживался все время. Особенно много подложили в него топлива на ночь, но это не помешало Тартелетту подниматься несколько раз и сдвигать угли для лучшего сгорания, после чего он опять ложился спать; но в страхе, что огонь погаснет, он снова подымался и проделывал эти манипуляции до рассвета.

Треск костра и пение петуха разбудили Годфрея и его спутника, которые отлично выспались.

Прежде всего Годфрея удивил странный ток теплого воздуха, проходящий откуда-то сверху, это навело его на мысли, что дупло секвойи доходило до того места, где дерево разветвлялось, и что, должно быть, там было отверстие. Отверстие это, конечно, следовало заделать как можно скорее.

— Странно, что я прежде не чувствовал этого тока,— сказал Годфрей самому себе,— или его произвела молния?

И, побуждаемый такими вопросами, он начал осматривать со всех сторон ствол секвойи. {655}

Он скоро понял, что произошло во время грозы. На дереве виднелся след от молнии, слегка расщепившей кору на всей нижней части ствола. Если бы электрическая искра проникла внутрь дерева, то Годф-рей и его спутник были бы убиты, и, вне всякого сомнения, они избегли верной смерти.

„Во время грозы,— думал Годфрей,— не советуют становиться под деревья. Это хорошо для тех, кто имеет дом. А как нам избежать опасности, когда наш дом — дерево. Но посмотрим!”

Он поглядел на то место ствола, где начинался след удара молнии.

— Самый сильный удар пришелся на верхушку дерева, где могло образоваться отверстие. Если через него проходит воздух, то, значит, пустота доходит до самого верха и дерево живет только корой. Это предположение надо проверить.

Он выбрал сосновую ветку, покрытую выступавшей из нее смолой, и зажег ее. Она ярко запылала.

С таким факелом Годфрей вошел в свое жилище. Темноту внезапно сменил яркий свет, при котором можно было легко видеть, как далеко простирается дупло.

Футах в пятнадцати над землей дерево образовало ясно свод неправильной формы, а приподняв факел, Годфрей разглядел, что дупло продолжалось и далее в виде узкой трубки. Итак, дерево должно было быть пустым до самого верха, если только древесина не держалась еще местами, и по-видимому, вверх можно было подняться, как по ступеням, до того самого места, где дерево разветвлялось.

Прежде всего нужно было заделать отверстие, благодаря которому жилище было не защищено ни от дождя, ни от ветра; затем, нельзя ли было добраться до верхних ветвей, чтобы иметь в них убежище на случай опасности — нападения животных или дикарей? Вот вопросы, которые Годфрей решил попытаться расследовать во что бы то ни стало; если бы на пути ему встретилось какое-нибудь препятствие в этой узкой трубе, он мог всегда слезть обратно — только и всего.

Укрепив между двумя толстыми корнями свой факел, Годфрей начал взбираться по внутренним выступам коры. Легкий, сильный и ловкий, как все американцы, привыкший к гимнастике, он делал это шутя {656} и скоро уже двигался по более узкой части; в ней он полз, изогнувшись в дугу, подобно трубочистам, и боялся только, как бы дальнейшее сужение дупла не принудило его вернуться назад. Временами на более выдающихся выступах он переводил дыхание. Через три минуты он был уже на высоте шестидесяти футов от земли. Еще двадцать футов — и он у цели! Он уже чувствовал дуновенье свежего воздуха и жадно вдыхал его из своего душного дупла.

Передохнув одну минуту и отряхнув мелкую пыль, падавшую со стен, Годфрей продолжал подниматься во все более суживающемся дупле. Но в эту минуту его внимание привлек странный, показавшийся ему подозрительным шум. Изнутри дупла доносилось какое-то царапанье и вдруг послышался свист.

„Кто это может быть? — подумал он.— Какое-нибудь животное, змея? Не может быть... Мы их здесь еще не встречали! Вероятно, это старается улететь какая-нибудь птица!..”

Годфрей не ошибался и, продолжая подниматься, услышал громкое карканье и хлопанье крыльев. Очевидно, он потревожил сон какой-то птицы, жившей в дереве.

Многократное „фрр... фр...”, которым он надеялся ее прогнать, достигло своей цели. Громадная галка с шумом покинула дупло и скрылась в верхней листве Уильтри.

Через несколько минут Годфрей просунул в отверстие голову и еще спустя некоторое время уже сидел на месте главного разветвления дерева, на высоте восьмидесяти футов над землей. Громадные ветви и целый лес зелени наполняли воздух. Густота листьев представляла непроницаемую чащу, совершенно скрывавшую небо. Однако, перебираясь с ветки на ветку, Годфрей достиг, хоть и не без труда, верхушки удивительного дерева. Стаи птиц с криком поднялись при его приближении и через несколько мгновений сидели уже на соседних деревьях, которых Уильтри был выше на целую голову.

Годфрей продолжал подниматься до тех пор, пока ветки не стали под ним гнуться, и сверху, точно на рельефной карте, расстилался перед Годфреем широкий водный горизонт вокруг острова Фина. {657}

Глаза его с жадностью вглядывались в море, но оно оставалось по-прежнему пустынным.

Еще лишний раз он убеждался в том, что коммерческие пути Тихого океайа лежали в стороне от острова.

Годфрей испустил глубокий вздох, и взоры его опустились на ту землю, где ему судьба предназначила жить, вероятно, очень долго, может быть, даже всегда.

Но каково же было его удивление, когда в северной части острова он заметил дым, вроде того, который уже видел на юге. Он начал смотреть на него с сосредоточенным вниманием.

Тонкий, темно-синий, он прямо поднимался в тихом и чистом воздухе.

— Нет, я не ошибаюсь,— воскликнул Годфрей.— Дым, действительно, существует, а значит, существует и огонь, который его производит? Но кто же зажег огонь? Кто?

Годфрей стал определять положение места, откуда поднимался дым.

Дым поднимался с северо-востока, из-за высоких скал, окаймлявших берег, по крайней мере, в пяти милях от Уильтри. Чтобы прийти в это место, нужно было бы пересечь прерию по направлению к северо-востоку и потом идти по берегу вплоть до самых скал.

Дрожа от волнения, Годфрей стал спускаться. На главном разветвлении он на минуту остановился и набрал мху и листьев, которыми он и заткнул затем отверстие, предварительно спустившись в него. Вскоре после этого он стоял на земле; но отсюда не было видно дыма, однако место его было точно замечено Годфреем. Сказав Тартелетту, что он уходит, и попросив его не беспокоиться, Годфрей направился сейчас же к берегу в северо-восточном направлении.

В течение двух часов шел он по зеленеющей прерии, среди светлых групп деревьев и кустарника, потом вдоль берега и наконец достиг последней цепи скал.

Он стал ходить по всей этой части берега и кричал по нескольку раз.

Никто ему не отвечал, никто не появлялся на отмели. На берегу не оставалось никаких следов от погасшего костра или пепла сгоревших водорослей и морских трав.

„Однако невозможно, чтобы я ошибся,— думал Годфрей.— Это был во всяком случае дым!.. И тем не {658} менее...” Но при всем старании он не мог себя уверить, что это обман зрения... Оставалось еще одно предположение, именно, что на острове существовал гейзер с горячей водой, который не имел определенного местонахождения.

В самом деле, это ничему не противоречило. Итак, появление дыма, очевидно, простой геологический феномен.

Годфрей оставил берег и пошел обратно. По дороге несколько раз перед ним мелькали животные из породы жвачных, и между прочим „вапити”; но поймать их не было никакой возможности, так как они скрывались чрезвычайно быстро.

К четырем часам Годфрей был уже недалеко от жилища, и до него доносилось резкое наигрыванье на карманной скрипке. Затем он увидел и самого профессора, охранявшего огонь в позе весталки.

ГЛАВА XIV

Годфрей и его спутник находят вещь, выброшенную морем, и оказывают ей подобающий прием.

Неспособная, может быть, к созданию великого, но очень практичная философия говорит, что необходимо примириться с неизбежным, и этому принципу решил следовать Годфрей. Если он должен жить на этом острове, то уж нужно постараться прожить как можно лучше, до тех пор пока не представится случая его покинуть.

Поэтому он прежде всего занялся своим жилищем и стал приводить его в более приличный вид; переменил траву, взятую для постелей. Профессор перемыл тарелки и блюда, которыми служили раковины, а Годфрей при помощи своего ножа сделал целый стол, именно вколотил в землю ножки и покрыл их широким плоским куском коры. Толстые обломки дерева были взяты для скамеек. Таким образом, хозяева могли обедать, не сидя на корточках. {659}

Вопрос об одежде для них был предметом многих размышлений. При такой температуре в этих широтах, можно было свободно оставаться в одном белье, то есть в штанах, рубашке и блузе, но и эта одежда в конце концов должна износиться, и тогда придется ее заменить чем-нибудь. Например, можно будет надеть шкуры баранов и коз, предварительно съев их мясо. А в ожидании этого надо почаще стирать и ту одежду, какая имеется, что и должно составить теперь обязанность Тартелетта; с этих пор он, действительно, старался исполнять ее добросовестно.

Годфрей же занимался хозяйством и добыванием пищи. Каждый день несколько часов уходило на сбор съедобных корней и плодов манзаниллы; затем на ловлю рыбы при помощи тростникового плетня в ручье или между скалами, в последнем случае ловля заключалась в том, что рыба на плетне оставалась после прилива. Этим примитивным средством легко ловились моллюски, а иногда попадались большие ракообразные и крупные рыбы.

Но котла, простого котла у них все еще не было, и Годфрей не знал, чем его заменить. Нельзя было приготовить ни бульона, ни вареного мяса или рыбы. Тар-телетт горько жаловался, что уже давно он не едал жирного супа, но его никоим образом нельзя было удовлетворить! Кроме добывания пищи, у Годфрея были и другие дела. В другом гигантском дереве, также пустом внизу, он устроил курятник, и птицы скоро привыкли к этому новому жилищу. Яйца они откладывали в сухую траву, и цыплята начали быстро размножаться. По вечерам вход к ним закрывался для безопасности от хищных птиц, которые подстерегали их, сидя на ветвях, и легко могли уничтожить весь выводок.

Скот пока помещался на воле; при наступлении же холодного времени года можно было бы и для него приискать что-нибудь подходящее. Сейчас он пасся на прерии, имея корм в изобилии. Несколько коз отелилось, и их бросили доить, так как козлята сосали целыми днями молоко. Одним словом, окрестности Уильтри были полны жизнью. Иногда, во время сильной жары, животные прятались в тени дерева от солнца. Далеко от Уильтри не удалялись, так что Годфрей не беспокоился о них, да и хищных зверей, должно быть, на острове Фина не было. {660}

Так проходило время, настоящее стало казаться довольно сносным, будущее по-прежнему внушало опасения, и вдруг случилось одно неожиданное событие, благодаря которому положение дел значительно улучшилось.

Раз утром Годфрей бродил по отмели, прилегающей к заливу, названному им Дримбеем или, что то же, „Бухтой Дрима”. Разыскивая моллюсков, он втайне надеялся встретить тут какие-нибудь следы крушения „Дрима”, например, обломки, выброшенные морем; мало-помалу он дошел до песчаного выступа, образуемого отмелью с севера, как вдруг его внимание привлек камень странной формы, лежащий среди водорослей и морских трав.

Движимый каким-то предчувствием, он направился к этому предмету и с изумлением, с радостью увидел наполовину занесенный песком чемодан.

Не с „Дрима” ли был этот чемодан? С самого ли кораблекрушения лежал он на этом месте? Не указывал ли он на какую-нибудь другую, более недавнюю катастрофу? Это было трудно решить, но во всяком случае находка была принята с радостью.

Снаружи на ней не было никаких указаний, ни имени ее владельца, ни фамилии адресата, ни инициалов на металлической дощечке, прибиваемой обыкновенно к американским чемоданам. Внутри, может быть, и находились какие-нибудь указания, и если это были бумаги, то они, конечно, не были попорчены, так как чемодан закрывался герметически и не пропускал воды.

Он был крепкий, деревянный, покрытый снаружи кожей, с металлическими полосками на углах, затягивающийся широкими толстыми ремнями.

Годфрей решил сломать замок и открыть чемодан. Но перенести его отсюда он не мог вследствие его большой тяжести.

„Хорошо,— подумал Годфрей,— откроем его здесь, а потом перетаскаем к себе вещи по отдельности”.

И хотя отсюда до секвойи было около четырех миль и ходьбы с перетаскиванием вещей было бы немало, но Годфрей этого не боялся,— у него много было и времени, и силы.

„Что находится внутри чемодана?” — думал он. И чтобы открыть его, принялся развязывать ремни, {661} затем стащил с замка покрывавший его кожаный клапан, и теперь ему оставалось только сломать сам замок.

Но сломать его было не так-то легко. Что употребить в качестве рычага? Ножик? Нет, Годфрей ни за что бы не рискнул испортить свое единственное оружие. Наконец, выбрав на отмели камень потяжелее, он ударил им изо всей силы по скобе.

И вдруг, оттого ли что сломалась скоба или замок не был заперт на ключ, но он отперся сам собой. С бьющимся от волнения сердцем, Годфрей поднял крышку чемодана.

Это был настоящий дорожный саквояж, с цинковой обложкой изнутри, непроницаемой для воды, предохраняющей содержимое от порчи.

И что это были за вещи! При виде их Годфрей не мог удержаться от крика радости. Они должны были принадлежать очень практичному человеку, который счел нужным обеспечить себя всем необходимым. Там были, прежде всего: белье, рубашки, салфетки и одеяла, платье, шерстяные куртки, носки, полотняные панталоны, бархатные брюки, жилетки и сюртуки, по паре ботинок, охотничьих сапог и фетровых шляп.

Во-вторых, там оказалось кое-что из вещей, необходимых для хозяйства: котел,— столь желанный котел,— чайник, кофейник, несколько ложек, ножей и вилок, маленькое зеркальце, щетки всех родов; наконец, три жбана с водкой простой и сахарной, вместимостью по пятнадцать пинт, и несколько фунтов чая и кофе.

В-третьих, там было несколько полезных орудий, как буравы, ручная пила, гвозди и шпильки всякого рода, лопаты, топор, долото, железные крючки.

В-четвертых, оружие, два охотничьих ножа в кожаных футлярах, карабин, два пистонных ружья, три шестиствольных револьвера, фунтов десять пороху, несколько тысяч патронов, достаточное количество свинца и пуль,— все, по-видимому, английского производства.

Наконец, в чемодане имелись: небольшая дорожная аптечка, подзорная труба, компас, хронометр, несколько тетрадей чистой бумаги, карандаши, чернила, перья, календарь, Библия нью-йоркского издания и „Руководство кулинарного искусства”. {662}

Нельзя не признать, что при данных обстоятельствах это была неоценимая находка, и Годфрей потерял голову от радости. Нарочно трудно было бы подобрать такой набор вещей, необходимых для спасшихся от кораблекрушения.

Его долг был послать благодарность Провидению, и он исполнил его от всего сердца.

Затем он разложил свои сокровища на песке. Он осмотрел все бывшее в чемодане, но бумаг, удостоверяющих его происхождение или название корабля, на котором он находился, так и не нашел.

И вокруг на берегу тоже не было никаких следов, указывающих на недавно происшедшую катастрофу, ни среди камней, ни на песке. Чемодан, должно быть, долго плавал, прежде чем прилив выкинул его в этом месте.

Хозяевам Уильтри теперь было обеспечено существование на некоторое время; счастливый случай подарил им орудия и оружие, всю домашнюю утварь и необходимую одежду.

Само собой разумеется, Годфрей не намеревался нести все это в Уильтри. Это можно было сделать только в несколько раз, но ввиду дурной погоды надо было спешить.

Уложив большую часть вещей обратно, Годфрей взял с собой ружье, револьвер, порох и пули, охотничий нож, котел и подзорную трубу. Затем он закрыл чемодан, завязал ремни и быстро зашагал назад.

Ах, с каким восторгом встретил его час спустя Тартелетт, и как профессор был доволен, когда его ученик рассказал ему, какие у них имеются теперь сокровища! Один только котел доставил такую радость, что он стал выделывать самые сногсшибательные па, которые и закончились необыкновенным шесть на восемь.

Было около двенадцати часов дня. Позавтракав, Годфрей стал собираться сейчас же в путь к бухте Грез. Только укладка принесенных вещей задержала его ненадолго.

Тартелетт согласился отправиться вместе с ним. Теперь ему не было надобности глядеть за огнем, так как с порохом его везде можно достать. Но прежде чем уйти, профессор приготовил бульон, налив в котел воды и положив туда мяса агути и корней ямпфы, {663} заменивших овощи, соли же пришлось взять из щелей в прибрежных камнях.

— Он сварится и без меня,— сказал профессор, очень довольный своим делом.

Затем оба отправились в путь по прямому направлению.

Чемодан по-прежнему был на своем месте. Осторожно откинув крышку, Годфрей стал сортировать предметы при радостных восклицаниях Тартелетта, после чего оба нагрузились, как мулы, оружием, боевыми припасами и частью одежды.

Придя к своему жилищу, они растянулись на земле перед огнем, где кипятился бульон. Конечно, они нашли его великолепным, а мясо превзошло все их ожидания. Таков результат долгого воздержания.

На другой день, 30 июля, Годфрей и Тартелетт занялись переноской остальных вещей и за три раза перенесли все содержимое чемодана. Еще до наступления вечера вся утварь, оружие и орудия находились в дупле Уильтри.

Наконец, в день 1 августа, перетащили, хотя не без труда, и сам чемодан, который сделался гардеробом для белья.

Тартелетт, благодаря изменчивости своего духа все видевший теперь в розовом свете, взял свою карманную скрипку и сказал Годфрею с самым серьезным видом:

— Теперь, мой милый Годфрей, не возобновить ли нам наши уроки танцев?

ГЛАВА XV

Происходит то, что, по крайней мере, один раз должно произойти в жизни каждого настоящего или воображаемого Робинзона.

Итак, будущее стало менее безотрадно. Тартелетт, весь живя настоящим, радовался, что у них есть такие прекрасные предметы и что время можно проводить теперь приятнее, чем прежде, а Годфрей размышлял, {664} нельзя ли как-нибудь покинуть остров Фина, нельзя ли построить достаточно прочное судно и на нем достичь ближайшей земли или проходящего мимо корабля.

Теперь гардероб Уильтри был в порядке, но ввиду неизвестности будущего они решили им пользоваться с осторожностью и только по мере необходимости менять одни платья на другие.

И профессор подчинился этому режиму, хотя и с неудовольствием.

— К чему так скупиться? — жаловался он.— Мы ведь не дикари, чтобы нам ходить голыми.

— Прошу прощенья, Тартелетт, мы не что иное, как дикари.

— Как вам угодно, но вот вы увидите, что ко времени отъезда у нас будут еще не ношеные платья.

— Право, не знаю, Тартелетт, но, я думаю, лучше, если останутся лишние, чем если не останется никаких.

— Но по воскресеньям-то, я думаю, можно немножко и принарядиться?

— Ну, это дело другое, по воскресеньям и праздникам можно,— ответил Годфрей, не хотевший слишком огорчать своего беззаботного спутника,— но так как сегодня понедельник, то у нас впереди еще целая неделя.

Здесь надо заметить, что со времени появления своего на острове Годфрей считал каждый день, и теперь, найдя в чемодане календарь, увидел, что сегодня был понедельник.

Ежедневную работу оба поделили между собою, смотря по своим способностям.

Тартелетт, которому теперь не было надобности смотреть за огнем, мог оставить это столь подходящее для него занятие и взять на себя собирание корней ямпфы и камаса — особенно последних, из которых делался хлеб. Для этого каждый день надо было пройти одну-две мили по прерии, и мало-помалу Тартелетт привык это делать без затруднений.

Потом, в свободное время, он отыскивал устриц и других моллюсков, которых и съедал в большом количестве.

На себя Годфрей взял всевозможные заботы о домашнем скоте и птицах. Обязанность мясника, правда, {665} ему не особенно нравилась, но, в конце концов, пришлось с ней примириться, и наши друзья теперь часто имели к своему столу бульон и жареное мясо. Что касается охоты на дичь, водившуюся в лесу, то Годфрей хотел заняться ею впоследствии, когда будут переделаны главные дела. Тогда он использует и ружья, и порох, и дробь, имеющиеся в его арсенале, а до тех пор надо покончить с хозяйством.

При помощи имеющихся у него орудий он наделал скамеек внутри и снаружи вокруг дерева; стол также приобрел более приличный вид, вполне соответствующий тем тарелкам и ножам, которыми его уставлял профессор Тартелетт. Для кроватей были поставлены деревянные стойки, и трава, покрытая одеялами, более стала походить на постель. Вся домашняя утварь, а также белье и платья находились на полках, устроенных на стенках дерева. На нарочно вбитых гвоздях развесили оружие и инструменты, которые украшали стены, точно военные доспехи.

Годфрею хотелось, чтобы его жилище могло запираться, главным образом, чтобы сделать его недоступным для животных, но как он мог распилить доски единственной ручной пилой? Поэтому дверь он должен был изготовить из кусков древесной коры, которые отломал собственными руками. Она оказалась довольно большой, прочной и отлично закрывала вход. В то же время он проделал в двух противоположных частях внутренней стенки два маленьких окошка со ставнями, пропускавшие в комнату свет и воздух. На ночь их запирали, а днем они давали достаточно света, так что не приходилось еще до сих пор зажигать факела, неудобного вследствие производимого им дыма.

Мысль о том, где достать освещение для длинных зимних вечеров, еще не приходила ему в голову. Позднее он рассчитывал приготовить несколько свеч из бараньего сала или, что легче, просто сжигать древесную смолу. Мы увидим впоследствии, что он сделал.

Другой важный вопрос был о постройке в жилище дымовой трубы. Очаг, устроенный снаружи, в щели одной секвойи, был удобен во всех отношениях, пока стояла хорошая погода; но что делать, когда она переменится, когда польет потоками дождь, когда придется бороться с холодом в течение некоторого времени? {666}

Очевидно, тогда придется разводить огонь в жилище, а дым выпускать наружу. Но этот вопрос тоже был отложен до другого времени, и прежде всего Годфрей занялся соединением берегов речки. Забивал в дно потока сваи, клал на них бревна и наконец сделал настоящий мост; благодаря мосту Годфрей имел теперь прямой путь к северному побережью, тогда как прежде приходилось делать обход в две мили вниз по течению, чтобы перейти брод.

Но, стараясь всеми средствами улучшить свое существование на острове Тихого океана,— на тот случай, если бы им пришлось здесь прожить очень долго, или даже всегда,— Годфрей, однако, не терял надежды на спасение.

Вне всякого сомнения, остров Фина лежал в стороне от пароходных путей, так как не был промежуточным портом и не мог снабжать пароходы провизией. Однако какой-нибудь военный или коммерческий корабль все-таки мог пройти в виду его.

Поэтому надо было подумать, чем можно привлечь к себе его внимание и как дать ему знать, что на острове есть живые существа.

С этой целью на вершине северного мыса Годфрей поставил мачту, флагом которой должна была быть половина одного из одеял.

Но так как белый флаг мог оказаться незаметным на далеком расстоянии, то пришлось окрасить его соком ягод, росших у подножия дюн, благодаря чему Годфрей получил ярко-красный флаг, окрашенный, правда, не по всем правилам, например из-за отсутствия едких веществ, отчего цвет мог быть легко выведен дождем или ветром. Но, что за беда, его всегда можно было перекрасить.

В таких работах время прошло до 15 августа; небо в течение этих нескольких недель было безоблачное, если не считать двух или трех гроз, проливших на землю массу воды.

Сам он довольно хорошо умел стрелять, но, конечно, не мог рассчитывать на Тартелетта, который никогда не держал ружья в руках. Как бы то ни было, решено было посвятить несколько дней в неделю на охоту за зверями и пернатой дичью, которой если и не было слишком много, то все же было достаточно {667} для надобности хозяйства Уильтри. Несколько куропаток разных родов, несколько бекасов служили отличным дополнением к обычному меню. Ружьем юного охотника было убито две или три антилопы, которых с большим аппетитом попробовал профессор в виде котлет и бифштексов.

Во время охоты Годфрей все больше и больше знакомился с островом. Он исходил весь лес, поднимался по речке до ее истоков у западного склона, всходил во второй раз на вершину конуса и спускался оттуда с противоположной стороны, еще ему неизвестной.

— Из всех моих разведок,— говорил он самому себе,— следует то, что на острове Фина нет ни диких зверей, ни змей, ни пресмыкающихся. Если бы они были, они бы показались после нескольких ружейных выстрелов, и я бы их заметил. Это очень счастливое обстоятельство. В самом деле, если бы им вздумалось напасть на Уильтри, борьба с ними была бы очень опасной.

— Надо также думать, что на острове нет живых людей. Иначе туземцы или потерпевшие крушение давно прибежали бы на звук выстрелов. Только вот этот непонятный дым, который, мне кажется, я видел два раза.

В самом деле, это было непонятно, так как Годфрей до сих пор не обнаружил никаких следов разведенного костра, что же касается теплых источников, то остров Фина, как не вулканический, едва ли мог их содержать в себе. Очевидно, в обоих случаях это была иллюзия. Кроме того, дым больше не появлялся. Годфрей посетил во второй раз вершину конуса и влезал на верхние ветки Уильтри, но ни разу не заметил ничего особенного. Мало-помалу он кончил тем, что забыл это обстоятельство. В домашних работах, в охоте прошло еще несколько недель. Каждый день приносил какое-нибудь улучшение в их совместной жизни.

По воскресеньям Тартелетт одевался в самые нарядные платья и прогуливался под деревьями, наигрывая на скрипке. Он вьщелывал при этом особенные па, давая самому себе уроки, так как ученик его абсолютно от них отказался. {668}

— Зачем? — отвечал Годфрей на настойчивые просьбы профессора.— Неужели вы можете себе представить Робинзона, берущего уроки танцев и хороших манер.

— А почему нет? — серьезно возражал Тартелетт,— почему Робинзон не должен иметь хороших манер? Их нужно иметь не для других, а для самого себя.

И хотя Годфрей и не знал, что на это сказать, но не сдавался, и профессор терял только время на уговоры.

13 сентября Годфрей испытал наиболее тяжелое разочарование, какое только может испытать несчастный, выброшенный кораблекрушением на пустынный остров. Если он не видал больше ни разу необъяснимого и ненаходимого нигде дыма, то в этот день, около трех часов вечера, заметил в море длинный клуб пара, происхождение которого не оставляло никаких сомнений.

Он прогуливался около того мыса, где был устроен флаг,— место, названное им Флаг-Пунктом, и вдруг, взглянув в зрительную трубу, заметил над горизонтом дым, относимый к острову западным ветром.

И с сердцем, бьющимся от волнения, он сказал, что это корабль. Но должен ли этот корабль или пароход пройти в виду острова и настолько ли он приблизится к нему, чтобы с него заметили сигналы, данные с берега? Неужели этот дым исчезнет на северо- или юго-западе вместе с судном, едва появившись.

В течение двух часов Годфрей переходил от одного ощущения к другому, которые трудно описать.

Дым увеличивался, сгущался, точно пароход увеличивал свой ход, потом вдруг почти совсем исчез. Однако пароход заметно приближался, и к четырем часам на границе неба и воды появился корпус большого судна, шедшего на северо-восток. Годфрей это точно определил. Если бы оно продолжало двигаться в этом направлении, оно непременно должно было приблизиться к острову Фина.

Сначала Годфрею пришло в голову бежать к Уильт-ри и предупредить Тартелетта. Потом он раздумал. Вид одного человека, дающего сигналы, произведет такое же впечатление, как и вид двоих, и потому он остался стоять с подзорной трубой перед глазами, следя за движениями корабля.

Пароход все время приближался к острову, хотя {669} еще и не поворачивал прямо на него носом. В пять часов линия горизонта была уже выше его корпуса, и сделались заметны три мачты. Годфрей даже различал цвета флага. Это были цвета американские.

— Если я различаю флаг корабля,— сказал он самому себе,— то и оттуда должны заметить мой флаг, который при таком ветре, как сейчас, заметить в подзорную трубу очень легко. Надо им помахать, чтобы там поняли, что с земли желают вступить в сношение с кораблем. К делу! Нельзя терять ни минуты! — И он побежал к концу Флаг-Пункта, где и привел в исполнение свою мысль, махая флагом, как бы для приветствия; потом он поднял руку с мачтой, держа флаг посередине ее — что для моряков означает просьбу о помощи.

Пароход подошел еще мили на три к берегу, но флаг его остался неподвижным и не ответил на сигналы Флаг-Пункта.

Годфрей почувствовал, что его сердце сжалось... Очевидно, его не заметили. Было уже шесть с половиной часов, солнце скрылось и сгущались сумерки, когда пароход был не более чем в двух милях от берега. И в ночной темноте, конечно, надо будет отказаться от всякой надежды. Годфрей снова начал махать, подниматься на носки и вытягивать свой флаг, но, увы, безуспешно. Ему не ответили с корабля... Он выстрелил три раза из ружья, но расстояние было еще слишком велико, да и ветер дул с моря. Ему не ответили на его выстрелы. Ночь спускалась мало-помалу, и скоро корпус парохода нельзя было разглядеть в темноте. Без сомнения, через час он станет удаляться от острова. Годфрей в волнении стал зажигать ветки смолистых деревьев, росших сзади Флаг-Пункта. Сухие сосновые ветки и листья запылали огромным факелом.

Но с корабля не дали ответных огней, и Годфрей печально возвратился к Тартелетту, чувствуя себя одиноким более, чем это было, может быть, в действительности.

ГЛАВА XVI

Этот случай поразил Годфрея. Неожиданный шанс спасенья, упущенный им, конечно, не представится более. С таким же равнодушием и другие суда будут проходить мимо острова, если бы они случайно оказались в той части океана. Почему другие стали бы посещать остров, совершенно для них бесполезный? Он провел печальную ночь и просыпался каждую минуту; ему казалось, что он слышит в море пушечные выстрелы, и он начинал надеяться, что это корабль заметил наконец его огонь, еще не погасший на берегу, и отвечает ему выстрелами. Он прислушивался, но все оказывалось одним воображением разгоряченного мозга. И когда настал день, ему начало казаться, что никакого корабля и не было, что все это событие, начавшееся накануне в три часа вечера,— одна иллюзия. Но нет! Он же помнит, что пароход был от острова в двух милях, что потом он пошел дальше.

Об этом случае он не сказал ни слова Тартелетту, жившему совершенно одним настоящим. Да и к чему? Его беспечный ум не рассчитывал дальше двадцати четырех часов и никогда не представлял себе, что благодаря каким-нибудь случайностям можно будет покинуть остров. Сан-Франциско начал исчезать из его памяти. У него не осталось там ни невесты, поджидавшей его, ни дяди Уилля, которого бы он хотел увидеть. Если бы здесь он мог открыть танцклассы, хотя для одного ученика,— он был бы совершенно счастлив.

Но, не размышляя об опасностях, могущих с ним случиться, профессор делал большую ошибку. И скоро его оптимизму пришлось выдержать настоящее испытание. Было четыре часа вечера. Тартелетт отправился собирать устриц на берегу Флаг-Пункта, но тотчас же возвратился к Уильтри бегом с развевающимися по ветру волосами. При этом он имел вид человека, не имеющего смелости обернуться назад.

— Что случилось? — крикнул ему Годфрей, идя с дурными предчувствиями навстречу своему спутнику.

— Там... Там...— ответил Тартелетт и протянул палец к северной части моря, видневшейся между гигантскими деревьями. {671}

— Ну, что же там такое? — спросил Годфрей, сперва бросившийся было к лужайке секвой.

— Да!.. Дикари!.. Целая флотилия дикарей!.. Вероятно, людоеды!..

Это была, однако, не флотилия, как сказал обезумевший Тартелетт, но только одна небольшая барка, тихо скользившая по морю в полумиле от берега. Она, казалось, огибала Флаг-Пункт.

— Почему вы думаете, что это людоеды? — спросил Годфрей, поворачиваясь к профессору.

— Потому что,— ответил Тартелетт,— рано или поздно людоеды являлись на острова всех Робинзонов.

— Не шлюпка ли это скорее с торгового судна?

— Да... с парохода, который прошел вчера, после полудня, в виду нашего острова?

— И вы мне ничего об этом не сказали! — воскликнул Тартелетт, поднимая руки к небу в полном отчаянии.

— К чему было говорить? — ответил Годфрей.— Я думал, что корабль исчез окончательно. Но может быть, эта лодка принадлежит ему! Мы сейчас это узнаем.

Он побежал к Уильтри за подзорной трубой; возвратясь, он стал на лужайке около деревьев и начал следить за лодкой. С лодки же непременно должны были заметить флаг на мачте, развевавшийся от ветра.

— Дикари!.. Да.. Это дикари, вне всякого сомнения,— воскликнул он.

Тартелетт почувствовал дрожь в ногах и затрясся всем телом. В самом деле, в лодке сидели дикари и они направлялись к острову.

Это было судно из плетеного бамбука, вроде пироги полинезийских островов, шедшее под парусом; слева длинный шест удерживал его парус в равновесии с силой ветра.

Годфрей ясно различал форму барки; это была так называемая прао, из чего можно было заключить, что остров Фина находился недалеко от Малайского архипелага. Но в пироге сидели не малайцы: в ней сидели черные полуголые люди и их было около дюжины. {672}

Опасность быть замеченным была очень велика, и Годфрей раскаивался, что поднял этот флаг, который не заметили с корабля и который должны были увидеть с прао. О том же, чтобы спустить флаг сейчас, нечего было и думать, так как удобное время для этого прошло.

Если, как это и было, вероятно, в самом деле, дикари прибыли с какого-нибудь ближайшего острова, то они, должно быть, считали остров Фина необитаемым. Да он и был таким до появления Годфрея, но флаг теперь указывал на присутствие живых существ. И он ломал себе голову над тем, как скрыться от них, если бы они высадились.

Годфрей не мог прийти ни к какому решению и с помощью подзорной трубы продолжал следить за движениями лодки и ждать, высадятся ли туземцы на берег или нет.

Сначала она прошла вдоль мыса, потом обогнула его и пошла с другой стороны, и наконец пристала к устью речки, то есть милях в двух от Уильтри. Следовательно, если бы дикари стали подниматься вверх по ее течению, они очень скоро доехали бы до группы секвой.

Годфрей и Тартелетт быстро направились к своему жилищу. Прежде всего надо было принять некоторые меры, чтобы скрыть по возможности все следы своего пребывания здесь и приготовиться к защите. Это поглотило Годфрея совершенно. Что же касается профессора, то его мысли следовали в другом направлении.

— Ах,— повторял он про себя,— это наша злая судьба, которой нельзя избежать. Нельзя быть Робинзоном и не повстречаться ни разу с пирогой каннибалов; в тот или другой прекрасный день они непременно высадятся на острове. Да, и господин де Фоэ и господин Уэйсс все описали совершенно верно. Вот и делайтесь после этого Робинзоном!

— Достойный Тартелетт, никто не становится Робинзоном по своей воле, но никто бы не мог лучше сравнить наше положение с героями английского и швейцарского романистов.

Годфрей, прибыв к Уильтри, тотчас же принял некоторые меры предосторожности. Погасил огонь внутри секвойи и разбросал золу, чтобы не осталось никаких следов костра; закрыл кустами вход в курятник; {673} скот за неимением стойла загнал в прерию, а орудия и домашнюю утварь убрал вовнутрь жилища; потом закрыл плотно дверь и вошел вместе с Тарте-леттом в дупло. Сама дверь, сделанная из коры секвойи, была не очень заметна, по крайней мере вблизи, так как сливалась с общей массой дерева. Два окошка тоже довольно хорошо закрывались ставнями, да притом внутри жилища была абсолютная темнота с тех пор, как погасили огонь.

О, какой была длинной эта ночь, в продолжение которой Годфрей и Тартелетт прислушивались к малейшему шуму; они пугались стука упавшей ветки, порыва ветра. Им казалось, что среди деревьев раздаются чьи-то шаги, что вокруг Уилтри кто-то ходит. Наконец, Годфрей поднялся к одному из окошек и, приоткрыв ставень, стал со страхом вглядываться в темноту.

Вдруг по земле раздались шаги. На этот раз он, кажется, не ошибался. Он поглядел еще раз и увидал, что это коза бродила под деревом. Но во всяком случае решение Годфрея было принято: если бы дикари открыли их присутствие, он вместе с Тартелеттом должен был взбираться по внутренней трубе дерева до высоких ветвей и оттуда оказать сопротивление туземцам. С ружьями, револьверами, с боевыми припасами они, может быть, даже одержат победу над дюжиной дикарей, лишенных огнестрельного оружия; стрельбу из лука снизу легко было бы отразить меткими выстрелами сверху. А если бы они вошли внутрь дерева и стали подниматься вверх, узкое внутреннее дупло тоже было бы легко защитить.

Но об этой случайности, могущей произойти в самом скором времени, Годфрей ничего не говорил Тартелетту. Несчастный был и так порядочно напуган прибытием прао, а мысль о переселении на верхушку дерева, о жизни, какую ведут орлы, не дала бы ни в каком случае ему успокоения. В случае необходимости, Годфрей прямо решил тащить его силой, не давая ему времени на размышление.

Ночь прошла между надеждой и опасениями, но в течение ночи на Уильтри никто не нападал. Может быть, дикари не дошли еще до секвойи и ждали дня, чтобы направиться в глубь острова. {674}

— Вероятно, они это и сделают,— подумал вслух Годфрей,— так как флаг покажет им, что здесь есть люди. Но их только дюжина, и они должны быть осторожны. Конечно, им и в голову не придет, что на всем острове находятся только два человека, спасшихся от кораблекрушения. Нет! Они не рискнут идти ночью... если только высадятся...

— Если не поедут дальше с наступлением дня,— заметил Тартелетт.

— Поедут дальше? Но тогда что же им делать ночью на острове Фина?

— Не знаю...— сказал профессор, который от страха потерял всякую способность соображать и мог объяснить прибытие дикарей только желанием попробовать человеческого мяса.

— Как бы то ни было,— заметил Годфрей,— если дикари завтра не придут к Уильтри, мы отправимся на разведку.

— Да, мы. Разделяться было бы очень неблагоразумно. Кто знает, не придется ли нам скрываться в лесу в центре острова... и, быть может, в течение нескольких дней, до отъезда прао. Нет, мы должны быть вместе, Тартелетт!

— Тсс,— произнес профессор дрожащим голосом,— мне кажется, я слышу шаги снаружи.

Годфрей снова поднялся к окошку и почти сейчас же спустился вниз.

— Нет,— сказал он,— ничего нет подозрительного. Это наши животные ходят под деревьями...

— Они прибежали сюда, может быть, преследуемые дикарями,— воскликнул Тартелетт.

— Напротив, они совершенно спокойны,— возразил Годфрей.— Вероятно, они стараются укрыться от утренней росы.

— А,— пробормотал Тартелетт и притом таким жалобным голосом, что при других обстоятельствах Годфрей наверное бы рассмеялся; и потом он прибавил: — Этого никогда не случалось в доме Кольдерупа на Монгомери-стрит.

— Скоро настанет день,— произнес Годфрей.— Если туземцы не будут здесь через час, мы оставим Уильтри и пойдем на разведку к северной части острова. Вы можете держать ружье, Тартелетт? {675}

— Не знаю, я никогда не пробовал и, наверное, Годфрей, не попаду в цель!

Через час настолько рассвело, что можно было видеть пространство за секвойями.

Годфрей осторожно приподнял обе ставни. Через южную он увидел обычную обстановку, в которой тихо и спокойно бродили домашние животные. Осмотрев местность, Годфрей старательно прикрыл окошко и стал глядеть в другое, из которого открывался вид на бухту и побережье за ней; приблизительно в двух милях виднелся Флаг-Пункт, но устья речки, близ которого накануне высадились дикари, не было видно.

Годфрей сначала осмотрел без подзорной трубы местность вокруг Уильтри, но все было совершенно спокойно.

Тогда он взял подзорную трубу и обвел взглядом весь берег до выступа Флаг-Пункта. Итак, может быть, как предсказывал Тартелетт, хотя это и было необъяснимо, дикари действительно поехали далее, проведя ночь на земле и не узнав, живут ли здесь люди.

ГЛАВА XVII

Профессор Тартелетт производит настоящие чудеса своим ружьем.

Вдруг у Годфрея вырвался такой громкий крик, что профессор привскочил на месте. Вне всякого сомнения, дикарям стало известно об их присутствии на острове, так как флаг, развевавшийся на мачте Флаг-Пункта, исчез и его не было видно.

Настала минута исполнить задуманное решение, то есть отправиться на разведку и узнать, на острове ли еще туземцы и что они делают.

— Может быть, вы предпочитаете остаться здесь? {676}

Тартелетт понял, наконец, что Годфрей не оставит своего решения, и примирился с необходимостью идти вместе с ним; да у него и не хватило бы мужества остаться одному.

Прежде чем выйти, Годфрей осмотрел, в порядке ли оружие. Затем зарадил ружья пулями и одно дал профессору, который поглядел на него с таким же растерянным видом, как какой-нибудь обитатель По-моту. Кроме этого ему пришлось привесить к своему поясу патронташ и охотничий нож. Заодно он хотел захватить и карманную скрипку, чтобы очаровать слух дикарей ее скрипучими звуками, но Годфрей отговорил его от этого, хотя и не без труда.

Вероятно, было часов шесть утра. Верхушки секвой весело горели под первыми лучами солнца.

Годфрей приотворил дверь и вышел наружу, осматривая местность, окружающую деревья.

Животные ушли обратно в прерию, но их было видно, так как они ходили не очень далеко — в четверти мили от Уильтри. Они спокойно щипали траву, и ничего в их поведении не обнаруживало ни малейшей тревоги.

Годфрей сделал знак Тартелетту подойти. Профессор нерешительно приблизился, неловко управляясь со своим вооружением.

Наконец они заперли дверь, которая при этом точно слилась с корой дерева, и набросали вокруг веток, а их приперли к секвойе большими камнями. Затем пошли к речке, чтобы в случае необходимости спуститься по ее берегам до самого устья. Тартелетт следовал сзади, бросая при каждом шаге беспокойные взгляды вокруг, вплоть до самого горизонта; но один он тоже боялся оставаться и не отставал. Вот наконец и лужайка перед деревьями. Здесь Годфрей остановился и посмотрел в подзорную трубу. Он вглядывался с напряженным вниманием в каждую точку на берегу от мыса Флаг-Пункта до северо-восточного угла острова. Ни одного живого существа не было видно в поле зрения, никакого дыма в воздухе, указывавшего {677} на расположение лагеря. Конец мыса также был совершенно пустынен, но на нем можно было обнаружить многочисленные и свежие следы ног. Что касается мачты, то Годфрей не ошибся: флаг исчез, хотя сама она и стояла на месте. Очевидно, туземцам понравился красный цвет флага и они взяли себе материю; затем, вероятно, они возвратились к своей барке в устье речки.

Годфрей обернулся к западному берегу. От Флаг-Пункта до самой бухты Дрима все это была одна сплошная пустыня, и на поверхности моря тоже нигде не было видно никакого судна. Годфрей думал, что если туземцы продолжали двигаться вдоль берега на своей прао, то теперь они должны бы были быть скрыты среди скал и слишком близко, чтобы их можно было и не заметить.

Но Годфрей не мог и не хотел оставаться в неизвестности. Ему надо было определенно знать, покинули ли дикари его остров или нет. И с этой целью он направился к тому месту, где они высадились накануне, то есть к устью речки. На берегах ее, на протяжении двух миль, стояли склоненные над водою группы деревьев и рос кустарник. Дальше пятисот-шестисот ярдов берега были открытые до самого моря. Характер местности позволял, таким образом, приблизиться незаметно, хотя дикари могли подняться вверх по реке. По всем этим причинам приходилось быть осмотрительным на каждом шагу.

Однако Годфрей думал, и не без основания, что в такой ранний час утомленные длинным переездом дикари находятся на том же месте, где остановились. Вероятно, думал он, они спят сейчас в своей пироге или на земле. В этом последнем случае он мог их застигнуть врасплох; будущее покажет, так ли это произошло.

Во всяком случае, он немедленно приступил к делу. Прежде всего, не надо было торопиться, так как выгода в столкновении всегда на стороне первого, делающего выстрел. Он осмотрел курки ружей и револьверов и начал спускаться вместе с Тартелеттом по левому берегу речки.

Все дремало вокруг нее. Птицы перелетали с одного берега на другой и носились друг за другом, не обнаруживая никакого беспокойства. {678}

Годфрей шел впереди, а его спутник следовал сзади и, видимо, выбивался из сил. Так оба незаметно добрались через лес до берега моря. Здесь они были скрыты кустарниковой порослью со стороны реки и высокой травой с другой стороны, но, конечно, ни от стрелы, ни от камня не были застрахованы и потому двигались с крайней осмотрительностью.

Тартелетт, несмотря на предостережения Годфрея, был очень неловок и два или три раза спотыкался о корни деревьев. Годфрей уже сожалел, что взял его, и боялся, как бы он не ухудшил положение. Тартелетт был совершенно бесполезен и сделал бы, пожалуй, лучше, если бы остался в Уильтри или спрятался в лесу. Но теперь было поздно об этом думать.

Прошел час, и их отделяла от Уильтри миля, только одна миля — так медленно они двигались среди кустарника; но ни тот, ни другой пока не замечали ничего подозрительного.

Годфрей остановился и окинул взглядом прерию на правом и на левом берегу речки. Она текла среди пустынных открытых берегов. Вдали, ярдах в ста, виднелись деревья.

Нигде никаких признаков, никаких следов дикарей. Конечно, надо было принять во внимание и то, что дикари, зная теперь о присутствии людей на острове, сами, вероятно, были так же осторожны, как Годфрей. И, может быть, они поднимались по речке в то время, как Годфрей спускался по ее берегам. Кроме того, они могли скрываться в засаде среди высоких мастиковых и миртовых кустарников, могли также бродить по окрестностям.

И странная, но весьма естественная вещь: продвигаясь мало-помалу вперед, Тартелетт освобождался от своего страха и даже начинал свысока отзываться об этих „смешных людоедах”. Годфрей, наоборот, беспокоился все более и более и, перейдя с открытого места в лесок, удвоил предосторожность.

Прошел еще час. Берега снова обнажились. Их покрывали только небольшие заросли кустарника. Сильный ветер качал траву и указывал на близость моря. Из предосторожности Годфрей лег на землю, чтобы продвигаться ползком. Это же он велел сделать Тартелетту.

— Дикарей уже нет! Людоеды ушли,— ответил профессор. {679}

— Они здесь,— тихо и решительно сказал Годфрей,— они должны быть здесь... Ложитесь на живот! Тартелетт, ложитесь! Будьте готовы спустить курок, но не стреляйте без моего знака.

В тоне Годфрея было что-то до такой степени решительное, что ноги профессора подогнулись сами собой, и он оказался в требуемой „позиции”.

В самом деле, Годфрей имел причины говорить с такой настойчивостью.

С места, занимаемого ими, не было видно ни берега моря, ни устья речки, так как шагах в ста взор упирался в возвышенность. Но над этим ограниченным горизонтом поднимался прямо вверх из-за холмов густой столб дыма.

Лежа на траве, Годфрей положил палец на курок ружья и ждал.

„Этот дым,— говорил он самому себе,— такой же, какой я уже видел два раза. Должен ли я заключить, что туземцы приставали уже к острову на севере и на юге, что они тогда зажигали костры? Но нет, это невозможно, так как не оказалось после осмотра ни пепла, ни углей. На этот раз, однако же, я знаю, что нужно делать!”

И, двигаясь ползком вместе с Тартелеттом, он добрался до возвышенности, около которой река делала поворот. Оттуда была видна вся часть морского берега, примыкавшая к устью речки. Он едва удержался от крика и опустил руку на плечо профессора, давая ему понять, чтобы он не делал ни малейшего движения. Дальше идти не было надобности. И теперь было видно все, что нужно...

На берегу, среди камней, горел большой костер, выделяя черные клубы дыма. Вокруг него ходили туземцы, подбрасывая топливо, которое лежало кучей отдельно. У большого камня качалась привязанная к нему пирога.

Годфрей различал простым глазом все, что делалось на берегу, так как до костра не было и двухсот шагов. Он даже слышал потрескивание огня. Сейчас же ему стало ясно, что засады сзади не могло быть, что все черные, сосчитанные им в прао, были сейчас в этом месте. {680}

Десять из них были заняты поддержанием огня и забиваньем кольев для вертела, как обычно это делают полинезийцы. Одиннадцатый, казавшийся начальником, прогуливался по отмели и часто смотрел вовнутрь острова, точно опасаясь нападения. На плечах его Годфрей заметил свой красный флаг, ставший украшением дикаря.

Двенадцатый же, крепко привязанный к столбу, лежал на земле.

Годфрей сразу понял, какая участь ожидала несчастного. Вертел и огонь, конечно, предназначались для того, чтобы его на них изжарить... Тартелетт не ошибался, когда накануне называл этих людей людоедами.

Надо было согласиться и с другими его словами, что приключения всех Робинзонов, настоящих или воображаемых, походили все одно на другие. Годфрей и он оказались, в самом деле, в том же положении, как и герой Даниэля Дефо, когда на его остров приехали дикари. Оба они должны были присутствовать при такой же сцене каннибализма.

Годфрей решил вести себя так же, как герои романа, и не допустить зарезать пленника, которого ждали желудки людоедов! Он был вооружен! Два ружья — это четыре выстрела, два револьвера — двенадцать выстрелов,— это могло подействовать на одиннадцать злодеев; может быть даже, чтобы напугать их, достаточно будет одного выстрела; придя к такому решению, он стал хладнокровно выжидать удобного момента, чтобы вмешаться в дело. Ему не пришлось долго ждать.

В самом деле, не прошло и двадцати минут, как начальник приблизился к огню; потом туземцам, ждавшим его приказаний, он показал на пленника. Годфрей поднялся. Поднялся и Тартелетт, сам не зная почему. Он даже не понимал, что хочет сделать его спутник, ничего не говоривший ему о своих намерениях.

Годфрей представлял себе, что среди дикарей произойдет при его появлении какое-нибудь движение, что они или побегут к пироге, или бросятся к нему.

И, однако, не произошло ни того, ни другого. Казалось даже, его не заметили; в эту минуту начальник сделал выразительный жест... Трое из дикарей направились к пленнику и, развязав его, повели к огню. Это был еще молодой человек, очевидно решившийся, ввиду близости смерти, дорого продать {681} свою жизнь. Он начал отталкивать державших его туземцев; но скоро его повалили на землю, и в то же время начальник подбежал к нему с каменным топором, намереваясь проломить ему голову.

Годфрей испустил крик и выстрелил. Пуля просвистела в воздухе и, казалось, поразила насмерть начальника, так как последний упал навзничь.

При звуке выстрела дикари остановились в изумлении, точно услышав удар грома. При виде Годфрея державшие пленника выпустили его в тот же момент, и несчастный бросился бежать к тому месту, откуда явился его неожиданный освободитель.

И в то же время раздался второй выстрел, сделанный Тартелеттом; он стрелял с крепко закрытыми глазами, и прикладом ружья его сильно ударило по правой щеке, но — такова сила случая — после выстрела еще один дикарь упал рядом со своим начальником.

Для дикарей это было полное поражение. Может быть, они предположили, что на них нападают многочисленные толпы туземцев, и побоялись вступить с ними в борьбу. Может быть, их напугал вид белых людей, имевших молнию у себя в кармане, но только, захватив раненых, дикари бросились к своей прао, на которой и стали грести изо всех сил и развернули парус. Затем быстро обогнули Флаг-Пункт.

Годфрей их не преследовал. К чему убивать еще людей, когда пленник был спасен, а дикари обращены в бегство. Все это, однако, сопровождалось такими обстоятельствами, что едва ли бы у людоедов хватило смелости еще раз вернуться на остров Фина.

Итак, все окончилось наилучшим образом. Оставалось только радоваться победе, в которой Тартелетт приписывал себе большую часть.

В это время пленник добежал до своего спасителя. Одно мгновение он колебался в страхе перед этими высшими существами; но почти сразу же двинулся вперед и, приблизившись к белым людям, опустился перед ними на колени; затем взял ногу Годфрея в свои руки и поставил ее себе на голову в знак того, что он становится его рабом.

Можно было подумать, что этот уроженец Полинезии также читал „Робинзона Крузо”.

ГЛАВА XVIII

Описывается моральное и физическое воспитание уроженца Полинезии.

Годфрей поднял несчастного, лежавшего у его ног, и поглядел ему в лицо. Этому человеку было лет тридцать пять, и его голое тело покрывала только тряпка на пояснице. По чертам, так же как по форме головы, он напоминал тип африканского негра. Его невозможно было бы спутать с жалкими выродками Полинезии, приближавшимися своими приплюснутым черепом и длинными руками к обезьянам.

Бывали случаи, что суданский или абиссинский негр попадал в руки туземцев Полинезийских островов, и потому легко могло оказаться, что этот негр говорил на английском или каком-нибудь другом европейском языке, известном Годфрею. Но скоро стало ясно, что несчастный говорит на каком-то совершенно непонятном наречии, вероятно на языке туземцев, к которым он должен был попасть в раннем возрасте.

Сначала Годфрей заговорил с ним по-английски, но, увы, это было напрасно — он не получил от дикаря никакого ответа. Тогда он постарался дать понять ему знаками, что хочет знать его имя.

После нескольких таких попыток негр, с умным и открытым выражением лица, произнес одно слово:

— Карефиноту! — воскликнул Тартелетт.— Но поглядите, что за имя? Я, по крайней мере, буду называть его Пятницей, так как сегодня пятница, как это было на острове Робинзона. Возможно ли иметь имя Карефиноту?

— Если это его имя, почему он не может сохранить его? — спросил Годфрей.

Он почувствовал в то же время прикосновение чьей-то руки к своей груди и увидел физиономию черного, точно спрашивающего, как его зовут.

Черный попытался произнести это имя, и хотя Годфрей повторил его несколько раз, но ясно его воспроизвести он все же не мог.

Когда профессор с любезной улыбкой сказал ему свое имя, тот повторил совершенно отчетливо: „Тартелетт”. {683}

Очевидно, конструкция слова соответствовала устройству его голосовых связок.

Профессор казался крайне польщенным. Да и было отчего!

Между тем Годфрей, желая использовать для себя понятливость черного, знаками объяснил ему, что он желает знать название острова. Он показал рукой на лес, прерии, холмы, потом обвел берег моря и горизонт и, наконец, вопросительно поглядел на него.

Карефиноту, не вполне понимая, очевидно, в чем дело, сделал тот же жест, что и Годфрей, и обернулся, окидывая взглядом все окружающее пространство.

— Арнека? — повторил Годфрей, топая ногой по земле, чтобы лучше выразить свои желания.

Но это ничего не говорило Годфрею, не указывало ни на географическое название острова, ни на положение его в Тихом океане. Из географии ему не было известно подобного названия, и, вероятно, это было туземное название, незнакомое картографам.

Между тем Карефиноту продолжал осматривать обоих белых, переводя взгляд с одного на другого и точно устанавливая разницу между ними. Его губы улыбались, обнаруживая ряд великолепных белых зубов, на которые Тартелетт глядел не без страха.

— Пусть изломается сама собой моя скрипка,— воскликнул он,— если эти зубы никогда не едали человеческого мяса.

— Во всяком случае, Тартелетт,— ответил Годфрей,— наш новый товарищ не походит более на человека, которого можно изжарить и съесть. Это самое главное.

Особенно привлекало внимание Карефиноту оружие Годфрея и Тартелетта, ружья и револьверы, заткнутые за пояс.

Очевидно, дикарь никогда не видал огнестрельного оружия и, может быть, даже не знал, что его освободила одна из этих железных трубок, выбросившая из себя молнию. Годфрей решил дать ему представление о могуществе белых. Он зарядил ружье и показал Карефиноту на красную куропатку, летевшую {684} над прерией шагах в пятидесяти; затем быстро прицелился и выстрелил: птица упала. При звуке выстрела негр сделал отчаянный прыжок, который Тартелетт оценил по-своему с хореографической точки зрения. Оправившись от страха, он быстро, как собака, подбежал к птице, тащившейся по траве с перешибленным крылом, и принес ее своему господину, радостный и изумленный.

Тартелетту захотелось показать, что Великий Дух и его одарил молниеносной силой. Заметив на ветке спокойно сидящего близ ручья рыболова, он прицелился в него.

— Нет,— остановил его Годфрей.— Не стреляйте, Тартелетт.

— Подумайте только. Если, по несчастью, вы не попадете в эту птицу, сколько мы потеряем в глазах этого негра.

— А почему бы я не попал в нее,— с удивлением ответил Тартелетт.— Не я ли во время сражения в ста шагах, стреляя первый раз в жизни, попал прямо в грудь одного из людоедов?

— Вы в него попали, это несомненно, потому что он упал, но послушайте меня, Тартелетт, в наших общих интересах не испытывайте два раза судьбы.

Профессор хотя и с некоторой досадой, но покорился; он положил ружье на плечо, и оба вместе с Карефиноту возвратились к Уильтри.

Жилище, устроенное внутри секвойи, вызвало новое удивление дикаря. Прежде всего ему пришлось объяснять и показывать употребление разных орудий и домашней утвари. По-видимому, Карефиноту жил среди дикарей, стоящих на самой низкой ступени развития, так как даже железо, казалось, ему было неизвестно. Когда поставили котел на угли, он хотел его снять, думая, что он сгорит, чем вызвал большое неудовольствие Тартелетта, занятого приготовлением бульона. Когда ему показали его изображение в зеркале, он был вне себя от удивления и вертел его и так и сяк, думая, нет ли на другой стороне его собственной персоны.

— Он едва ли заслуживает названия обезьяны, этот цыган,— воскликнул профессор с презрительной миной. {685}

— Нет, Тартелетт, он выше обезьяны,— заметил Годфрей,— он смотрит на оборотную сторону зеркала, следовательно, рассуждает, а обезьяна на это не способна.

— Хорошо, я согласен и на это, пусть он не обезьяна,— возразил Тартелетт, покачивая головой с сомнением,— но все-таки будет ли для нас подобное существо полезным в каком-нибудь отношении?

Между тем перед негром поставили разные кушанья: суп из агути, куропатку, убитую Годфреем, баранину с камасами и ямпфой,— и он, понюхав их предварительно и попробовав, стал ожесточенно утолять свой голод.

— Кажется, бедный малый обладает хорошим аппетитом,— заметил Годфрей.

— Да,— заметил Тартелетт,— и надо присматривать за ним, так как его каннибальские инстинкты легко могут проявиться.

— Успокойтесь, Тартелетт, мы заставим его забыть вкус человеческого мяса, если он его едал когда-нибудь...

— Не знаю,— ответил профессор,— если кто хоть раз отведал человеческого мяса...

Карефиноту слушал с необыкновенным вниманием разговор двух собеседников, и его умные глаза блестели от удовольствия. Вероятно, он захотел понять предмет разговора, так как вдруг сам заговорил с необыкновенной плавностью, произнося ряд лишенных смысла звукоподражательных слов, кричащих междометий с преобладанием в них звуков „а” или „у”, как в большей части полинезийских наречий.

Годфрей размышлял. Как бы то ни было, этот негр, неожиданно спасенный им от смерти, делался новым товарищем и, вероятно, будет честным и преданным работником. Он был силен, ловок, деятелен, никакая работа его не пугала, он обнаруживал настоящую склонность к подражанию всему, что видел, и на этом Годфрей решил основать его воспитание. Уход за скотом, сбор корней и плодов, убой баранов или агути для обеда, приготовление сидра из диких яблок манзаниллы — все это он научился делать и старательно делал, после того как ему показали.

Что бы ни думал Тартелетт, Годфрей относился к {686} дикарю без всякого недоверия и, казалось, имел на это полное право.

Беспокоился он только о том, как бы не возвратились людоеды, которым теперь известно местоположение острова.

С первого же дня для Карефиноту была устроена особая постель в Уильтри; но по большей части, если не шел дождь, он предпочитал спать на открытом воздухе, в дупле какого-нибудь дерева; он точно охранял жилище.

В течение следующих двух недель Карефиноту несколько раз сопровождал Годфрея на охоту.

Его главным удовольствием было глядеть, как падают мертвыми птицы, убитые на далеком расстоянии; при этом он нес службу собаки, и его рвение не останавливало никакое препятствие: ни загородки, ни кусты, ни ручьи.

Постепенно Годфрей привязался к негру. К одному только Карефиноту оказывался абсолютно неспособным — к изучению английского языка. Годфрей и особенно профессор Тартелетт усиленно старались научить его нескольким наиболее употребительным словам, но он совершенно не мог их произнести.

Так проходило время. Настоящее было сносно, а в будущем не угрожала никакая непосредственная опасность, и однако же Годфрей постоянно думал, как бы покинуть остров и вернуться на родину. Не проходило дня, чтобы он не вспомнил о дяде Уилле и о своей невесте. И не без некоторого страха он видел приближение холодного времени года, которое между ним и его друзьями должно было воздвигнуть еще более непреодолимое препятствие.

27 сентября произошло новое обстоятельство, благодаря которому Годфрей и его спутники смогли сделать новый запас пищи, но оно потребовало от них большого труда.

В тот день Годфрей и Карефиноту были заняты собиранием моллюсков на выступе бухты Дрима, и вдруг заметили, что прилив тихо толкал к берегу множество маленьких плавучих островков. Это был целый архипелаг, над поверхностью которого носились морские ястребы — птицы с очень большими крыльями. Что такое представляла эта масса, то поднимавшаяся, то опускавшаяся на волнах? {687}

Годфрей не знал, что и думать; вдруг Карефиноту бросился на землю, животом вниз, потом, подбирая голову в плечи и двигая руками и ногами, он начал воспроизводить движения медленно ползущего животного.

Годфрей глядел на него, сначала не понимая, потом сразу одна мысль ему пришла в голову.

Карефиноту не ошибался. Это были черепахи, плывшие по поверхности воды в необычайном множестве, на пространстве, по крайней мере, квадратной мили. Саженях в ста от берега часть их погрузилась в воду, и ястребы, потеряв точку опоры, поднялись на воздух, описывая круги.

Но штук сто пресмыкающихся были выброшены волной на берег.

Годфрей и негр быстро побежали по отмели к этой морской дичи, из которых каждая была три-четыре фута в диаметре. Чтобы не дать им вернуться в море, был только один способ — перевернуть их на спину, что и начали делать Годфрей и Карефиноту.

Следующие за этим дни были посвящены уборке добычи. Мясо черепахи, великолепное на вкус, можно сохранять и в сыром, и в законсервированном виде. На зиму Годфрей большую часть его посолил, но некоторое время к столу имелся всегда черепаший бульон, которого хватало не на одного только Тар-телетта.

Кроме этого случая, их жизнь текла однообразно, и ежедневно, в одни и те же часы, производились одни и те же работы. Но не без страха думал Годфрей о том, что при наступлении зимы жизнь станет, пожалуй, еще тяжелее.

В ожидании ее он продолжал осматривать остров Фина, и почти все свободное от работы время охотился. Часто его сопровождал Карефиноту, а Тартелетт почти все время оставался дома, так как не был хорошим охотником; впрочем, он сделал мастерски свой первый выстрел.

Во время одной экскурсии Годфрея произошло обстоятельство, серьезно обеспокоившее хозяев Уильтри насчет будущего.

Годфрей охотился в большом лесу, покрывавшем {688} подножья главного гребня острова. С самого утра они встретили всего двух или трех антилоп, мелькавших в глубине чащи на таком далеком расстоянии, что стрелять в них нечего было и думать.

За мелкой дичью Годфрей не гонялся: убивать с единственной целью убивать не входило в его планы; очевидно, приходилось возвращаться домой с пустыми руками. Антилопы же его привлекали не мясом, а кожами, которым он рассчитывал найти полезное употребление.

Было около трех часов пополудни. После завтрака, устроенного в лесу, охота не стала удачнее, и спутники решили возвратиться домой, чтобы прийти в Уильтри к обеду. Они уже пересекали опушку леса, как вдруг Карефиноту быстро обернулся, схватил Годфрея за плечи и потащил его за собой с такой силой, что тот и не думал сопротивляться. Пробежав шагов двадцать, Годфрей смог остановиться, отдышаться и вопросительно поглядел на Карефиноту.

Негр с испуганным видом показал ему рукой на животное, неподвижно стоявшее шагах в пятидесяти. Это был бурый медведь; он схватился лапами за ствол дерева и качал головой сверху вниз, точно собираясь броситься на охотников.

Годфрей, не рассуждая, поднял ружье и выстрелил; это произошло так быстро, что Карефиноту не успел его удержать.

Весьма вероятно, что пуля попала в животное, но было ли оно убито, неизвестно; во всяком случае, оно раскрыло лапы и упало к подножью дерева.

Медлить нельзя было ни минуты. Борьба с этим страшным животным крайне опасна. В лесах Калифорнии лучшие охотники рискуют своей жизнью при встрече с бурым медведем.

Поэтому негр сейчас же схватил Годфрея за руку и потащил к Уильтри, а Годфрей без сопротивления последовал за ним, видя, что осторожность в данном случае необходима.

ГЛАВА ХIX

Положение, и без того уже весьма серьезное, осложняется все более и более.

Присутствие на острове страшного зверя заставило призадуматься людей, брошенных сюда судьбой.

Годфрей не счел возможным скрывать бывшее с ним происшествие от Тартелетта, и весьма возможно, что поступил неблагоразумно.

— Медведь! — воскликнул профессор, смотря вокруг такими испуганными глазами, точно стая медведей уже окружила Уильтри.— Почему медведь? До сих пор их не было на нашем острове? Если нашелся один, может быть, найдется и несколько, и, может быть, даже много других диких зверей: ягуаров, пантер, тигров, гиен, львов!

В воображении Тартелетта остров Фина представился целым зверинцем со зверями, вырвавшимися из клеток.

Годфрей ему возразил, что не надо ничего преувеличивать. Пока он видел только одного медведя. Почему раньше ему не попадался ни один из этих зверей — трудно было объяснить, и, должно быть, было вовсе необъяснимо. Во всяком случае, из этого нельзя еще заключать, что остров наполнен всевозможными хищными зверями, находящимися в лесах и прериях. Но, тем не менее, благоразумие требовало быть осторожнее и не выходить без оружия.

Несчастный Тартелетт! С этого дня его существование превратилось в вечное беспокойство и отчаяние, в ряд волнений и бессмысленных ужасов, к которым всегда присоединялась еще тоска по родине.

— Нет,— повторял он,— нет! Здесь есть еще звери... с меня довольно, я требую, чтобы меня отправили домой.

Теперь Годфрей и его сотоварищи стали еще осторожнее. Зверь мог появиться не только со стороны берега и прерии, но и из группы самих секвой. Это требовало принятия самых серьезных мер на случай внезапного нападения.

Прежде всего они укрепили дверь для того, чтобы она могла вьщержать удары когтей зверя. Для скота {690} Годфрей хотел устроить хлев, где бы, по крайней мере, ночью он был в безопасности, но это было не так легко сделать, и пришлось ограничиться простой оградой из ветвей около Уильтри. В ней был помещен весь домашний скот, но она была недостаточно высока и прочна для того, чтобы медведь или гиена не могли через нее перелезть или просто повалить ее.

Карефиноту дежурил по ночам около Уильтри, хоть его и уговаривали этого не делать, и потому Годфрей полагал, что неожиданное нападение зверя будет как бы то ни было предупреждено. Охраняя Уильтри, Карефиноту подвергался несомненной опасности, но он сознавал, что оказывает этим услугу своим освободителям и неуклонно бодрствовал для общей пользы, несмотря на все отговоры Годфрея.

Прошла целая неделя, а страшные гости все еще ни разу не посетили окрестностей Уильтри. Годфрей теперь не уходил далеко от дерева без особой нужды. За баранами, козами и агути, пасшимися на соседнем лугу, был учрежден строгий надзор, и чаще всего обязанности пастуха исполнял Карефиноту. За поясом его всегда был заткнут охотничий нож, а в правой руке топор; ружья он с собой не брал, так как до сих пор не научился с ним обращаться, но и со своим оружием сильный негр не поколебался бы броситься на тигра или на еще более страшное животное.

Между тем не появлялся ни медведь, ни кто другой из его родичей, и Годфрей начал успокаиваться; мало-помалу он возобновил свои экскурсии и стал ходить на охоту, но не очень далеко в глубь острова. Иногда сопутствовал ему и негр, и тогда Тартелетт запирался в Уильтри; он ни за что не рискнул бы выйти оттуда в это время, даже если бы нужно было дать кому-нибудь урок танцев.

В другие разы, когда Годфрей уходил один и профессор оставался в компании с Карефиноту, он занимался, и с большой настойчивостью, его воспитанием.

Да, Тартелетт сначала решил научить его самым употребительным английским словам, однако голосовой аппарат негра был очень плохо приспособлен для такого рода произношения. {691}

— Хорошо,— решил Тартелетт,— если я не могу быть его учителем, то буду учеником.

Напрасно Годфрей говорил ему, что это знание не принесет ему большой пользы; но он не отказывался от своей идеи.

Его занимала мысль назвать Карефиноту на его языке те предметы, которые он теперь должен был показывать ему рукой.

Тартелетт оказался способным учеником и через пятнадцать дней знал уже пятнадцать слов. Он знал, что Карефиноту называл огонь —- „бирси”, небо — „араду”, море — „мервира”, дерево — „дура” и прочее. Он торжествовал по этому поводу так, как будто бы получил первый приз по полинезийским наречиям на большом состязании.

В благодарность за это он решил научить своего учителя хорошим манерам и настоящим правилам европейской хореографии.

Но, ввиду того что это сокращало время, он и сам по воскресеньям, когда не было работы, охотно присутствовал на уроках знаменитого профессора Тарте-летта из Сан-Франциско.

Да и в самом деле, стоило поглядеть, как несчастный Карефиноту истекал потом и кровью, изгибаясь на танцевальных экзерцициях, и послушно старался исполнять все требуемое; но разве можно было бы сделать Вестриса или Сен-Леона из дикаря с его неуклюжими плечами, выдающимся животом и с вывернутыми внутрь коленями и ногами?

Профессор доходил с ним до неистовства, а Карефиноту прилежно старался, хотя и страдал. Трудно вообразить, сколько он претерпел за это время; чего стоило для него только вставать в первую позицию! А когда пришлось перейти ко второй, потом к третьей, это было уже нечто невообразимое.

— Гляди на меня, тупица,— кричал Тартелетт, преподававший свои уроки наглядно.— Ноги врозь! Еще более врозь! Носок этой к пятке той! Раскрой колени, каналья! Убери плечи, дубина! Голову прямо... Руки округлить...

— Вы требуете от него невозможного,— говорил Годфрей. {692}

— Все возможно для умного человека,— возражал неизменно Тартелетт.

— Но его телосложение не приспособлено к этому.

— Отлично, оно приспособится, его телосложение. Нужно, чтобы оно приспособилось, и потом этот дикарь сам будет благодарить меня за то, что я его научил, как нужно входить в салон.

— Но ему никогда ведь не представится, Тартелетт, случая входить в салон!

— Кто знает, Годфрей? — возражал профессор, поднимаясь на носках.— Будущее чревато последствиями.

Это было последнее слово Тартелетта во всех разговорах. Затем профессор брал свою карманную скрипку и смычок и начинал наигрывать короткие и пронзительные мелодии, приводившие в восторг Ка-рефиноту.

Последний проделывал при этом необыкновенные прыжки и ужимки, вопреки всем правилам хореографии и без каких-либо побуждений со стороны.

Глядя на неистовство этого дитяти Полинезии и философствуя, Тартелетт спрашивал себя, не были ли эти слишком энергичные па более всего свойственны человеческому роду, хотя они и не согласовывались со всеми правилами искусства.

Но оставим профессора танцев и хороших манер предаваться философским размышлениям и возвратимся к более практическим и важным вопросам.

Во время своих последних экскурсий, когда Годфрей один или с Карефиноту бродил по лесу и лугу, он ни разу не встречал никаких других зверей и даже не видал их следов. Берега речки, к которой они должны бы были ходить на водопой, не сохраняли никаких отпечатков от ног. По ночам тишина не нарушалась ни разу каким-нибудь подозрительным воем или рычаньем, и скот, по-прежнему, был совершенно спокоен.

— Это непонятно,— говорил себе иногда Годфрей,— ведь ни я, ни Карефиноту не могли ошибиться. Он мне показал медведя, а я в него стрелял. Если предположить, что я его убил, то неужели этот медведь был единственным представителем стопоходящих на острове?

Это было совершенно необъяснимо. Да притом, {693} если медведь был убит, его тело должно бы было оставаться на прежнем месте, однако же там его не оказалось. Животное могло, конечно, добраться до какой-нибудь отдаленной берлоги и там умереть смертельно раненное. Но тогда у подножья дерева должны были быть следы крови, а их тоже не было.

„Во всяком случае,— думал Годфрей,— необходимо поступать осторожнее”.

Почти с первых дней ноября началось холодное время года. Дожди, уже холодные, лили целыми часами и позднее, вероятно, должны были перейти в настоящие ливни, не прекращающиеся по неделям; ливни вообще характеризуют период зимних дождей на этой параллели. Ввиду наступления такого времени, Годфрею пришлось устраивать очаг внутри Уильтри, чтобы было чем согревать жилище зимою и готовить обед в безопасности от ливней и ветров.

Местом для очага он выбрал один угол комнаты, среди больших плоских и высоких камней. Главный вопрос был в том, как выпустить дым. Можно было бы дать ему выход по длинному дуплу внутри секвойи, но это казалось непрактичным.

Наконец Годфрею пришла мысль употребить в качестве дымовой трубы длинный толстый бамбук, росший в некоторых местах на берегах речки.

В этой работе ему усердно помогал Карефиноту, понявший после некоторых усилий со стороны Годф-рея, что ему нужно. Милях в двух от Уильтри рос бамбук, и туда-то они вдвоем и направились, чтобы выбрать наиболее толстые экземпляры. В устройстве очага Карефиноту тоже принял большое участие: камни были разложены на земле против двери; бамбук очистили от сердцевины, и отдельные трубки его, вложенные друг в другу, образовали довольно длинную дымовую трубу, приделанную к отверстию в коре секвойи.

Такой очаг был вполне достаточен и требовал только присмотра, чтобы не загорелся бамбук.

Огонь скоро весело запылал в Уильтри и доставил удовольствие Годфрею тем, что от него не было дыма.

И это было очень хорошо, что он сделал очаг, и еще лучше, что он сделал его скоро, так как с 3 по 10 ноября дождь, ке прекращаясь, лил потоками. На воздухе держать огонь уже стало невозможно; Годфрей {694} со своими товарищами проводили дома эти печальные дни и выходили только для присмотра за скотом и курами.

И вдруг в это время оказалось, что вышел весь запас камасов, заменявших им хлеб. Так как отсутствие их давало себя основательно чувствовать, то Годфрей 10 ноября заявил Тартелетту, что с наступлением более сносной погоды он и Карефиноту отправятся за камасами. Тартелетт, у которого не было охоты прогуливаться по мокрой траве на протяжении двух миль, согласился караулить дом.

Вечером в этот день тучи, нагнанные западным ветром с первых дней месяца, немного разошлись, дождь постепенно прекратился и в сумерках проглянуло солнце; все обещало, что следующий день будет лучше и можно будет им воспользоваться для экскурсии.

— Завтра,— сказал Годфрей,— я вместе с Карефиноту отправлюсь в путь с самого утра.

Когда прошел вечер, на небе разошелся туман и заблистали звезды, Карефиноту тотчас же после ужина отправился на свой пост, оставленный им на время дождливых ночей. Напрасно Годфрей убеждал его остаться в тепле, говоря ему, что такой бдительности вовсе и не требуется; так как до сих пор никакой зверь не обнаруживал своего присутствия, но он продолжал упорствовать, несмотря ни на что.

На другой день дождя не было, как и предполагал Годфрей, и, когда он выходил из Уильтри около семи часов, первые лучи солнца слегка золотили густые вершины секвойи.

Карефиноту был по-прежнему на своем посту. Он простоял здесь всю ночь и теперь поджидал Годфрея. Оба были вооружены и имели по большому мешку. Простившись с Тартелеттом, они направились к речке и стали продвигаться по ее левому берегу к камасовому кустарнику, куда и прибыли через час без всяких инцидентов. В течение приблизительно трех часов Годфрей и Карефиноту рвали корни и укладывали в мешки, собрали их очень много и только около одиннадцати часов двинулись в обратный путь. Они шли рядом друг с другом и переглядывались, так как разговаривать не могли. {695}

Наконец, вот и то место, где река делает поворот; деревья, покрывавшие здесь берега, свешивались над водой, образуя естественный полог. Вдруг Годфрей остановился.

На этот раз он первый показал Карефиноту неподвижно сидящее у подножия дерева животное. Глаза его испускали странный свет.

Он не ошибался. Это был в самом деле большой тигр; изогнувшись в дугу, он охватывал когтями ствол дерева и готовился броситься вперед.

В мгновение ока Годфрей бросил на землю свой мешок, прицелился и выстрелил.

На этот раз результат был вне всякого сомнения, так как тигр, раненный пулей, сделал скачок назад. Но неизвестно, была ли рана смертельной и не мог ли тигр вернуться, еще более раздраженный болью.

Годфрей поднял ружье и был готов стрелять во второй раз.

Вдруг Карефиноту, прежде чем его могли удержать, прыгнул с ножом в руке вслед за тигром.

Напрасно Годфрей кричал ему, чтобы он остановился, вернулся назад... Негр ничего не слышал или не хотел слышать, поглощенный мыслью добить зверя, хотя бы и с риском для жизни.

Годфрей бросился за Карефиноту и, добежав до берега, увидал его держащим зверя за горло, в ужасной борьбе с ним. Но вот Карефиноту нанес тигру страшный удар в сердце, и тигр скатился в воду; волны подхватили его и понесли с необычной стремительностью. Одно мгновенье труп плыл по поверхности, а затем был унесен в море.

Медведь! Тигр! Не могло быть никаких сомнений, что на острове водились страшные звери.

Между тем Годфрей увидел, что Карефиноту почти не пострадал от борьбы со зверем и отделался лишь несколькими легкими ссадинами; затем они двинулись в Уильтри, размышляя о случайностях, которые им готовило будущее.

ГЛАВА XX

Тартелетт повторяет на разные лады, что он хочет уежтъ.

Как только Тартелетт узнал, что на острове есть не только медведи, но и тигры, его причитания возобновились по-прежнему. Теперь он уже совершенно не выходил из жилища; он боялся, что, чего доброго, эти звери узнают в конце концов дорогу к Уильтри, и тогда от них нигде не будет спасенья. В припадке своих страхов профессор требовал для защиты от зверей возведения укреплений, каменных стен с эскарпами и контрэскарпами, заграждений и бастионов, которые должны были обеспечить им безопасность. А за невозможностью все это осуществить, желал или, лучше сказать, желал бы уехать.

И в самом деле, условия жизни на острове теперь были уже не те, что прежде. Тогда нужно было бороться с лишениями, бороться за свои насущные потребности; они могли выдержать эту борьбу при благоприятных обстоятельствах; они сумели бы даже противостоять зиме и ее холодам, но защищаться от хищных зверей, ждать каждую минуту их нападения,— это было другое дело, на это у них не хватало средств.

Положение становилось все серьезнее и серьезнее, и в будущем их жизнь могла сделаться невыносимой.

— Но как могло случиться,— беспрестанно спрашивал себя Годфрей,— что за четыре месяца мы не видели ни одного зверя, а теперь в промежутке пятнадцати дней уже повстречались с медведем и тигром.

И хотя, действительно, факт был необъяснимым, но тем не менее оставался реальным фактом, который необходимо было признать.

Годфрей, однако, не падал духом; превратности судьбы только увеличивали его хладнокровие и мужество. И он решил принять безотлагательные меры против зверей, угрожавших его маленькой колонии.

Прежде всего он решил сократить по возможности свои экскурсии по лесу и по берегу, выходить всегда с оружием в руках и только в случаях безусловной необходимости. {697}

— Две встречи обошлись счастливо,— часто говорил Годфрей,— но третья может окончиться очень плохо, и потому не будем рисковать без нужды.

Однако надо было не только сократить экскурсии, но и охранять само жилище, особенно курятник и скот, которые, раз забравшись в них, звери могли совершенно опустошить. И, хотя трудно было возвести укрепления по гениальному плану Тартелетта, однако же Годфрей подумывал, нельзя ли устроить забор, соединив между собою несколько секвой, окружающих Уильтри. Он думал, что такая ограда между деревьями могла бы гарантировать относительную безопасность, по крайней мере, от внезапного нападения.

Сделать ее было возможно — в этом Годфрей убедился при осмотре местности,— но она требовала громадной работы. Окружность загородки должна была быть, по меньшей мере, трехсот футов длиной. Пусть читатель представит себе, сколько деревьев нужно отобрать, срубить и забить в землю, чтобы сделать всю загородку.

Годфрей, однако же, не испугался работы и даже посвятил в свои планы Тартелетта. Тот одобрил их, обещал свое содействие и рассказал об этом Карефиноту; тот так же согласился помогать послушно, как всегда и во всем.

На берегу реки, близ одного ее поворота, приблизительно на расстоянии мили от Уильтри вверх по течению, рос маленький лесок, состоявший из корабельных сосен средней толщины. Из этих деревьев, конечно, они не могли напилить досок, не могли обстругать их, но, забив в землю близко друг от друга, могли устроить довольно прочный забор. К этому-то лесу, 12 ноября, на рассвете направился Годфрей с двумя спутниками; все были хорошо вооружены. Они шли с крайней осторожностью, и Тартелетт, измученный последними волнениями, повторял:

— Все это мне очень не нравится! Ах, как я хотел бы отсюда уехать!

Годфрей ему ничего не отвечал, не спорил с ним о том, что нравится и не нравится, и даже не просил его быть благоразумнее; теперь надо было помогать общему делу руками, а не словами, надо было на время сделаться вьючными животными. {698}

На этой миле, между Уильтри и лесом, им никто не повстречался, хотя они внимательно осматривали прерию от одного края горизонта до другого. Скот, пасшийся на лугу, не выказывал ни малейшего беспокойства. Птицы, как всегда, носились в воздухе.

Придя в лес, путники сейчас же приступили к работе. Прежде всего решено было нарубить столько деревьев, сколько нужно, и тогда уже переносить их к Уильтри, так как работать на месте казалось удобнее.

Карефиноту, научившийся обращаться с пилой и топором, оказал большие услуги делу. Физическая сила позволяла ему работать тогда, когда Годфрей останавливался отдохнуть и когда Тартелетт не мог пошевельнуть пальцем и неподвижно лежал, вытянув руки и ноги.

Надо заметить, однако, что профессору танцев и хороших манер Годфрей дал самую легкую работу, именно очистку дерева от мелких ветвей, но что поделаешь! Если бы даже Тартелетту платили за эту работу по полдоллара в день, он все же не смог бы делать ее всю.

Они работали без перерыва шесть дней, с 12 по 17 ноября. Утром на рассвете приходили, завтракали провизией, захваченной с собою, и возвращались в Уильтри поздно вечером к ужину. Погода в это время не всегда была ясная, и иногда небо закрывали облака. Дождь и солнце сменяли друг друга, но дождь не причинял много вреда, так как они вставали под деревья и ждали, пока он пройдет, а потом опять принимались за прерванную на минуту работу. 18 числа все предназначенные для забора деревья лежали на земле, обрубленные и очищенные от ветвей.

Дикие звери в эти дни не появлялись в окрестностях речки и, может быть, даже совсем исчезли с острова, если предположить, что убитые медведь и тигр были единственными представителями своих пород, хотя такое предположение было совершенно невероятно.

Но, несмотря на это, Годфрей не оставлял своего проекта устроить забор для защиты от дикарей и равным образом от медведей или тигров. Самое трудное было сделано, оставалось только перенести деревья на место.

Мы говорим „самое трудное было сделано”, но {699} переноска тоже была делом нелегким. Для облегчения работы Годфрей решил переплавить лес по реке, сильно прибывшей и сделавшейся более быстрой от дождей. Из деревьев он составил плоты, которые должны были плыть до самых секвой и там остановиться перед мостиком. От мостика же до Уильтри оставалось бы не более двадцати пяти шагов.

Профессор Тартелетт, восстановивший работой свое достоинство, столь скомпрометированное, был крайне доволен успехом дела.

19 числа несколько плотов было отправлено вниз по реке и в тот же день приплыло к мосту, а вечером двадцатого, то есть менее чем через три дня, туда была доставлена и остальная часть порубленного леса.

21 ноября часть бревен была забита в землю между секвойями фута на два в глубину, верхушки их заострены топором и связаны между собой гибкими, но крепкими ветками, что обеспечивало прочность забора.

Видя, как быстро продвигается вперед работа, Годфрей испытывал большое удовольствие и говорил Тартелетту, что скоро они будут уже действительно у себя дома.

— Действительно у себя дома мы будем только на улице Монгомери, в комнатах отеля Кольдерупа,— сухо заметил профессор.

26 ноября три четверти забора было окончено, секвойя, в дупле которой жил Годфрей с товарищами, составляла часть его среди других секвой. Внутри загородки Годфрей подумывал устроить хлев. Еще через три или четыре дня он рассчитывал кончить весь забор и заняться устройством двери. Само собою, она должна была быть как можно прочнее.

Но на следующий день работу прервало одно обстоятельство, столь же необъяснимое, как и многие другие вещи на острове Фина. Постараемся его описать со всеми подробностями.

Около восьми часов утра Корефиноту полез вверх по дуплу секвойи, чтобы законопатить отверстие на случай сильного дождя или ветра, и вдруг, уже будучи снаружи на главном разветвлении дерева, испустил пронзительный крик. Годфрей, занятый устройством забора, поднял голову и увидел, что негр жестами звал его немедленно подняться к нему. Годфрей {700} сообразил, что у Карефиноту должны были быть серьезные причины на это, и сейчас же стал подниматься, захватив подзорную трубу. Скоро он пролез через верхнее отверстие и был на месте разветвления дерева. Карефиноту показал ему рукой на округлый выступ, образуемый островом с северо-востока. Там, густым столбом поднимался с земли дым.

И, наведя подзорную трубу, он увидел, что дело на этот раз было вне всякого сомнения: это был во всяком случае дым, который должен был происходить непременно от какого-нибудь костра, так как был ясно заметен почти за пять миль.

Годфрей повернулся к негру, который и взглядами, и восклицаниями, и всем своим существом выражал крайнее удивление. Но и сам Годфрей был удивлен не менее его.

Далеко в море не было ни корабля, ни баржи туземцев, которые указывали бы на недавнюю высадку их на берег.

— Ну, на этот раз я узнаю, что это за дым! — воскликнул Годфрей.

И он протянул руку на северо-восток, потом опустил вниз, давая понять Карефиноту, что хочет немедленно идти к этому месту. Карефиноту понял и даже больше чем понял, одобрил его движением головы.

„Если там находится человек,— размышлял Годфрей,— я разузнаю, кто он и откуда. А главное, необходимо узнать, почему он скрывается. Он может быть опасен для нас”.

Спустившись с дерева, Годфрей рассказал Тарте-летту все, что видел и что хотел предпринять. Затем предложил ему идти вместе с ними. Но до северного побережья было не меньше десяти миль, а Тартелетт считал свои ноги самой драгоценной частью тела, предназначенной только для благородных упражнений. Поэтому он ответил, что предпочитает остаться в Уильтри.

— Отлично, мы пойдем одни,— сказал Годфрей,— но не ждите нас раньше вечера.

Они захватили с собой немного провизии, чтобы позавтракать во время пути, и простились с профессором, заметившим, что они ничего не найдут и только утомятся без всякой надобности. {701}

Годфрей взял ружье и револьвер, а негр топор и свой любимый охотничий нож; они перешли по мостику через реку и направились по правому ее берегу через прерию.

Место, с которого подымался дым, лежало к востоку от того, куда ходил Годфрей в первый раз; оба быстро шли к нему, с тревогой смотря, не скрываются ли в кустах звери, и боясь, чтобы нападение не застало их врасплох; но нигде никого не было.

В полдень они остановились на несколько минут и позавтракали, а скоро были уже у переднего ряда прибрежных скал. Из-за них по-прежнему поднимался густой дым. Они пошли прямо на него, продвигаясь вперед очень быстро, с крайней осторожностью, чтобы прийти неожиданно и в то же время не подвергнуться какой-нибудь неприятности. Место, над которым поднимался дым, Годфрей заметил очень хорошо,— это был выступ скалы, имевшей странную форму усеченной пирамиды; он ее узнал сразу и показал Карефи-ноту. Пройдя еще около четверти мили, они перелезли через задний ряд скал и находились на отмели, шагах в пятидесяти от скалы. Они побежали туда...

Никого... Но на этот раз не совсем потухший огонь и тлеющие угли были очевидным доказательством костра, разведенного на этом месте.

— Кто-то был здесь! — воскликнул Годфрей.— Был сию минуту... Надо разузнать, кто это!..

Он крикнул, но не получил ответа ниоткуда; Ка-рефиноту испустил оглушительный крик: тоже никаких результатов. Они начали ходить среди скал, исследуя, нет ли где пещеры или грота, в которых бы мог скрываться потерпевший крушение, туземец или дикарь, но все было напрасно, хотя они осмотрели даже самые узкие щели и впадины на берегу. Нигде не было ни жилища, недавнего или старого, ни следов человеческих ног.

— Но, во всяком случае это не дым от горячего источника,— повторял Годфрей.— Это — дым от горящих веток и травы, а сам собою огонь не мог бы загореться.

Но все поиски были напрасны, и около двух часов Годфрей и Карефиноту, обескураженные и встревоженные неудачей, отправились в обратный путь к Уильтри. {702}

Годфрей шел, погруженный в мысли. Ему казалось, что остров находится во власти какой-то тайны. Появление дыма, присутствие зверей, все это было крайне загадочно.

И через час он еще более убедился в своей мысли, когда уже в прерии услышал странный звук, точно сухой шум. В ту же минуту Карефиноту его толкнул, и змея, чуть было не бросившаяся на него, проскользнула в траве.

— Еще змеи, кроме всего прочего,— воскликнул он,— змеи после медведей и тигров!

Да, это была змея, и по шуму, произведенному ею, можно было сказать, что гремучая змея, гигант среди ядовитых змей; преследуя ее, негр отрубил ей голову, и куски ее туловища бились в агонии на окровавленной земле.

Во время остального перехода по прерии, отделяемой от Уильтри ручьем, показывались змеи еще несколько раз, и, по-видимому, остров Фина подвергся целому нападению пресмыкающихся. Он стал казаться Годфрею чем-то вроде древнего Теноса, получившего известность в древнем мире благодаря змеям.

— Вперед, вперед,— крикнул Годфрей Карефиноту, делая ему знак ускорить шаг.

Его волновали печальные предчувствия, и он никак не мог успокоиться.

На мостике его ждала другая неожиданность. Из группы секвой раздавались отчаянные крики и мольбы о помощи, в которых слышался самый настоящий ужас.

— Это Тартелетт! — крикнул Годфрей.— Он в опасности. Скорее... скорее...

Перейдя мост и сделав еще шагов двадцать, они увидели Тартелетта, несущегося со всей скоростью своих ног; за ним с открытой пастью бежал громадный крокодил, появившийся, очевидно, из реки. Несчастный вне себя от страха несся по прямой линии, совершенно потеряв рассудок, вместо того чтобы свернуть направо или налево, и неминуемо должен был быть пойман. Вдруг Тартелетт споткнулся и упал. Все кончено, он погиб...

Годфрей остановился. Перед этой громадной опасностью он все же не потерялся; он хладнокровно поднял ружье, прицелился в глаз крокодила и выстрелил. {703}

Пуля попала в чудовище, которое прыгнуло в сторону и упало без движения на землю.

Карефиноту подбежал к Тартелетту и помог ему подняться; профессор отделался одним страхом. Но каким страхом!

Было шесть часов вечера, и минуту спустя Годфрей и его спутники входили в Уильтри.

Какие горькие размышления приходили им в голову во время ужина! Какие долгие бессонные часы предстояли пришельцам, заброшенным на острове Фина! Очевидно, сама судьба была против них.

Профессор все время повторял одни и те же слова:

ГЛАВА XXI

Совершенно невероятное замечание негра Карефиноту.

Наступало наконец зимнее время, известное своей суровостью в этих широтах, и первые холода давали себя знать. Температура опустилась очень низко, и Годфрей хорошо сделал, что перенес очаг внутрь жилища. Читатель догадывается, конечно, что устройство забора было к этому времени уже закончено, и вход в Уильтри запирался крепкой прочной дверью.

С тех пор до половины декабря, то есть почти шесть недель на острове неистовствовали ураганы и ветры, и далеко уходить от дому было прямо-таки невозможно. Ствол секвойи качался сверху донизу, и с вершины его падали сухие ветки, которые обыкновенно складывались про запас, в качестве топлива. Хозяева Уильтри должны были надеть теплое платье, то есть шерстяные материи, найденные в чемодане; во время экскурсий за камасами они им весьма пригодились, хоть и не были очень хороши, но с этим пришлось примириться волей-неволей. Охота стала невозможной, так как пошел такой снег, точно это была полярная область.

Всякий знает, что Северная Америка благодаря {704} ветрам, дующим с севера, одна из самых холодных стран ”земного шара. Зима в ней продолжается до половины апреля, и с морозами приходится выдерживать настоящую борьбу. И Годфрей подумал, что остров Фина, вероятно, лежит под более высокой широтой, чем он предположил сначала.

Во всяком случае внутренность Уильтри надо было устроить как можно лучше, хотя дождь и холода давали все же себя знать. Между тем пищевые запасы приходили к концу, мясо черепахи почти все съели, и пришлось зарезать несколько голов скота, очень мало размножившегося со времени появления Годф-рея на острове. Таковы были новые события, приводившие всех в грустное настроение.

И вдруг в это время Годфрей заболел сильной лихорадкой и прохворал около двух недель. Карефиноту ухаживал за ним и с помощью лекарств, найденных в чемодане, мало-помалу восстановил его здоровье. Что касается Тартелетта, то он почти ни в чем не оказал ему помощи, так как был совершенно ни к чему не способен.

Но какие воспоминания мучили Годфрея в это время, как он сожалел о прошлом и упрекал себя за положение, созданное им же самим! В лихорадочном бреду он часто звал потерянную навсегда Фину и дядю Уилли, бывшего за сотни миль от него. Он проклинал теперь это существование Робинзона, которое его детской фантазии когда-то представлялось идеалом. Вот теперь он испытал действительность! Но зато он потерял надежду когда-либо вернуться в родной дом.

Так прошел унылый месяц декабрь, и только к концу его начали понемногу восстанавливаться силы Годфрея.

Что касается Тартелетта, то, по особой милости судьбы, он чувствовал себя как нельзя лучше, но постоянно вздыхал и стонал. И как пещера Калипсо после отъезда Одиссея, Уильтри „перестал оглашаться веселыми звуками”, то есть игрой на карманной скрипке, потому что струны ее затвердели от холода.

Годфрей же в это время был озабочен не только присутствием хищных зверей, но также и возможным появлением дикарей. Теперь он знал, что им известно существование острова, и боялся, что забор из деревьев, пожалуй, не защитит его от них. {705}

Но после некоторого размышления он решил, что ветви секвойи были самым надежным убежищем, так как нужно было только защищать входное отверстие, чтобы закрыть туда доступ кому бы то ни было. Поэтому с помощью Карефиноту Годфрей устроил ступеньки по обеим стенкам дупла и соединил их веревкой, сделанной из травы. Таким образом была устроена лестница внутри дерева.

— Ну вот,— сказал Годфрей, когда работа была окончена,— внизу у нас городской дом, а наверху дачный.

— Я бы предпочел и тому, и другому простой погреб на улице Монгомери,— возразил Тартелетт.

Но вот пришло и Рождество, американский „Кристмас”, а потом наступил новый год, начавшийся среди дождя, снега и холода. В будущем, казалось, все давало самые неблагоприятные предзнаменованья.

Вдали от мира путешественники были уже шесть месяцев.

Начало года казалось не очень радостным и точно сулило еще более тягостные испытания.

Снег шел до 18 января. В этот день он прекратился, и Годфрей выпустил стадо на луг для пастьбы.

К концу дня стало очень холодно и сыро. Остров и темные очертания секвой погрузились в глубокий мрак. Годфрей и Карефиноту лежали внутри Уильтри и напрасно старались заснуть. Наконец, Годфрей стал читать Библию при свете пылавшей смолы.

Около десяти часов они услышали отдаленный шум, доносившийся с севера. Он приближался мало-помалу. Скоро им стало слышно, что это давали знать о своем появлении дикие звери; послышался рев тигра и льва, и к нему примешивалось рычание пантеры и гиены.

Годфрей, Тартелетт и негр быстро поднялись на ноги в неописуемом смятении. И надо заметить, что Карефиноту обнаруживал в такой же мере удивление, как и страх.

Так прошло три часа в смертельной тревоге; рычание раздавалось все ближе и ближе, и вдруг сразу прекратилось, можно было подумать, что мимо проходила стая зверей, не знакомых с местностью и случайно миновавших Уильтри.

„Все равно,— думал Годфрей,— всех зверей не {706} перебьешь. Да и вообще теперь мы не в безопасности на острове Фина”.

После полуночи рев возобновился и слышался на более близком расстоянии. Это указывало на приближение зверей к Уильтри.

Но как появились здесь хищные звери? Не приплыли ли они откуда-нибудь на остров Фина? Очевидно, они должны были быть здесь раньше Годфрея, хотя непонятно, почему они так старательно скрывались. Почему Годфрей ни разу их не встречал во время своих экскурсий, при посещении мест, наиболее отдаленных от юга? И в какой таинственной берлоге жили эти львы, тигры, гиены и пантеры? В самом деле, из всех непонятных до сих пор вещей, происходивших на острове, это была самая непонятная.

Карефиноту, казалось, не верил своим ушам и обнаруживал неописуемое удивление. При свете очага можно было заметить, как на его черном лице появлялись странные гримасы. Тартелетт плакал и стонал в своем углу, спрашивая Годфрея, что это такое, но тот не имел никакого желания ему отвечать. Он соображал, какие имеются у них средства избежать страшной опасности, грозящей Уильтри. Раз или два он выходил вместе с Карефиноту наружу посмотреть, крепко ли заперта дверь забора.

Вдруг целое стадо животных бросилось к Уильтри со страшным шумом.

Но это оказались козы, бараны и агути; по-видимому, их напугало рычанье зверей, и они в панике прибежали к Уильтри.

Карефиноту кивнул головой в знак согласия, так как ему не было надобности говорить.

Дверь открыли, и все стадо бросилось внутрь загородки.

Но в эту минуту в проходе мелькнули чьи-то глаза, сверкавшие в глубокой темноте.

Оставив отворенной дверь, Карефиноту подбежал к Годфрею и толкнул его в жилище; затем с быстротой молнии запер дверь. Но, очевидно, три или четыре зверя уже находились внутри забора, так как рев возобновился и скоро к нему примешалось мычанье и блеянье скота. Звери застигли его, как в западне, и, должно быть, терзали когтями. {707}

Годфрей и Карефиноту бросились к окошкам, проделанным в коре секвойи, чтобы видеть, что произошло. Тартелетт в припадке безумного страха схватил ружье и, просунув его наружу, хотел стрелять.

— Нет,— сказал он,— вы наверняка промахнетесь в этой темноте, а у нас не так много зарядов, чтобы можно было тратить их даром. Поэтому подождем рассвета.

Он был прав. Пули могли попасть не только в хищных зверей, но и в их собственных домашних животных —и в последних даже скорее, так как их было больше. Спасти их теперь, казалось, совершенно невозможно, и, пожалуй, даже следовало ими пожертвовать: насытившись, звери могли уйти из-за ограды до рассвета и дать время приготовиться к новому нападению.

Теперь же, вследствие темноты, не следовало выдавать своего присутствия зверям и предохранить, таким образом от их вторжения Уильтри. Но Тартелетт был не способен понять это так же, как и многое другое, и Годфрей должен был взять от него оружие. После этого профессор упал на свою постель и начал проклинать и путешествие, и путешественников, и вообще всех маньяков, которым не сидится дома.

Оба его сотоварища молча стояли у окошек и смотрели в темноту, в которой происходила бойня. Крики коз и баранов замолкали мало-помалу, и, по-видимому, часть скота звери уже загрызли, а другая выбежала за ограду, и, конечно, на прерии ее ожидала еще более скорая смерть. Это была громадная потеря для маленькой колонии, но будущее сейчас мало занимало Годфрея, все его мысли были поглощены теперь настоящим.

Около двух часов ночи бешеный вой на минуту прекратился, но Годфрей и Карефиноту продолжали стоять у окошек; им казалось, что они видят чьи-то большие тени, бродящие в ограде Уильтри. И в то же время раздался шум, точно от чьих-то новых шагов. Должно быть, пришли еще другие звери, привлеченные запахом крови. Они обнюхивали дерево и ходили вокруг него с сердитым рычаньем. Некоторые тени прыгали, как кошки. Очевидно, одного стада им было мало.

Годфрей и его сотоварищи боялись пошевельнуться; {708} сохраняя полное молчание, они надеялись избежать вторжения зверей внутрь дерева.

Но злосчастный поступок Тартелетта открыл зверям их местопребывание и погубил все.

В припадке галлюцинации он схватил револьвер и выстрелил, воображая, что на него бросается тигр. Ни Годфрей, ни Карефиноту не успели ему помешать, и пуля прошла через дверь.

— Несчастный! — воскликнул Годфрей, подбегая к Тартелетту, у которого Карефиноту отобрал тем временем его оружие.

Но было поздно. Они дали знать о себе зверям, и страшное рычанье поднялось со всех сторон. Чьи-то громадные когти царапали снаружи кору секвойи, кто-то тряс дверь, слишком непрочную для того, чтобы долго сопротивляться.

— Надо защищаться,— крикнул Годфрей, вставая с ружьем в руке перед окошком.

Но к его удивлению, и Карефиноту сделал то же самое, то есть взял ружье, наложил себе в карман патронов и встал у другого окошка.

При свете выстрелов Годфрей и Карефиноту увидели своих врагов.

В ограде, воя от бешенства, рыча на все лады, падали под пулями и прыгали львы, тигры, гиены и пантеры, которых было не меньше двадцати. Их рев разносился так далеко, что на него отвечали другие звери; из окрестностей они мало-помалу сходились к Уильтри, и можно было подумать, что на остров выпущен целый зверинец.

Не заботясь о Тартелетте, который был совершенно бесполезен, Годфрей и Карефиноту хладнокровно продолжали стрельбу. Чтобы не терять даром снарядов и не давать промаха, они выжидали появления какой-нибудь тени, а затем стреляли в нее; раздавался вой, показывавший, что пуля попала в цель.

Через четверть часа рев прекратился, потому ли, что звери утомились, или потому, что ждали дня, чтобы продолжить свое нападение.

Несмотря на это, ни Годфрей, ни Карефиноту не уходили со своих мест. Негр стрелял так же хорошо, как и Годфрей, и если им руководил только подражательный инстинкт, то этот инстинкт был прямо-таки поразителен. {709}

Около двух часов рев раздался снова около подножия секвойи, но ни Годфрей, ни Карефиноту не могли из своих окошек видеть зверей и, следовательно, стрелять в них. Опасность была очень велика, и пребывание внутри Уильтри становилось невозможным.

Звери толкали и царапали дверь и угрожали повалить ее на землю в самом скором времени. Годфрей и негр спустились на пол. Дверь тряслась сверху донизу, и уже чье-то теплое дыханье проходило через щели.

Годфрей и Карефиноту попытались упереть в дверь колья, поддерживавшие кровати, и сделать ее более устойчивой под ударами, но это была слабая попытка: звери с яростью бросались на нее, и она трещала под их ударами; они особенно разъярились с тех пор, как пришлось прекратить стрельбу.

Вообще борьба стала невозможной. Если бы звери ворвались внутрь Уильтри в то время, когда там были его обитатели, то и оружие не могло бы их защитить.

Годфрей стоял, скрестив руки, и глядел, как щели в двери делались больше и больше. Он не мог ничего более сделать.

Это была минута слабости; в отчаянии он провел рукой по лбу; но через минуту овладел собой и крикнул:

И он показал рукой на верхнее продолжение дупла, выходившее к вилкообразному разветвлению дерева. Затем он и Карефиноту взяли ружья, револьверы и снаряды и стали искать Тартелетта, чтобы его заставить следовать за собой. Но его нигде не оказалось; следовательно, он был уже наверху, и, вероятно, залез туда в то время, как его товарищи стреляли.

Это было последнее убежище, в котором можно было почувствовать себя в полной безопасности; так как если бы в него полезли тигр или пантера, то стоило только обстрелять выходное отверстие, чтобы не пустить их дальше.

Годфрей и Карефиноту не поднялись и на тридцать футов, как рычанье раздалось внутри секвойи. Очевидно, дверь была сорвана, и, опоздав на несколько минут, они бы неминуемо погибли.

Оба стали подниматься еще скорее и, наконец, достигли отверстия. Вдруг раздался ужасный крик. Это кричал Тартелетт, думавший, что к нему взбирается {710} пантера или тигр. Несчастный профессор висел на тонкой ветке и готов был упасть каждую минуту.

Карефиноту убедил его сойти на главное разветвление секвойи и привязал к дереву своим поясом. Затем Годфрей и Карефиноту расположились над отверстием, чтобы держать его под перекрестным огнем. Прошло несколько минут. Очевидно, что в этих условиях осажденные были в полной безопасности. Годфрей старался разглядеть, что происходило внизу, но ночь была еще очень темна, и это мешало видеть. Он начал прислушиваться. Рычанье не прекращалось, и, по-видимому, звери не хотели уходить.

Вдруг, около четырех часов утра, внизу перед деревом мелькнул яркий свет. Потом засветились окна и дверь, и в то же время из отверстия стал выходить едкий дым.

Он скоро понял, что это такое. Звери, ходя внутри Уильтри, раскидали уголья; предметы в жилище загорелись, а затем воспламенилась и сама высохшая кора дерева. Гигантская секвойя горела в самом основании.

Положение сделалось еще ужаснее, чем прежде. При свете пожара видно было, как звери бродили у подножья Уильтри.

Вдруг раздался страшный взрыв, потрясший до основания весь ствол секвойи; внезапный напор воздуха вырвался из отверстия с силой газов, выходящих из ружейного дула. Это остаток пороха вспыхнул внутри Уильтри. Годфрей и Карефиноту едва удержались на месте, а Тартелетт спасся только тем, что был привязан к дереву. Внизу разбегались прочь от дерева звери, напуганные взрывом, но в то же время, благодаря вспышке пороха, дерево загорелось с еще большей силой, огонь поднимался внутри огромного ствола как в дымовой трубе; громадные языки пламени лизали внутренние стенки дерева и доходили до самого разветвления. Сухая кора лопалась с треском, подобным ружейным выстрелам.

Зарево пожара освещало не только группу секвой, но и все побережье от Флаг-Пункта до южного мыса у бухты Дрим. Огонь распространялся и доходил уже до первых разветвлений секвойи, где находились Годфрей и его спутники.

Неужели им суждено погибнуть в этом огне, против {711} которого они бессильны? Неужели у них остался только один выход — броситься отсюда на землю. Но и в этом случае их ожидала верная смерть!

Годфрей соображал — нет ли еще какого-нибудь выхода; но ничто не приходило ему в голову, а между тем загорались уже нижние ветки, и густой дым затуманил первые проблески дня.

Вдруг раздался ужасный треск: подломившаяся секвойя нагнулась и стала медленно падать. Годфрей и его спутники считали себя уже погибшими. Но при падении Уильтри уперся в ветви соседних деревьев и остался в наклонном положении, образуя с поверхностью земли угол в сорок пять с лишним градусов.

— Девятнадцатое января! — крикнул вдруг чей-то голос, показавшийся Годфрею очень знакомым.

Неужели это сказал Карефиноту? Да, Карефиноту! Это он, не понимавший до сих пор по-английски, говорил на этом языке!

— Ты говоришь? — воскликнул Годфрей, спускаясь к нему по веткам.

— Я говорю,— ответил Карефиноту,— что сегодня должен приехать ваш дядя Уилль и что, если этого не случится, мы погибли.

ГЛАВА XXII

Объясняется все, что казалось до сих пор необъяснимым.

Прежде чем Годфрей успел ответить, вблизи раздались ружейные выстрелы.

И в то же время пошел дождь; это был настоящий ураган, ливень, пошедший в тот самый момент, как пламя начало угрожать деревьям, ближайшим к Уильтри.

Что означали эти новые загадки: Карефиноту, говорящий по-английски, как лондонский англичанин, и называющий его по имени; предстоящий приезд дяди Уилля; потом ружейные выстрелы вблизи Уильтри? Ему начинало казаться, что он сходит с ума, но {712} он не имел времени проверить это обстоятельство, так как из-за деревьев неожиданно вышли несколько человек; это произошло минут через пять после выстрелов.

Внутри Уильтри еще горел огонь, но Годфрей и Карефиноту сейчас же стали спускаться вниз.

И еще не успел Годфрей стать на землю, как чьи-то два голоса, которые он узнал сейчас же, назвали его по имени.

— Дядя Уилль!.. Фина!.. Вы!..— воскликнул Годфрей, совершенно сбитый с толку.

И еще через несколько секунд он обнимал их обоих.

Между тем два матроса, посланные капитаном Тюркоттом, влезли на секвойю и развязали Тартелетта; а затем снесли его вниз со всем подобающим его персоне почтением.

— Остров Фина! — переспросил Уилльям Кольде-руп,— ты хочешь сказать, остров Спенсер. О, это не составило большого труда, так как я его купил еще шесть месяцев тому назад!

— И ты ему дал мое имя, милый Годфрей? — спросила молодая девушка.

— Это новое имя мне нравится, и пусть оно остается за островом,— заметил дядя,— но до сих пор для географов это был остров Спенсер; он находится в трех днях пути от Сан-Франциско, и на него-то я тебя и послал для того, чтобы ты испытал приключения Робинзона.

— О чем вы говорите, дядя? — воскликнул Годфрей.— Увы, если вы говорите правду, то я, конечно, заслужил все это. Но как же тогда кораблекрушение „Дрима”?..

— Придуманное,— возразил Уилльям Кольдеруп, бывший в самом веселом настроении.— Капитан Тюркотт наполнил ватербалласты „Дрима” водой, и он немного опустился. Поэтому ты думал, что корабль тонет; но как только капитан увидел, что ты и {713} Тартелетт на берегу, он дал задний ход и через три дня вернулся в Сан-Франциско. А в назначенный мною день, то есть сегодня, привез нас сюда.

— И никто из экипажа не погиб при кораблекрушении? — спросил Годфрей.

— Никто... разве только тот несчастный китаец, который прятался в трюме. По крайней мере, его нигде не нашли.

— Не настоящая пирога, снаряженная по моему приказанию.

— Не настоящие дикари, из которых, к счастью, ты никого не убил.

— Не настоящий Карефиноту, или, лучше сказать, это мой милый Джон Бросс, сыгравший во всем этом приключении роль Пятницы.

— Да,— проговорил Годфрей,— он спас мне жизнь два раза при встрече с тигром и медведем!

— С поддельным медведем! С поддельным тигром! — говорил Уилльям Кольдеруп, смеясь от всей души.— Оба чучела, привезенные на остров незаметно для тебя Джоном Броссом и его спутниками.

— Там была пружина, которую заводил Джон Бросс ночью, за несколько часов до твоих встреч со зверями; он же устраивал и сами встречи.

— Вот как! — пробормотал Годфрей, немного стыдясь, что дал себя так провести.

— Да, все было слишком хорошо на твоем острове, племянник, и потому я доставил тебе несколько случаев поволноваться.

— Тогда,— ответил Годфрей, вдруг засмеявшись вместе с другими,— если вы хотели нам дать урок, то зачем было присылать чемодан с вещами?

— Чемодан? — переспросил Уилльям Кольдеруп.— Какой чемодан? Я не посылал тебе чемодана! Но, может быть...— И он поглядел на Фину, которая при этом опустила глаза и отвернула голову. — Ну, конечно... Чемодан... Но у Фины должен быть соучастник?..— И дядя Уилль повернулся к капитану Тюр-котту, разразившемуся громким смехом.

— Как хотите, господин Кольдеруп,— сказал он,— {714} с вами я еще иногда могу не соглашаться... но с мисс Финой это слишком трудно. И уже четыре месяца тому назад во время наблюдения за островом я послал на него шлюпку с этим чемоданом.

— Милая, дорогая Фина! — говорил Годфрей, протягивая руку молодой девушке.

— Тюркотт, вы мне обещали держать это в секрете,— сказала Фина, краснея.

И дядя Уилльям Кольдеруп тоже напрасно скрывал волнение, тряся своей большой головой.

Но если Годфрей слушал объяснения дяди Уилля с веселой улыбкой, то нельзя было того же сказать про Тартелетта. Он не смеялся. Он был уничтожен всем, что слышал. Как, он, профессор танцев и хороших манер, был предметом подобной мистификации! И он вышел вперед с сознанием собственного достоинства.

— Будем ли утверждать,— сказал он,— господин Уилльям Кольдеруп, что громадный крокодил, гнавшийся за мной, также был сделан из картона и имел пружину?

— Да, господин Кольдеруп,— заметил Карефиноту, или Джон Бросс,— настоящий крокодил, бросившийся на господина Тартелетта. К счастью, я его приберег для моей коллекции.

Годфрей рассказал тогда все происшествия последнего времени, внезапное появление хищных зверей, настоящих львов, настоящих тигров, настоящих пантер, потом нападение змей, которых раньше в течение четырех месяцев не было ни одной на острове. Уилльям Кольдеруп был в свою очередь озадачен.

На острове Спенсер, как было уже давно известно, не водилось хищных зверей. Это значилось даже по продажному акту. Он не понимал также, что это был за дым, столь интересовавший Годфрея и появлявшийся в разных местах. И его очень занимало, почему не все произошло по начертанной им программе.

Что касается Тартелетта, то он не верил ни одному слову Кольдерупа. По его мнению, все было настоящее: и кораблекрушение, и дикари, и звери, и особенно эпизод, в котором он убил начальника отряда полинезийцев. Он не мог допустить, что это был один из служащих Кольдерупа и что в настоящее время он наслаждался самым прекрасным здоровьем. {715}

Да и, в самом деле, все было объяснено, кроме появления зверей и дыма. И даже дядя Уилль призадумался над этими вопросами. Но, как человек практики, он решил отложить на время их решение и обратился к своему племяннику со следующими словами:

— Годфрей, ты всегда любил острова, я хочу тебе доставить удовольствие и вот этот остров дарю тебе. Ты можешь здесь наслаждаться сколько хочешь. Я не увезу тебя отсюда насильно. Будь Робинзоном всю жизнь и живи здесь, если тебе нравится.

— Ты в самом деле, Годфрей, хочешь остаться на острове? — спросила Фина, выступая вперед.

— Нет, лучше умереть, чем остаться здесь! — воскликнул Годфрей с искренней и откровенной интонацией голоса; но затем он отступил назад и взят руку Фины.

— Да,— сказал он,— я здесь, пожалуй, останусь, но только на трех условиях: во-первых, чтобы ты осталась со мной, дорогая Фина; во-вторых, чтобы дядя Уилль обещал жить с нами; в-третьих, чтобы корабельный священник „Дрима” повенчал нас сегодня же.

— На „Дриме” нет священника, Годфрей,— ответил дядя Уилль,— но я думаю, в Сан-Франциско найдется не один почтенный пастор, который согласится нам оказать эту услугу, и поэтому мы завтра же отправимся домой.

Фина и дядя Уилль выразили желание осмотреть остров, и Годфрей повел их к секвойям, а потом вдоль речки до моста.

Но, увы, от жилища в Уильтри не оставалось никаких следов! Пожар уничтожил все, что было внутри дерева. Без Уилльяма Кольдерупа наши Робинзоны погибли бы от стужи, лишений и нападения зверей.

— Дядя Уилль,— сказал Годфрей,— если острову я дал имя Фины, то дерево, в котором мы жили, называлось Уильтри.

— Хорошо,— заметил дядя,— мы захватим с собой его семена и посеем их в моем саду в Фриско.

Гуляя, они видели вдали нескольких хищных зверей, но последние не решались напасть на такое многочисленное и хорошо вооруженное общество. И их присутствие на острове снова возбуждало всеобщее любопытство. Потом все вернулись на пароход, причем {716} Тартелетт захватил с собой своего крокодила, как „вещественное доказательство”. Вечером маленькое общество собралось в рубке „Дрима”, где отпраздновало веселым ужином возвращение домой Годфрея Моргана и его обручение с Финой Голланей.

На другой день, 20 января, „Дрим” отправился в Америку под командой капитана Тюркотта. В восемь часов утра на западе исчезли последние очертания острова, на котором Годфрей провел пять месяцев; он глядел теперь на него с некоторым волнением и чувствовал, что никогда не забудет уроков, полученных им на нем. Во все время переезда море было великолепно, и ветер дул с благоприятной стороны. „Дрим” шел прямо к своей цели и не вводил более никого в заблуждение своими поворотами, как в первое плавание. Ночью ему не было надобности терять в ходу то, что приобреталось днем.

В 12 часов 23 января пароход прошел в бухту Сан-Франциско и остановился у набережной Мершант-стрит.

Из трюма вышел человек, который вплавь добрался до „Дрима” с острова Фина и скрывался на нем в течение всего переезда.

Это был китаец Сенг By, совершивший обратный путь в Сан-Франциско.

Сенг By приблизился к Уилльяму Кольдерупу и вежливо сказал:

— Простите, господин Кольдеруп, я ошибочно попал на ваше судно. Я думал, что оно идет в Шанхай, но раз это не так, я предпочитаю слезть в Сан-Франциско.

Все молчали, не зная, что ответить, удивленные появлением этого человека.

— Но,— сказал наконец Уилльям Кольдеруп,— ведь не в трюме же ты скрывался все эти шесть месяцев.

— А почему же ты не пришел к нам? Мы бы вели совместную жизнь.

— Китаец любит быть один,— серьезно заметил Сенг By.— Ему достаточно самого себя и не нужно никого.

И, сказав это, оригинал поклонился Уилльяму Кольдерупу, сошел с парохода и исчез в толпе.

— Вот каков настоящий Робинзон! — воскликнул дядя Уилль.— Посмотри, Годфрей, похож ли ты на него? Но, все равно, англосаксонская раса напрасно их допускает в Америку.

— Хорошо,— сказал Годфрей,— дым объясняется присутствием Сенг By, но хищные звери?..

— И мой крокодил,— прибавил Тартелетт,— объясните мне, как он туда попал?

Уилльям Кольдеруп чувствовал себя все более и более сбитым с толку и в волнении провел рукой по лбу, как бы отгоняя набежавшее на него облако.

— Мы узнаем это потом,— сказал он.— Кто ищет — находит.

Свадьба племянника Кольдерупа и его воспитанницы была отпразднована через несколько дней с большой торжественностью, и многочисленные друзья коммерсанта поздравляли их и желали всего лучшего.

Во время церемонии манеры Тартелетта были самые великолепные, его обращение самое утонченное, хотя и ученик в этом отношении делал честь знаменитому профессору танцев и хороших манер.

После свадьбы Тартелетт занялся судьбой крокодила, привезенного им с собой. Так как нельзя было наколоть его на булавку,— Тартелетт об этом сожалел,— то оставалось только одно — сделать чучело. Чучело с расправленными лапами и полураскрытой пастью можно было повесить потом на потолке в комнате Тартелетта. Поэтому крокодил был отослан к знаменитому чучельнику, который принес его через несколько дней. Все удивлялись величине чудовища, едва не проглотившего профессора.

— Знаете откуда этот крокодил? -—спросил знаменитый чучельщик Кольдерупа.

— Вот эта! — сказал знаменитый чучельщик. {718}

И он показал на медную дощечку. На ней находились следующие слова:

От Хагенбекка из Гамбурга
Дж. Р. Таскынару, Стоктон, С. Ш. А.

Прочитав их, Уилльям Кольдеруп рассмеялся громким хохотом.

Итак, то была месть со стороны его побежденного соперника Таскинара. Это он накупил хищных зверей, пресмыкающихся и других вредных животных известной фирмы и отправил их на остров Спенсер. Конечно, такая затея стоила недешево, но зато он нанес вред врагу; точно так же поступили англичане с Мартиникой, прежде чем сдать ее французам. По крайней мере, так говорит легенда. Теперь было объяснено все, что происходило на острове Фина.

— Ловко сыграно! — воскликнул Уилльям Кольдеруп.— Я бы не мог поступить лучше этого старого плута Таскинара!

— Но эти ужасные звери сделают теперь остров Спенсер...— начала Фина.

— Остров Фина,— продолжала улыбаясь молодая женщина,— необитаемым.

— Ба,— заметил дядя Уилль,— мы подождем, пока последний лев съест последнего тигра!

— И тогда, дорогая Фина,— сказал Годфрей,— ты проведешь там со мной лето.

— С тобой, мой дорогой муж, я не боюсь ничего и нигде, и так как ты все же не сделал своего кругосветного путешествия...

— То мы сделаем его вместе! — воскликнул Годфрей.— А если бы злая судьба захотела сделать из меня настоящего Робинзона...

— То подле тебя будет самая преданная Робинзонша.

В настоящем издании сохранен стиль опубликованного П. П. Сойкиным перевода.

* Автор книги „Ужение”.

* Степной баран.

* Сахароваров.

* Порт в Нью-Йоркском штате.

* У нас таким способом приготовленная, но более грубая материя, называется войлоком.

* Благополучный.

* Сто двадцать километров.

* Девяносто тысяч гектаров.

* Название, которое дается низменностям, когда они содержат золотоносные жилы.

* Тартелетт — значит сладкий пирожок.

* Мечта.

* Отделения, которые можно наполнить водой, когда судно пусто, для того чтобы поддержать его в прежней ватерлинии.

* Название, которое американцы дают китайцам.

* Китайцы всегда завещают себя хоронить на родине. Есть корабли, которые только и служат для перевозки трупов.

* Uill Tree — дерево Уилль.

ЛР № 030078 от 20.08.96. Сдано в набор 27.05.99. Подписано в печать 23.08.99. Формат 84×108¹/₃₂. Бумага книжно-журнальная фабрики Гознак. Гарнитура Тайме. Печать высокая. Усл. печ. л. 37,8. Уч.-изд. л. 39,5. Тираж 6500 экз.

Издательство «Logos». 191023, Санкт-Петербург, Мучной пер., 2.

Отпечатано с готовых диапозитивов в ГПП «Печатный Двор»

Министерства РФ по делам печати, телерадиовещания

ТАИНСТВЕННЫЙ ОСТРОВ	5
ШКОЛА РОБИНЗОНОВ . .	575