Упрямец Керабан. Север против Юга

В35 Упрямец Керабан. Север против Юга: Романы: Пер. с франц.— СПб.: Издательство „Logos”, 2001.— 688 с: ил. (Б-ка П. П. Сойкина). ISBN 5-87288-190-8

Упрямец Керабан — главный герой одноименного романа,— не желая платить таможенный сбор за переправу через Босфор, добирается до европейской части Константинополя, совершив полное приключений сухопутное путешествие вокруг Черного моря. Анатолийское побережье, Колхида, российское Причерноморье, европейские территории Оттоманской империи пересекает отважный упрямец.

Действие романа „Север против Юга” разворачивается в южной части Американского союза — штате Флорида — в разгар войны республиканского Севера против рабовладельческого Юга. На фоне этой борьбы развиваются драматические события в семействе землевладельца Джемса Бюрбенка, освободившего своих невольников вопреки установкам рабовладельцев.

Книга представляет интерес для широкого круга читателей.

О Издательство „Logos”. Составление, 2001 © В. Корнилов, Д. Корнилов. Художественное оформление, ил-ISBN 5-87288-190-8 Иллюстрации, 2001

ГЛАВА I

шести часов вечера 16 августа площадь Топ-Ханэ в Константинополе, обычно такая оживленная толпою, ее толкотнёю и говором, была безмолвна, мрачна и почти пустынна. При взгляде с верха лестницы, спускающейся к Босфору, картина представлялась дивная, но в ней недоставало людей. Виднелось всего лишь несколько иностранцев, быстрыми шагами углублявшихся в узенькие, мрачные и грязные, наполненные желтыми собаками улицы, ведущие к предместью Пере. Там находится особый, отведенный европейцам квартал, белые дома которого резко выделяются на темном фоне кипарисов, покрывающих возвышенность.

Эта площадь и сама по себе очень живописна, даже без тех пестрых одежд, которые обычно украшают ее передний план, и живописна и усладительна для глаз, с ее Махмудовой мечетью, стройными минаретами, с ее хорошеньким фонтаном в мавританском стиле, в настоящее время лишенным своей кровельки целестинской архитектуры; со своими лавочками, где продаются шербеты и тысяча всевозможных лакомств; со своими палатками, в которых навалены груды тыкв, смирнских дынь, скутарийского винограда, составляющих живописный контраст с выставками купцов, торгующих благовониями, и продавцов четок; со своей лестницей, внизу которой толпятся сотни причудливо изукрашенных каиков, парные весла {7} которых в могучих руках лодочников словно ласкают, а не ударяют голубые воды Золотого Рога и Босфора.

Но куда же в этот час девались все обычные посетители площади Топ-Хане, все эти персы, в своих кокетливых барашковых шапках, эти греки, не без изящества потряхивающие своими фустанеллами с тысячами складочек, эти черкесы, почти все одетые в военную форму, эти грузины, остающиеся русскими по одежде даже за границей своей родины, эти арнауты, загорелая от солнца кожа которых выступает сквозь вырезы их просторных расшитых курток, и наконец, эти турки, эти османы, эти сыны древней Византии и старого Стамбула,— где все они?

Разумеется об этом не стоило и спрашивать тех двух иностранцев, двух людей запада, которые в этот час почти только одни как-то нерешительно шагали по площади, бросая вокруг пытливые взгляды. Они, конечно, ничего не сумели бы ответить.

Но этого мало. Даже в самом городе, по ту сторону порта, заезжий человек мог бы наблюдать такое же безмолвие и такую же пустоту. На другом берегу Золотого Рога, глубокого залива между старым Сералем и пристанью около Топ-Хане, на правом берегу, соединенном с левым тремя понтонными мостами, весь амфитеатр Константинополя казался сияющим. Неужели в ту минуту никто не бодрствовал во дворце Серай-Бурну? Неужели не было правоверных, хаджи и богомольцев в мечетях Ахмеда-Байезидие, святой Софии и Сулеймание? Предавался ли отдохновению беззаботный страж Сераскиерата, по примеру своего товарища на Галатской башне, которые оба наблюдают за пожарами, так часто бывающими в городе? Поистине, казалось даже, что вечное и неугомонное движение в гавани — и то как будто бы затихло, несмотря на то, что в ней стоял целый флот пароходов австрийских, французских, английских, барок, лодок, паровых шлюпок, которые жались около мостов и около домов, фундаменты которых омываются водами Золотого Рога.

Неужели же это тот самый прославленный Константинополь, эта мечта Востока, осуществившаяся по вбле Константинов и Магометов? Вот вопрос, который задавали себе два иностранца, бродившие по площади; и если они на этот вопрос ничего себе не ответили, {8} то причиною тому не было незнание ими языка страны. Они говорили по-турецки удовлетворительно, один — потому что двадцать лет вел корреспонденцию, другой — потому что часто служил секретарем своему хозяину, хотя он служил у него не более как в качестве слуги.

Это были два голландца родом из Роттердама, Ян Фан-Миттен и его лакей Бруно, которых совсем особые обстоятельства забросили сюда на самый край Европы.

Фан-Миттен, человек всему свету известный, был мужчина сорока пяти—сорока шести лет, все еще белокурый, с глазами небесно-голубого цвета, светло-рыжими бородкой и баками, без усов, краснощекий, обладавший носом несколько коротковатым по пропорции к лицу, с большой головой, широкими плечами, ростом повыше среднего, с животом, обещающим дальнейшее распространение, с ногами более выигрывавшими с точки зрения прочности, нежели изящества,— словом, человек с наружностью доброго малого и истого сына своей земли.

Со стороны духовной Фан-Миттен, быть может, отличался несколько излишней мягкостью. Неоспоримо, что он принадлежал к разряду людей тихих и общительных, избегал ссор, готов был уступить всегда и во всем, создан был более для того, чтобы повиноваться, чем повелевать. Такие люди обычно спокойны и флегматичны; это те, про которых говорят, что у них нет воли, даже в том случае, когда они сами думают, что обладают ею. От этого, впрочем, они нисколько не бывают хуже. Только один раз за всю свою жизнь Фан-Миттен, доведенный до крайности, вступил в ссору, и ее последствия были в высшей степени многозначительны. В тот раз он уже вполне изменил своему характеру, но после того вновь в него вошел, подобно тому, как люди возвращаются в свой дом. По правде сказать, быть может, было бы лучше, если бы он в тот раз уступил, да он, без сомнения, и не поколебался бы уступить, если бы знал да ведал, что ему готовит будущее. Но не станем упреждать событий, которые составят поучительные подробности этой истории.

— Ну, барин,— проговорил Бруно, когда оба они вышли на площадь Топ-Хане. {9}

— Да, Бруно, в Константинополе, то есть за несколько тысяч верст от Роттердама!

— Когда же, наконец,— спросил Бруно,— вы успокоитесь на том, что мы уже достаточно удалились от Голландии?

— Мне никогда не будет казаться, что я достаточно далеко от нее,— ответил вполголоса Фан-Миттен, словно бы опасался, что Голландия где-нибудь тут, поблизости, и может услышать его слова.

Фан-Миттен в лице Бруно обладал преданнейшим слугой. Этот добрый малый по внешности слегка походил на своего барина, по крайней мере настолько, насколько это позволяло почтительное чувство служителя. Это сходство было следствием долголетнего сожительства. Уже почти двадцать лет они не расставались даже ни на один день. Если Бруно был меньше чем друг, то все же был более чем слуга. Он нес свою службу разумно, методически, не стеснялся давать советы, из которых Фан-Миттен извлекал свою пользу, решался даже делать выговоры, которые барин охотно выслушивал. Особенно бесило его то, что барин подчинялся решительно всем и каждому, не умел никогда воспротивиться воле других, словом, что у него не было характера.

— Это вам наделает беды! — часто повторял он ему, —да и мне заодно с вами!

Надо еще прибавить, что Бруно, которому стукнуло сорок лет, был по природе человек оседлый и терпеть не мог странствований. Кто утомляется путешествиями, тот причиняет ущерб своему организму, выбивается из сил, тощает, а Бруно, имевший привычку еженедельно прикидывать себя на весах, очень дорожил тем, чтобы ничего не утрачивать из своей основательной фигуры. Когда он поступил на службу к Фан-Миттену, его вес не доходил и до ста фунтов. Такая худоба для доброго голландца почти унизительна. Однако, не более чем через год, благодаря превосходному режиму, установившемуся в доме, он выиграл в весе тридцать фунтов, и ему стало не стыдно показываться на глаза людям. Таким образом, он был обязан своему барину своим почтенным благообразием и весом в сто шестьдесят семь фунтов, которого {10} он в эту пору достиг и который вполне ставил его в добрую среднюю меру его земляков. Но он понимал, что, до поры до времени, надо обуздывать свое тщеславие, и мечтал, что к старости он еще успеет вогнать себя в полных двести фунтов.

Привязанный к своему дому, к родному городу, к родной стране, этой стране, отвоеванной от Северного моря, Бруно никогда без особо важных причин и обстоятельств не решился бы покинуть свое жилье на берегу канала Новой Гавани, ни свой милый город Роттердам, который в его глазах был первейшим из голландских городов, ни свою Голландию, которая вполне могла бы быть прекраснейшим государством в мире.

Да, без сомнения, но как бы то ни было в тот день Бруно был в Константинополе, древней Византии, в Стамбуле, как его называют турки, в столице Оттоманской империи.

Но кто же такой был Фан-Миттен? Он был не кто иной, как богатый роттердамский купец, торговец табаком, покупщик лучших продуктов Гаваны, Мэриленда, Виргинии, Варинаса, Порто-Рико, специально же Табаков македонских, сирийских и малоазиатских.

Вот уже двадцать лет, как Фан-Миттен вел обширные дела по этой торговле с фирмой Керабана, в Константинополе, который рассылал по всем пяти частям света особенно прославившиеся сорта Табаков, гарантируя их подлинность. Благодаря долголетней корреспонденции с этой крупной конторой, голландский купец основательно знал турецкий язык, то есть османлы, распространенный по всей империи, и говорил на нем, как истый верноподданный падишаха или министр „Эмир-Эль-Муменин”, повелитель правоверных. И Бруно тоже, как уже было сказано, по симпатии к хозяину вникший во все его дела, говорил по-турецки не хуже его.

Между этими двумя чудаками состоялся даже уговор о том, чтобы все время, пока они будут в Турции, разговаривать между робой по-турецки. И в самом деле, если бы не одежда, то их можно было бы принять за двух чистокровнейших османлы. И это даже нравилось Фан-Миттену, хотя и не особенно нравилось Бруно.

Однако же почтительный служитель приневоливал {11} себя каждое утро говорить своему барину: „Эффендим эмриныз нэ дир?” — что обозначает: „Что вам угодно, господин”. А тот отвечал ему тоже по-турецки: „Сытрыми, пантолуными фурча” — что обозначает: „Вичисти мой сюртук и брюки”.

Из того, что мы сказали, следует, что Фан-Миттен и Бруно, странствуя по этому обширному Константинополю, не должны были испытывать особого затруднения, прежде всего потому, что они достаточно хорошо объяснялись на языке страны, а затем и потому, что могли наверное рассчитывать на дружеский прием в доме Керабана, глава которого уже дважды совершил путешествие в Голландию и успел войти в близкую дружбу со своим роттердамским корреспондентом, в силу естественного закона сближения контрастов. По этой-то причине, главным образом, Фан-Миттен, покинув свою родину, и возымел мысль поехать в Константинополь и там обосноваться; по этой же причине и Бруно решился за ним последовать; и наконец, все по той же причине, оба они бродили теперь по площади Топ-Хане. Однако время было уже не раннее, и на площади начали показываться прохожие, но только больше иностранцы, а не турки. Впрочем, двое или трое подданных султана тоже прогуливались, беседуя между собой, а содержатель кофейни, находившейся в глубине площади, не спеша приступил к уборке столиков, остававшихся до тех пор пустыми.

— Через час,— сказал один из турок,— солнце спустится в воды Босфора, и тогда...

— И тогда,— продолжал другой,— можно будет поесть, попить, а в особенности — покурить в свое полное удовольствие!

Со своей стороны, двое иностранцев, прогуливаясь перед кофейней, обменялись между собой следующими словами:

— Удивительный народ эти турки! — сказал один из них.— Путешественник, который заявится в Константинополь во время этого скучнейшего поста, получит весьма печальное представление о столице Магомета II!

— Ба! — ответил другой.— Лондон даже по воскресеньям {12} не веселее! Если турки постятся в течение дня, так зато наверстывают в течение ночи. И как только раздастся пушечный выстрел, возвещающий о закате солнца, сейчас же послышится запах жаркого и аромат напитков и завьется дым кальянов и папирос, и улицы вновь примут обычный вид.

И надо полагать, что эти иностранцы были правы, потому что в ту же минуту хозяин кофейни кликнул своего служителя и сказал ему:

— Чтобы все было готово! Через час нахлынут постники, и тогда только успевай поворачиваться!

Двое иностранцев возобновили свой разговор.

— Не знаю, но мне думается, что Константинополь всего любопытнее наблюдать именно в течение этого поста Рамадана. Правда, день проходит скучно, уныло, угрюмо, словно Великая пятница, а зато ночи веселые, беззаботные, как масленица.

— В самом деле, тут именно поражает контраст. Во время этого разговора турки не без зависти

— Счастливцы эти иностранцы,— сказал один из них.— Они могут пить, есть, курить, все что им вздумается.

— Оно так,— отвечал другой,— только в настоящую минуту им нигде не добыть ни куска баранины, ни плова из цыплят с рисом, ни лепешки баклавы, даже ни единого ломтика арбуза или огурца...

— Это потому, что они не знают, куда обратиться. У кого есть несколько лишних пиастров, тот всегда найдет покладистых поставщиков, которые запаслись разрешениями у самого Магомета.

— Клянусь Аллахом,— проговорил тут один из этих турок,— мои папироски только даром сохнут у меня в кармане, а я вовсе не хочу, чтобы про меня говорили, что я даром бросаю деньги на покупку латакие!

И рискуя наделать себе хлопот, этот правоверный, не очень-то стесняясь требованиями веры, вынул папироску, закурил и быстро сделал две-три затяжки.

— Смотри, берегись! — сказал ему его спутник.— Вдруг встретится какой-нибудь строптивый улема, тогда...

— Ну, ладно! Тогда я проглочу дым, и он ничего не заметит,— отвечал другой. {13}

И оба продолжали прогулку по площади и по прилегающим улицам, поднимающимся до самой Перы и Галаты.

— Знаете, барин,— вскричал Бруно, посматривая направо и налево,— это какой-то престранный город! С тех пор, как мы вышли из нашей гостиницы, мы видели одни только тени жителей, одни призраки константинопольцев! На улицах, на набережных и на площадях, везде и всюду все спит, в том числе даже эти желтые и тощие собаки, которые не хотят подняться с места, чтобы схватить прохожих за икры! Вот оно что! Вопреки тому, что расписывают путешественники, ничего интересного в путешествии не оказывается. Право же, по-моему, наш добрый город Роттердам и серое небо нашей старой Голландии мне больше по душе.

— Потерпи, Бруно! — ответил спокойный Фан-Миттен.— Ведь мы прибыли сюда всего лишь несколько часов тому назад! Положим, я и сам признаюсь, что совсем не таким представлял себе Константинополь. Я воображал, что мы прямо врежемся в самый Восток, погрузимся в сон из „Тысячи и одной ночи”, а вместо того очутились...

— В огромнейшем монастыре, посреди людей унылых, как монахи-отшельники.

— Мой друг Керабан объяснит нам, что все сие обозначает,— ответил Фан-Миттен.

— Но где же мы находимся в настоящую минуту? — спросил Бруно.— Что это за площадь? Какая это набережная?

— Если не ошибаюсь,— ответил Фан-Миттен,— мы находимся на площади Топ-Хане, у самого конца Золотого Рога. Вот это Босфор, который омывает азиатский берег, а по ту сторону гавани ты можешь видеть башню Сераля и турецкий город, который возвышается позади нее.

— Сераль! — вскричал Бруно.— Как! Это и есть дворец султана, где он живет с восемьюдесятью тысячами своих одалисок!

— Ну уж и восемьдесят тысяч! Ты чересчур далеко хватил, Бруно! Я думаю, что это много даже и для турка. У нас, в Голландии, у людей всего одна жена в доме, да и с той трудно бывает иной раз ладить! {14}

— Ну, ну, барин, не будем об этом разговаривать!.. Будем как можно меньше разговаривать об этом!

После того Бруно, оборотившись к пустынной кофейне, сказал:

— Эге, да тут, кажется, кофейня! А ведь мы порядочно утомились, странствуя по этой Пере! Турецкое солнышко жарит, как добрая печь, и я не был бы удивлен, если бы моему барину понадобилось освежиться.

— Это ты хочешь дать мне понять, что у тебя у самого явилась жажда! — ответил Фан-Миттен.— Ну хорошо, зайдем в эту кофейню.

И оба они уселись за маленький столик перед фасадом заведения.

— Каваджи! — крикнул Бруно, по-европейски стукнув о столик.

Никто не отозвался. Бруно вновь крикнул, погромче. Хозяин кофейни показался в глубине своей лавочки, но, видимо, не торопился на призыв.

— Иностранцы,— пробормотал он, увидев за столиком своих двух посетителей.— Они воображают, что...

— Каваджи, подайте нам бутылку вишневой воды, да похолоднее,— приказал Фан-Миттен.

— Что такое! — вскричал Бруно.— Что за вишневая вода с пушкой? Дай нам воду с мятой, каваджи, с мятой!

— Если у вас нет вишневой воды,— сказал Фан-Миттен,— так дайте нам розового рахат-лукума. Судя по тому, что сказано в моем путеводителе, это, должно быть, превосходнейшая вещь.

— После пушки! — вновь отвечал хозяин кофейни, пожав плечами.

— Да что он пристал к нам со своей пушкой? — обратился Бруно к своему барину.

— Ну хорошо! — продолжал покладистый Фан-Миттен.— Если у вас нет рахат-лукума, дайте нам по чашке мокко... или шербета... словом, чего хотите, друг мой.

И затем без церемонии ушел назад в свою лавочку.

— Ну, барин,— сказал Бруно,— коли так, уйдемте отсюда. Тут нам нечего делать. Этот глупый турок отвечает на все наши слова какими-то пушечными выстрелами.

— Пойдем, Бруно,— ответил Фан-Миттен.— Без сомнения, мы найдем где-нибудь другую кофейню, в которой хозяин окажется посговорчивее!

— Знаете, барин,— сказал Бруно,— если бы нам скорее повстречать вашего друга, господина Керабана, так это было бы теперь как раз кстати и вовремя. Если бы нам знать, что он теперь у себя в конторе, то мы бы быстро вышли из затруднения.

— Да, Бруно, но не теряй терпения. Нам сказали, что мы найдем его на этой площади.

— Да, барин, но только не раньше семи часов. Здесь у лестницы Топ-Хане его должен ждать каик, на котором он переезжает через Босфор, на ту сторону, в Скутари, к себе на дачу.

— Это верно, Бруно. А между тем этот почтенный негоциант объяснил бы нам все, что тут происходит. О, это настоящий османлы, верный приверженец старотурецкой партии, которая наотрез отказывается от всяких современных новшеств, как от идей, так и от обычаев, которая протестует против всех новейших изобретений промышленности, которая ездит в дилижансе, чтобы не ездить по железной дороге, а при путешествии водою предпочитает тартану, чтобы не садиться на пароход! Мы уже двадцать лет ведем дела, и за все это время я ни разу не заметил, чтобы мысли моего друга Керабана хоть чуточку переменились, хотя бы в какой-нибудь мелочи. Когда три года тому назад он побывал у меня в Роттердаме, то он приехал туда на лошадях и, вместо восьми дней, провел в пути целый месяц. Я видел, друг Бруно, на своем веку немало упрямцев, но такого ярого, как он, никогда в жизни не встречал!

— И удивится же он, повстречав вас здесь, в Константинополе! — сказал Бруно.

— Я думаю,— ответил Фан-Миттен,— но я предпочел сделать ему сюрприз. Ну, по крайней мере, попав в его общество, мы очутимся уже в настоящей {16} Турции. О, мой друг Керабан далеко не из тех, кто согласится надеть на себя форму низама, синий кафтан и красную феску этих младотурок!..

— Когда они снимают свою феску,— со смехом сказал Бруно,— то они походят на откупоренные бутылки.

— Ах, этот милый и неизменный Керабан,— продолжал Фан-Миттен.— Он будет одет так же, как тогда, когда приезжал ко мне на другой конец Европы, в громадной чалме и в кафтане красного или коричневого цвета...

— Настоящий продавец фиников! — воскликнул Бруно.

— Да, но только продавец, который мог бы торговать золотыми финиками, и даже кушать их у себя за обедом. Вот он каков! Он взялся за такую торговлю, лучше которой в этой стране и быть не может! Торговля табаком! Как тут не разбогатеть в таком городе, где каждый курит с утра до вечера, и даже с вечера до утра?

— Как курят? — вскричал Бруно.— Да где же вы видите этих людей, которые курят, барин? Никто не курит, напротив, никто ровнешенько! А я-то еще воображал себе, что около каждых дверей увижу кучки турок, обернутых в длинные чубуки своих наргиле, либо с длинными черешневыми чубуками в руке и янтарными мундштуками во рту. И, однако же, ничего этого нет. Не видать ни одной сигары, даже ни одной папироски.

— Я, брат, и сам ничего не могу тут понять. По правде сказать, улицы Роттердама гораздо более прокурены табаком, чем улицы Константинополя.

— А что, барин, уверены ли вы в том, что мы не сбились с дороги? Правда ли, что это столица Турции? Готов пари держать, что мы заехали совсем в противоположную сторону, что это вовсе не Золотой Рог, а Темза, со своей тысячью паровых судов! Посмотрите, вон та мечеть, это вовсе не Святая София, а церковь Святого Павла! Этот город — Константинополь? Никогда! Это Лондон!

— Успокойся, Бруно,— ответил Фан-Миттен,— Я нахожу, что ты чересчур нервозен для сына Голландии. Оставайся спокойным, терпеливым, флегматичным, как твой хозяин, и ничему не удивляйся. {17} Мы покинули Роттердам вследствие... ты сам знаешь чего...

— Да, да! — пробормотал Бруно, кивнув головой.

— Мы проехали через Париж, Сен-Готар, Италию, Бриндизи, Средиземное море, и тебе не следует думать, что после восьмидневного путешествия пароход высадил нас у Лондонского моста, а не у Галатского.

— Я прошу тебя не повторять подобных шуток в присутствии моего друга Керабана. Кто знает, как он их примет? Пожалуй, еще заспорит, заупрямится.

— Хорошо, барин, я буду осторожен,— ответил Бруно.— Но, если здесь нельзя утолить жажды, то все же я полагаю, трубочку-то можно выкурить! Вы ничего против этого не имеете?

— Ничего, Бруно. Я сам табачный торговец, и для меня нет ничего приятнее, как видеть курящих людей. Я даже жалею, что природа снабдила нас только одним ртом. Правда, у нас есть еще нос для того, чтобы нюхать табак...

— И зубы для того, чтобы его жевать,— ответил Бруно.

Тем временем он вынул свою огромную, из цветного фарфора трубку и набил ее табаком. Потом высек огонь огнивом, закурил и не без видимого удовольствия выпустил несколько клубов дыма.

Но как раз в эту самую минуту те два турка, которые столь странным образом роптали против стеснений, налагаемых Рамаданом, вновь появились на площади. И как раз тот из них, который не стеснялся курить папироску, вдруг увидел Бруно, беспечно гулявшего и спокойно потягивавшего трубку.

— Клянусь Аллахом! — сказал он своему спутнику.— Вот еще один из этих проклятых чужестранцев, осмеливающийся нарушать запрет корана! Этого я не потерплю...

— Свою-то папироску, по крайней мере, загаси,— сказал ему другой.

И бросив папироску, он прямо направился к достойному голландцу, который никак не ожидал такого внезапного нападения.

— После пушки! — крикнул турок. И он вырвал трубку изо рта Бруно. {18}

— Эй, моя трубка! — вскричал Бруно, которого его барин тщетно старался сдержать.

— Пусть он, по крайней мере, отдаст мне мою трубку,— шумел Бруно.

— После пушки,— в последний раз повторил турок, опуская трубку куда-то в недра складок своего кафтана.

— Пойдем, Бруно,— говорил Фан-Миттен.— Никогда не следует нарушать обычаи страны, которую посещаешь.

— Пойдем, говорю тебе. Мой друг Керабан будет здесь на площади не раньше чем в семь часов. Будем же продолжать нашу прогулку, а затем, как придет время, мы его и встретим.

Фан-Миттен увлек за собою Бруно, чрезвычайно раздосадованного тем, что он лишился своей трубки, к которой он, как истый курильщик, был привязан всею душою.

В то время как они удалялись, турки говорили между собою:

— Ей-богу, эти иностранцы воображают, что им все дозволено!

— Давай,— отвечал другой, закуривая новую папироску.

ГЛАВА II

Управляющий Скарпанте и капитан Ярхуд обсуждают планы, о которых нелишне знать.

В ту минуту, как Фан-Миттен и Бруно проходили по набережной Топ-Хане, со стороны первого моста Султанши Валиде, который устанавливает сообщение {19} Галаты через Золотой Рог с древним Стамбулом, какой-то турок быстрыми шагами обогнул угол Махмудовой мечети и затем остановился на площади.

Было шесть часов вечера. Муэдзины в четвертый раз в течение дня поднялись на балконы минаретов, которых, как известно, на мечетях, построенных султанами, не бывает меньше четырех. Их голоса плавно и медлительно плыли над городом, призывая правоверных к молитве известной, освященной обычаем, фразой: „Ля Илля иль Алляве Мохаммед ресуль Алла!” (Нет Бога, кроме Аллаха, и Магомет пророк Бога.)

Турок осмотрелся вокруг, взглянул на редких прохожих, бывших на площади, заглянул в разные улицы, выходящие на площадь, и вообще с видимым нетерпением высматривал кого-то им ожидаемого.

— Когда же, наконец, придет этот Ярхуд! — пробормотал он.— А ведь он знает, что должен быть здесь в условленный час.

Турок сделал несколько кругов по площади, дошел даже до северного угла казармы Топ-Хане, взглянул по направлению пушечного завода, топнул ногой, как человек, который не любит ждать, и затем вернулся к той самой кофейне, где Фан-Миттен и его слуга столь бесплодно пытались утолить свою жажду.

Турок уселся около одного из пустых столиков, ничего себе не спрашиваю. Этот строгий блюститель поста знал, что не пришел еще час, когда начинается продажа всех разнообразных продуктов оттоманской питейной промышленности.

Турок этот был не кто иной, как Скарпанте, главный управляющий богатого турка, жителя Требизонда, Саффара. Требизонд, как известно, находится в той части Азиатской Турции, которая прилегает к южному берегу Черного моря.

В то время господин Саффар совершал поездку по южной части России. Потом он должен был посетить Кавказ и, наконец, вернуться к себе в Требизонд, нимало не сомневаясь в том, что его управляющий с полным успехом обделал некое дело, которое было ему поручено. Скарпанте, исполнивший свое поручение, должен был встретиться с Саффаром в его дворце, разукрашенном со всею роскошью восточного богатства, в городе, где Саффаровы экипажи славились {20} своим великолепием. Господин Саффар и вообразить себе не мог, чтобы преданный ему человек, получив от него поручение, не исполнил этого поручения. Он очень любил выказывать ту мощь, какую ему давали деньги. Он везде и во всем действовал с той надменной решительностью, которая вкоренилась в нравы этих малоазиатских набобов.

Его управляющий был человек смелый, способный на всякие подвиги, не отступающий ни перед каким препятствием, готовый осуществить малейшие желания своего хозяина per as et nefas. Поэтому он и был в тот день в Константинополе и дожидался на условленном месте некоего мальтийского капитана, человека такого же пошиба, как он сам.

Этот капитан, по имени Ярхуд, командовал тартаной „Гуйдара” и обычно совершал плавание по Черному морю. К своему промыслу контрабандиста он присоединял другой, не менее скверный промысел торговли черцыми рабами, привозимыми из Судана, Эфиопии или Египта, а также черкешенками и грузинками. Рынок этих невольников, на который турецкое правительство очень охотно закрывает глаза, находится как раз в этом самом квартале Константинополя, то есть в Топ-Хане.

Скарпанте все ждал, а Ярхуд все не появлялся. Хотя управляющий и оставался по наружности спокойным, и ничем не выдавал своих мыслей, но затаенный гнев заставлял кипеть его кровь.

— Где же он, собака? — бормотал он.— Задержало его что-нибудь? Он должен был выйти из Одессы третьего дня. Он должен бы быть теперь здесь, на этой площади, у этой кофейни и как раз в этот самый час, как я ему назначил.

В эту минуту на углу набережной показался мальтийский матрос. Это и был Ярхуд. Он оглянулся направо и налево и увидел Скарпанте. Тот сейчас же поднялся с места и подошел к капитану „Гуйдары”. В это время несколько прохожих, уже более многочисленных, чем раньше, но все еще молчаливых, появились в глубине площади.

— Я не привык дожидаться, Ярхуд! — проговорил Скарпанте таким тоном, в значении которого мальтиец не мог сомневаться.

— Прости меня, Скарпанте,— ответил Ярхуд.— {21} Я торопился изо всех сил, чтобы вовремя прибыть на свидание.

— Только сию минуту, по железной дороге из Янболи в Андрианополь, и если бы поезд не запоздал...

— Вполне! Все мальтийцы, такие же как я, вполне преданные тому, кто щедро платит.

— Новости у меня и худые и добрые,— ответил капитан, несколько понижая голос.

— Ну, какие же худые прежде всего? — спросил Скарпанте.

— Дурные новости состоят в том, что молоденькая Амазия, дочка одесского банкира Селима, в скором времени выходит замуж. Из этого следует, что ее похищение будет гораздо труднее, нежели в том случае, если бы свадьба не была еще решена и так близка!

— Этой свадьбе не бывать, Ярхуд! — вскричал Скарпанте, несколько громче, чем следовало бы.— Нет, клянусь Магометом, не бывать ей!

— Да ведь я и не говорю, что она совершится, Скарпанте,— ответил Ярхуд.— Я сказал только, что она должна совершиться.

— Ну, ладно,— возразил управляющий.— Но дело в том, что Саффар ожидает, что молодая девушка через три дня будет посажена на судно и отправлена в Требизонд. Если ты думаешь, что это невозможно...

— Я вовсе не сказал, что это невозможно, Скарпанте. При смелости и деньгах нет ничего невозможного. Я сказал только, что это будет труднее, вот и все!

— Труднее! — ответил Скарпанте.— Как будто бы в первый раз случается, что молодая девушка, турчанка или русская, внезапно и бесследно пропадает в Одессе из родительского дома. {22}

— Это будет не первая и не последняя,— ответил Ярхуд.— Или капитан „Гуйдары” ничего не смыслит в своем ремесле.

— А за кого же решено выдать замуж Амазию? — спросил Скарпанте.

— За молодого турка, такого же родовитого, как она сама.

— Племянник и единственный наследник богатого галатского купца Керабана.

— Он торгует табаком и нажил на этом деле большое состояние. А его корреспондентом в Одессе и состоит банкир Селим. Они ведут вместе очень обширные дела и часто видятся. Вот таким-то путем Ахмет и познакомился с Амазией. И таким же путем между отцом молодой девушки и дядей молодого человека был решен их брак.

— А где будет совершена свадьба? — спросил Скарпанте.— Здесь, в Константинополе?

— Не знаю, но только боюсь, что при настойчивости молодого Ахмета свадьбы можно ожидать со дня на день.

— Ярхуд, ты видел этого молодого человека в промежуток времени между твоим прибытием в Одессу и твоим отъездом?

— У меня был прямой интерес его видеть и знать, Скарпанте. Я видел его и знаю.

— Это молодой человек, вполне способный понравиться, и я знаю, что он нравится дочери банкира Селима. {23}

— Да, говорят, что он храбр и решителен, и в подобном деле, конечно, придется с ним считаться!

— Он человек независимый по своему положению и состоянию? — спросил Скарпанте, настаивая на выяснении всего того, что касалось молодого Ахмета, очевидно внушавшего ему беспокойство.

— Нет, Скарпанте,— ответил Ярхуд.— Ахмет зависит от своего дяди и опекуна Керабана, который любит его, как сына, и в скором времени наверное поедет в Одессу для того, чтобы справить эту свадьбу.

— А нельзя ли задержать отъезд этого Керабана?

— Это было бы всего лучше, и притом это дало бы нам время, чтобы обделать все дело. Только вот, как за это взяться?..

— Это уже ты сам должен придумать, Ярхуд,— ответил Скарпанте.— Но надо, чтобы воля Саффара была исполнена и чтобы молоденькая Амазия была перевезена в Требизонд. Ведь уже не в первый раз тартана „Гуйдара” по поручению Саффара и за его счет посещает черноморское побережье, а ты знаешь сам, как Саффар платит за работу.

— А Саффар видел эту девушку в Одессе у нее в доме, и хотя видел одно мгновение, но ее красота соблазнила его, и ей не придется жаловаться, если она переменит дом банкира Селима на дворец Саффара в Требизонде! Значит, Амазия будет похищена, все равно если не тобою, Ярхуд, так кем-нибудь другим!

— Это будет сделано мною, можете быть спокойны,— просто ответил мальтийский капитан.— Ну, я сообщил вам худые новости, а теперь выслушайте добрые вести.

— Говори,— ответил Скарпанте, который в задумчивости отошел на несколько шагов, а потом снова приблизился к Ярхуду.

— Если предположенная свадьба,— заговорил мальтиец,— затрудняет похищение девушки, потому что Ахмет от нее не отходит ни на одну минуту, то зато она мне дает случай проникнуть в дом банкира Селима. В самом деле, я ведь не только командир судна, но и купец. У меня на „Гуйдаре” очень богатый {24} груз, шелковые материи из Бруссы, шубы бобровые и собольи, дорогой бархат, позументы, выделанные самыми искусными мастерами Малой Азии, и вообще сотни вещей, которые могут раззадорить глазки молодой невесты. В то время, когда ведутся приготовления к ее свадьбе, очень легко будет ее соблазнить. Значит, можно будет завлечь ее на судно, воспользоваться попутным ветром и выйти в море, прежде чем узнают о ее похищении.

— По-моему, это недурно придумано, Ярхуд,— ответил Скарпанте,— и я думаю, что это тебе удастся. Только постарайся, чтобы все дело велось в величайшей тайне!

— Будьте спокойны, Скарпанте,— ответил Ярхуд.

— Да, с таким щедрым господином, как ваш, в деньгах не может быть нехватки.

— Не теряй же времени! Если свадьба состоится и Амазия станет женою Ахмета, так ведь ты должен помнить, что вовсе не жену Ахмета желает видеть у себя в Требизонде господин Саффар.

— Итак, едва только дочь банкира Селима очутится на „Гуйдаре”, ты немедленно и тронешься в путь?..

— Да, конечно, потому что прежде, чем приступить к делу, я постараюсь дождаться доброго попутного западного ветра.

— А сколько тебе понадобится времени на переход из Одессы в Требизонд?

— Если принять в расчет всякие возможные задержки, летнее безветрие, или переменные ветры, которые так часты на Черном море, так, пожалуй, на переход понадобится недели три.

— Хорошо! — сказал Скарпанте.— Я как раз к этому времени вернусь в Требизонд, и мой господин не замедлит туда вернуться.

— Саффар дал совершенно определенные приказания насчет этой девушки. Ты должен ей оказывать самое почтительное внимание. Никакой грубости, никакого насилия она не должна терпеть, пока будет на судне.

— Она и будет у меня пользоваться таким же {25} почтением, как будто бы она была сам господин Саффар.

— Что и говорить,— сказал Ярхуд,— дело пошло бы куда легче, если бы эта свадьба была отложена, а это наверное случилось бы, если бы какое-нибудь препятствие задержало немедленный отъезд Керабана!..

— Всегда следует знать своих недругов, или тех, которые должны ими сделаться,— отвечал мальтиец.— Когда я сюда прибыл, то, разумеется, прежде всего заявился в его контору в Галате под предлогом торговых справок.

— Да, правда, одну минутку, но этого для меня достаточно, и...

В эту минуту Ярхуд быстро приблизился к Скарпанте и сказал ему потихоньку:

— Посмотрите-ка, Скарпанте, вот прекраснейший случай и счастливая встреча!

— А вот этот толстяк, что спускается сюда по улице из Перы, в сопровождении своего слуги...

— Он самый, Скарпанте,— ответил капитан.— Отойдем в сторонку и не будем терять его из виду. Я знаю, что он каждый вечер возвращается к себе домой в Скутари. И для того, чтобы вызнать, скоро ли он соберется в дорогу, я отправлюсь вслед за ним и выслежу его на той стороне Босфора!

Скарпанте и Ярхуд вмешались в толпу прохожих, которая очень быстро вырастала на площади Топ-Хане, и продвигались вперед с таким расчетом, чтобы все время видеть и слышать Керабана, который всегда охотно говорил громким голосом и отнюдь не старался скрыть от публики свою особу.

ГЛАВА III

Керабан весьма изумлен встречей со своим другом Фан-Миттеном.

Господин Керабан был то, что теперь называется „homme de surface”, человек верхнего слоя, как в физическом, так и в духовном смысле. Глядя по лицу, ему можно было дать сорок лет, глядя по телосложению — пятьдесят; на самом же деле ему было сорок пять лет. Лицо у него было умное, стан величественный. У него была раздвоенная, уже начинавшая седеть, борода, которой он не давал сильно разрастаться; острые черные глаза, с живым взглядом, столь же чувствительные к самым ничтожным впечатлениям, как точные весы к грузу в одну десятую долю карата; угловатый подбородок; нос в форме клюва попугая, но без особенного преувеличения, так что прекрасно гармонировал с остротою глаз; рот со сжатыми губами, которые разжимались только для того, чтобы выставить всю белизну зубов; высокий, хорошо очерченный лоб с вертикальной морщиной, настоящей морщиной упрямства, пролегавшей между двух чернеющих бровей. Все это вместе взятое давало совершенно особенную физиономию, физиономию человека оригинального, самобытного, очень выдающегося, которого, раз увидав, трудно было не запомнить.

Что касается одежды господина Керабана, то она была самая настоящая старотурецкая, одежда людей, остающихся верными янычарской эпохе. На нем был широкий тюрбан, просторные панталоны, концы которых падали на сафьяновые туфли, куртка без рукавов, расшитая шелком и украшенная гранеными пуговицами, широкий пояс, охватывавший весьма заметно разросшийся живот и, наконец, желтый кафтан, с величественно ниспадавшими складками. В этом костюме старого образца не было ровно ничего на европейский манер, и этим он резко отличался от одежды жителей востока последнего времени. У Керабана в этом выражалась манера протеста против индустриализма и высказывалась защита местного оттенка, который начинает пропадать. В этом, наконец, выражался протест против распоряжений султана Махмуда, который своей державной волей предписывал туркам современный костюм. {27}

Бесполезно добавлять, что и слуга господина Керабана, двадцатипятилетний малый, по имени Низиб, человек тощий до такой степени, что приводил в отчаяние голландца Бруно, был одет тоже в старотурецкий костюм. Так как он никогда ни в чем не противоречил своему господину — упрямейшему из смертных, то не сопротивлялся и в этом пункте. Это был преданный слуга, но решительно без всяких личных мнений. Он всегда говорил „да”, по привычке, словно эхо, бессознательно повторял концы фраз грозного негоцианта. Это было лучшее средство для того, чтобы быть всегда одинакового мнения с хозяином и не навлечь на себя какую-нибудь бурную вспышку, на которые господин Керабан всегда был очень щедр.

Оба они вышли на площадь Топ-Хане через одну из тех узких и кривых улиц, которые сюда спускаются из предместья Перы. По своему обыкновению, Керабан разглагольствовал громким голосом, мало заботясь о том, слушают его или нет.

— Однако, нет! — говорил он.— Да помилует нас Аллах! Еще со времен янычар каждый имел право действовать по своему усмотрению, как только наступит вечер! Нет! Я не подчинюсь их новым полицейским правилам, я пойду ходить по улицам без всякого фонаря в руке, если такова будет моя добрая воля, хотя бы я и упал в яму или был укушен за икры какой-нибудь бродячей собакой!

— А ты не должен докучать моим ушам своими глупыми рассуждениями, или, клянусь Магометом, я твои собственные уши так вытяну, что им позавидует осел и его погонщик!

— И его погонщик,— отозвался Низиб, который, впрочем, никаких рассуждений и не думал предъявлять.

— И если начальник полиции наложит на меня штраф,— продолжал упрямец,— я его заплачу! И если он меня посадит в тюрьму, я сяду в тюрьму! Но ни в этом и ни в чем другом не уступлю.

Низиб ответил только утвердительным жестом. Он готов был последовать за своим хозяином хоть и в тюрьму, если бы это потребовалось по ходу дел.

— А, господа младотурки! — воскликнул Керабан, увидев нескольких проходивших мимо {28} константинопольцев, одетых в сюртуки и в красные фески.— А! Вы хотите предписывать нам законы, заставить нас бросить старые обычаи. Так я вам скажу, что я остался один и последний для того, чтобы вам противиться!.. Низиб, а ты сказал моему лодочнику, чтобы он к семи часам вечера дожидался меня с лодкой у лестницы Топ-Хане?

— Я это знаю потому, что вы это говорите, господин.

— Этот малый,— пробормотал Керабан,— своим вечным согласием со мной, пожалуй, кончит тем, что выведет меня из терпения.

В эту минуту Фан-Миттен и Бруно снова показались на площади, и Бруно еще раз повторил голосом разочарованного человека:

— Уедемте отсюда, барин, уедемте ближайшим поездом. Это — Константинополь? Это — столица повелителя правоверных?.. Никогда!

Начинался вечер. Солнце, скрывшееся позади высот старого Стамбула, уже не освещало площади Топ-Хане, и она погрузилась в тень. Поэтому Фан-Миттен не узнал Керабана, который с ним встретился как раз в ту минуту, когда направлялся к набережной. Случилось так, что оба они, идя по разным направлениям, столкнулись и начали подаваться вправо и влево, чтобы разойтись. Из этой смены движений вышло довольно комическое замешательство.

— Позвольте, милостивый государь, мне нужно пройти,— сказал Керабан, человек не такого нрава, чтобы уступить другому дорогу.

— Я... с удовольствием...— пробормотал Фан-Миттен, силясь, но совершенно тщетно дать дорогу.

Но тут он вдруг узнал того, с кем столкнулся.

— Это вы!., вы!.. Фан-Миттен! — ответил Керабан, пораженный изумлением.— Вы... здесь?., в Константинополе?

— Напротив,— отвечал голландец,— он и был к вам. Я заходил к вам в контору, но вас там не было, и мне сказали, что в семь часов вечера я вас встречу здесь на площади.

— И хорошо сделали, Фан-Миттен! — вскричал Керабан, сжимая руку своего роттердамского корреспондента с такой силой, которая граничила с жестокостью.— Ах, мой дорогой Фан-Миттен, вот уж никогда, никогда не подумал бы, что я увижу вас в Константинополе! Отчего вы мне заранее не написали?

— Нет... так... увеселительная поездка. Я ведь не знал ни Константинополя, ни Турции, и мне хотелось нанести вам ответный визит, который вы мне нанесли в Роттердаме.

— Это хорошо. Но, только позвольте, что же это я не вижу с вами госпожи Фан-Миттен?

— Да... я не взял ее с собой,— ответил голландец не без некоторого замешательства.— Мадам Фан-Миттен не любит путешествий. Поэтому я отправился в путь, взяв с собой только своего слугу Бруно.

— А, этого малого! — сказал Керабан, приветствуя легким кивком Бруно, который при этом счел долгом ответить на приветствие по-турецки, то есть поднести обе руки к шляпе, Наподобие ручек амфоры.

— Да,— продолжал Фан-Миттен,— я взял его с собой, а он уже было собирался меня покинуть и уехать назад в...

— Уехать назад! — вскричал Керабан.— Уехать, прежде чем я дал ему на это разрешение!

— Да, друг Керабан. Столица Оттоманской империи показалась ему скучной и мертвой. {30}

— Настоящий мавзолей,— отвечал Бруно.— В магазинах пустота... На площадях ни одного экипажа... А по улицам движутся какие-то тени, которые воруют у вас трубку.

— Да ведь теперь Рамадан, Фан-Миттен! — ответил Керабан.— Мы в самом разгаре Рамадана.

— Ах, так это Рамадан? — воскликнул Бруно.— Ну, тогда все понятно. Но будьте добры, скажите, что такое Рамадан?

— Время поста и воздержания,— ответил Керабан.— Во все это время запрещается пить, курить и есть, между восходом и закатом солнца. Но через полчаса, после пушечного выстрела, который возвестит конец дня...

— А! Так вот, что они хотели сказать своей пушкой! — догадался Бруно.

— А потом в течение ночи люди очень весело себя вознаграждают за длинный пост в течение дня.

— Так значит,— обратился Бруно к Низибу,— вы с самого утра ничего не ели, потому что теперь Рамадан?

— Потому что теперь Рамадан,— ответил Низиб.

— Ну, доведись до меня, я бы отощал! — вскричал Бруно.— Я похудел б, пожалуй, около фунта в день... не меньше!

— А вот, как солнце закатится, вы все это сами увидите и придете в восхищение! Это будет подобно волшебству, мгновенно превращающему мертвый город в живой! А, господа младотурки, вам еще до сих пор не удалось искоренить этих старых обычаев с помощью ваших нелепых новшеств! Коран твердо противостоит вашим глупостям! Да покарает вас Магомет!

— Это хорошо, друг Керабан,— заметил Фан-Миттен.— Я вижу, что вы все еще остаетесь верны древним обычаям.

— Это более чем верность, Фан-Миттен, это упрямство! Но скажите мне, мой достойнейший друг, ведь вы останетесь в Константинополе на несколько дней, не правда ли?

— Ну, коли так, то вы мой! Я вами завладеваю! Я не отпущу вас от себя.

— А ты, Низиб, займешься этим малым,— прибавил Керабан, указывая на Бруно.— Я в особенности приказываю тебе изменить его мысли насчет нашей чудесной столицы!

Низиб сделал знак согласия и увлек за собою Бруно в толпу, которая становилась все гуще и гуще.

— А что мне пришло вдруг в голову! — внезапно воскликнул Керабан.— Вы приехали очень кстати, друг Фан-Миттен! Через шесть недель ведь вы меня не застали бы в Константинополе.

— Ну, а так как вы теперь здесь, то стало быть мы вместе и отправимся. В самом деле, почему бы вам не поехать со мною?

— Я было рассчитывал немножко отдохнуть здесь после утомительного путешествия, которое вышло несколько поспешным...

— Ну да, конечно, вы здесь и отдохнете! Да ведь потом вы еще будете отдыхать в Одессе добрых три недели.

— Ну ладно, Фан-Миттен! Я полагаю, что вы не начнете меня раздражать противоречием сразу после вашего прибытия сюда? Вы знаете, когда я прав, то нелегко уступаю.

— Притом же,— продолжал Керабан,— вы еще не познакомились с моим племянником Ахметом, а вам следует с ним познакомиться!

— Да, в самом деле, вы мне говорили о вашем племяннике.

— Он мне все равно что сын, Фан-Миттен, потому что у меня нет детей. Знаете, все дела!., все дела! Верите ли, у меня никогда не было пяти минут свободного времени, чтобы жениться!

— На это и одной минуты достаточно,— мрачно заметил Фан-Миттен.— Иной раз бывает даже, что одной минуты и то много...

— Итак, в Одессе вы встретите Ахмета,— продолжал Керабан.— Чудеснейший малый!.. Правда, он {32} немножечко не охотник до дел. Он в душе артист, поэт, но чудный, чудный малый! Он не походит на своего дядюшку,— добавил он, не поведя бровью.

— Да, да!.. Я это утверждаю! Итак, мы отправимся в Одессу, чтобы его женить.

— Ну, да! Ахмет женится на прехорошенькой девушке... Амазия... дочь моего банкира Селима, такого же правоверного турка, как я. Мы весело проведем время! Там будет чудесно! И вы с нами будете?

— Но... я предпочел бы...— сказал Фан-Миттен, которому хотелось выставить свое последнее возражение.

— Дело кончено! — перебил Керабан.— Надеюсь, вы не намерены мне возражать, не правда ли?

— Я хотел бы только...— начал было Фан-Миттен.

— Мало ли чего вы бы хотели! Хотите, да не можете.

Как раз в эту минуту Скарпанте и мальтийский капитан, которые раньше прогуливались в глубине площади, подошли совсем близко. Керабан говорил своему собеседнику:

— Значит, это дело решенное! Не далее как через шесть недель мы оба отправимся в Одессу!

— Будет справлена тотчас же вслед за нашим приездом.

— Шесть недель. Значит у нас довольно времени, чтобы обделать дело.

— Да, но чем скорее его обделать, тем будет лучше! —ответил Скарпанте.— Не забывай, Ярхуд, что Саффар вернется в Требизонд раньше чем через шесть недель.

И оба они продолжали расхаживать, держа настороже глаза и уши.

А тем временем Керабан, продолжая свою беседу с Фан-Миттеном, говорил ему:

— Мой друг Селим торопится, а мой племянник Ахмет, разумеется, еще больше торопится, и им хотелось бы отпраздновать свадьбу немедленно. И по правде сказать, у них есть на то своя причина. Надо, чтобы дочь Селима была выдана замуж прежде, чем {33} ей минет семнадцать лет. А иначе она лишится имущества, в сумме примерно около сотни тысяч турецких лир, которые одна дура тетка завещала ей именно на таких условиях. Но ей минет семнадцать лет лишь через шесть недель. Я им и поставил это на вид, и так прямо и сказал им: хотите вы или не хотите, но свадьба состоится не ранее конца будущего месяца.

— И вам друг Селим уступил? — спросил Фан-Миттен.

— Не так легко,— ответил Керабан.— Он обожает хорошенькую Амазию, и я его вполне понимаю. У него времени свободного пропасть. Он делами не занимается! Гм! Вы тоже должны понять, друг Фан-Миттен, вы, человек, женатый на прелестной госпоже Фан...

— Да, друг Керабан,— сказал голландец.— Только это было уже так давно... что я едва помню...

— Однако, в самом деле, друг Фан-Миттен, если у нас, в Турции, считается неприличным спрашивать у турка о здоровье женщин его гарема, то это вовсе не считается невежливым относительно иностранца. Как поживает мадам Фан-Миттен?

— О, ничего... благодарю вас... хорошо!..— ответил Фан-Миттен, которому эта вежливость его друга была как будто бы не по нутру.— Да, хорошо... очень хорошо!.. Она, впрочем, все хворает. Известное дело... Женщины!..

— Ну нет, мне это дело вовсе неизвестное! — воскликнул Керабан, разражаясь самым добродушным хохотом.— Женщины — нет, неизвестны! Дела — это особая статья. Табаки македонские для папирос, табаки персидские для наргиле. Затем, все мои корреспонденты в Салониках, Эрзеруме, Латакие, Бафре, Требизонде, не забывая при этом и моего друга Фан-Миттена в Роттердаме! Сколько я разослал этих табачных тюков за тридцать лет во все углы Европы!

— Да, и курил... как добрая заводская труба. Скажите сами, по совести, есть ли на свете что-либо более усладительное? {34}

— Вот уже сорок лет, как я курю, друг Фан-Миттен, остаюсь верен моей трубке, верен моему наргиле! В этом и состоит весь мой гарем, и по-моему, нет на свете женщины, которая бы сравнялась с хорошей трубочкой.

— Кстати,— продолжал Керабан,— так как я вами завладел, то уже и не отпущу вас теперь! Сейчас придет мой каик, чтобы перевезти меня через Босфор. Я буду обедать у себя на даче в Скутари и беру вас с собою.

— Беру вас с собою, слышите! Что, вы хотите со мной спорить?

— Нет, друг Керабан, я принимаю ваше приглашение,— отвечал Фан-Миттен.— Я ваш телом и душою.

— Вот вы сами увидите,— заговорил Керабан,— какое чудесное жилье я себе выстроил! Оно все в тени черных кипарисов, расположено на половине высоты скутарийской возвышенности, и из него открывается вид на Босфор и полная панорама Константинополя! О, настоящая Турция все еще остается там, на азиатском берегу! А здесь, здесь, Европа. Там, в Азии, ваши прогрессисты в сюртуках не скоро распространят свои идеи! Они утонут, переправляясь через Босфор! Значит, мы вместе обедаем!

— И вы должны предоставить мне действовать! — ответил Керабан.

Низиб, который прогуливался с Бруно, услышал голос своего господина, и оба они тотчас же прибежали.

— Ну, где же лодочник? — спросил Керабан.— Явится он, наконец, или нет?

— Вот я его вздую хорошенько! — вскричал Керабан.— Всыплю ему сто палок!

— Господин Керабан,— сказал Низиб,— я вижу нашего лодочника. Он сейчас отчалил от Сераля и минут через десять причалит здесь, у лестницы.

И в то время как Керабан, держа под руку Фан-Миттена, топал ногами от нетерпения, Ярхуд и Скарпанте ни на минуту не переставали наблюдать за ним.

ГЛАВА IV

Господин Керабан, более чем когда-либо заупрямившийся, оказывает сопротивление Оттоманским властям.

Тем временем подоспел лодочник и поспешил доложить Керабану, что каик ожидает его у спуска.

На Босфоре и Золотом Роге лодочники насчитываются тысячами. Лодки у них двухвесельные, с острыми носом и кормой, так что суденышко может свободно двигаться в обе стороны. Лодки эти напоминают по виду коньки; длиною они от пятнадцати до двадцати футов, строятся из буковых или кипарисовых досок и внутри изукрашены резьбою или расписаны. Удивительно бывает смотреть, с какой быстротой скользят по воде эти тонкие лодочки, и пересекаются, и обгоняют друг друга в этом великолепном проливе, который разделяет два материка! Эта обширная корпорация лодочников поддерживает сообщение по всему Мраморному морю до самых замков — европейского и азиатского, которые стоят один против другого у северной оконечности Босфора.

Все эти красивые парни, большею частью одетые в шелковые рубахи, которые носят название буруджук, затем в иелек, чаще всего разноцветный и вышитый золотыми узорами, в панталоны из хлопчатобумажной ткани. На голове у них феска, на ногах иемени; икры и руки остаются голыми.

Нечего и говорить о том, как сурово был встречен господином Керабаном его лодочник, тот самый, {36} который каждый вечер отвозил его в Скутари и каждое утро возил обратно, за то, что он на этот раз запоздал на несколько минут. Впрочем, равнодушный матрос не особенно был этим взволнован, очень хорошо понимая, что такому хорошему седоку надо дать покричать беспрепятственно. Он отвечал на этот окрик молчаливым указанием на каик, причаленный у спуска.

Керабан в сопровождении Фан-Миттена, Бруно и Низиба направился к лодке. Но в это время вдруг в толпе, собравшейся на площади Топ-Хане, произошло какое-то движение.

Главный полицейский чин галатского квартала, окруженный полицейскими, которые расчищали перед ними путь, появился как раз в эту минуту на площади. Около него были барабанщик и трубач. Один бил в барабан, другой трубил, и мало-помалу этими сигналами была восстановлена тишина в пестрой толпе, состоявшей из азиатских и европейских элементов.

— Наверное, опять какой-нибудь беззаконный побор! — пробормотал господин Керабан тоном человека, который твердо решил везде и всюду отстаивать свои права.

Полицейский чин вынул бумагу с казенными печатями и громким голосом прочитал правительственное распоряжение следующего содержания:

„По приказанию Мушира, председателя полицейского совета, начиная с сего дня устанавливается налог в десять пара с каждого человека, который будет переправляться через Босфор из Константинополя в Скутари, или из Скутари в Константинополь, как на каиках, так и на всяких других судах, парусных или паровых. Уклоняющиеся от уплаты этого налога будут караемы тюремным заключением и штрафом.

Объявление этого нового налога, равного полуторам копейкам, вызвало в толпе ропот неудовольствия.

— Так! Новый налог! — вскричал какой-то старый турок, который, казалось бы, давно должен был привыкнуть к этим финансовым капризам падишаха. {37}

— Десять пара! Цена получашки кофе! — добавил Другой.

Полицейский чиновник, очень хорошо знавший, что в Турции, как и всюду, не уплатят налога, предварительно не поворчав, собрался было уже уходить с площади, как вдруг к нему подошел Керабан.

— Итак,— начал он,— устанавливается новый побор со всех тех, кому надо переправляться через Босфор?

— По повелению Мушира,— ответил полицейский и затем прибавил:

— Как, богач Керабан обижается на такой налог?

— Ничего, недурно... не хуже, чем новые налоги! Так, значит, это распоряжение подлежит исполнению?

— Без всякого сомнения... и притом немедленно после его объявления.

— И если я пожелаю сегодня вечером переплыть в Скутари в моем каике, как я это делаю каждый день?

— А так как я переезжаю каждый день через Босфор утром и вечером...

— То это составит двадцать пара в день,— отвечал полицейский.— Сущая безделица для богача Керабана.

— Мой господин навлечет на свою голову большие неприятности! — сказал Низиб Бруно.

Между тем Керабан скрестил руки, уставился глазами в физиономию полицейского и резким голосом, в котором уже начинало слышаться раздражение, произнес:

— Ну-с, вот изволите ли видеть! Вот здесь стоит мой каик, и так как я поеду сам и возьму с собой моего друга господина Фан-Миттена, и моего слугу, и его слугу...

— То это составит сорок пара,— ответил полицейский.— Повторяю вам еще раз, что у вас есть чем заплатить.

— Что я могу заплатить,— возразил Керабан,— сорок пара, и сто, и тысячу, и сотню тысяч, и пятьсот {38} тысяч, это верно, но тем не менее я все-таки перееду и ничего не заплачу!

— Мне очень грустно, что я должен противоречить господину Керабану,— ответил полицейский чиновник,— но, не уплатив налога, он не переедет!

— Друг Керабан...— начал было Фан-Миттен с похвальным намерением урезонить этого неукротимей-шего из смертных.

— Оставьте меня в покое, Фан-Миттен! — ответил Керабан гневным голосом.— Этот налог сущее беззаконие, вымогательство; его не следует платить. Никогда, о нет, никогда правительство старотурецкой партии не осмелилось бы обложить налогом каики на Босфоре!

— Ну, а правительство младотурецкое, которому деньги нужны, не поколебалось это сделать! — ответил полицейский чиновник.

— Люди,— сказал полицейский чиновник, обращаясь к сопровождавшим его солдатам,— вы будете смотреть за тем, чтобы новый закон исполнялся.

— Идите, Фан-Миттен,— крикнул Керабан, топоча ногами.— Идите и вы, Бруно, и ты, Низиб, за нами!

— Это будет стоить сорок пара,— сказал полицейский чиновник.

— Сорок палок! — кричал Керабан, раздражение которого достигло высшей степени.

Но в ту минуту, как он рванулся к спуску, полицейские окружили его и остановили.

— Оставьте меня! — кричал он, отбиваясь от них.— Никто из вас не смеет меня тронуть ни единым пальцем! Клянусь Аллахом, я переправлюсь, и переправлюсь, не вынув из кармана ни копейки!

— Да, вы переедете, но не иначе как через тюремные ворота,— ответил полицейский чиновник, который в свою очередь начинал раздражаться.— И тогда вам придется уплатить хороший штраф!

— Да, но только не через Босфор, а так как другим путем туда попасть невозможно... {39}

— Вы так полагаете? — ответил Керабан, сжимая кулаки; его лицо в это время сделалось багровым, как при апоплексии.— Вы так полагаете? Так я вам скажу, что я через Босфор переезжать не буду, а все-таки поеду в Скутари, и все-таки не заплачу!

— Если бы даже... да!., если бы даже мне для этого пришлось объехать вокруг все Черное море!

— То есть сделать семьсот лье для того, чтобы сэкономить десять пара! — вскричал полицейский, пожимая плечами.

— Семьсот лье, тысячу, десять тысяч, сто тысяч лье,— отвечал Керабан,— и притом если бы все дело шло только о пяти, двух, даже об одной пара!

— Еще раз говорю вам, оставьте меня в покое,— ответил Керабан, отстраняя всякое посредничество.

„Ну, теперь поехали!” — сказал про себя Бруно.

— Я проеду через Турцию, проеду через Крым, проеду по Кавказу, пересеку Анатолию и явлюсь в Скутари, не заплатив ни гроша вашего беззаконного налога!

— И увидите! — кричал Керабан в припадке настоящей ярости.— И я еду сегодня же вечером!

— Черт возьми! — промолвил капитан Ярхуд, обращаясь к Скарпанте, который не проронил ни единого слова из этого неожиданного столкновения.— А ведь это, пожалуй, расстроит наши планы!

— В самом деле,— ответил Скарпанте.— Если только этот упрямец утвердится в своей мысли, то, значит, он проедет через Одессу и мимоходом справит там свадьбу!

— Однако...— еще раз попытался Фан-Миттен остановить своего друга Керабана от исполнения задуманной глупости.

Скарпанте отвел Ярхуда в сторону и сказал ему:

— Это правда,— ответил мальтийский капитан.— Я завтра же утром отправляюсь в Одессу по адрианопольской железной дороге. {40}

В эту минуту Керабан быстро повернулся к своему слуге и крикнул:

— Да! Я пригласил вас обедать в Скутари,— сказал Керабан Фан-Миттену,— и клянусь Аллахом, вы будете обедать в Скутари... по нашем возвращении!

— А раньше-то как же быть? — ответил голландец, совершенно ошеломленный таким предложением.

— Пусть это будет не раньше чем через месяц, через год, через десять лет,— кричал Керабан таким голосом, что исключал всякое противоречие,— но вы приняли мое приглашение и вы должны съесть мой обед!

— Как бы он за это время не остыл! — пробормотал Бруно.

— Ничего я не позволю, Фан-1у1иттен! Идемте! И господин Керабан повернулся и зашагал по площади.

— Это черт, а не человек, и противиться ему нет возможности,— сказал Фан-Миттен Бруно.

— Но, позвольте, барин, неужели же вы согласитесь на такую блажь?

— Видишь ли, Бруно, раз я уже не в Роттердаме, то не все ли равно, где я, здесь или в другом месте?

— И если я потащусь за моим другом Керабаном, то, конечно, и тебе придется тащиться за мной.

— Идем,— скомандовал Керабан, и затем, обращаясь к полицейскому офицеру, насмешливая улыбка которого выводила его из себя, он сказал:

— Отправляюсь, и назло всем вашим постановлениям я буду в Скутари, не переплывая через Босфор. {41}

— Я доставлю себе удовольствие присутствовать при вашем возвращении из такого любопытного путешествия! — ответил полицейский.

— И для меня будет сущей радостью увидеть вас при моем возвращении! — ответил Керабан.

— Но предупреждаю вас,— прибавил полицейский,— что если в то время новый налог будет еще оставаться в силе...

— Я не пущу вас переплыть через Босфор в Константинополь, без уплаты по десяти пара с каждого.

— Если ваша беззаконная подать будет оставаться в силе,— ответил Керабан тем же тоном,— знайте, что я сумею вернуться в Константинополь, не вынув ни гроша из моего кармана.

С этими словами господин Керабан взял под руку Фан-Миттена и кивнул головой Бруно и Низибу, чтобы они за ним следовали; скоро они затерялись среди толпы, которая приветствовала громкими кликами верного борца старотурецкой партии, столь упорного в защите своих прав.

В эту минуту в отдалении прогремел пушечный выстрел. Солнце только что закатилось за горизонт Мраморного моря, пост Рамадан кончился, и верноподданные падишаха могли теперь вознаградить себя за воздержание в течение этого длинного дня.

И вот вдруг, суювно по мановению волшебного жезла какого-нибудь кудесника, Константинополь весь преобразился. На площади Топ-Хане безмолвие уступило место крикам радости, восторженным „ура”. Задымились папиросы, трубки, наргиле и наполнили воздух душистым дымом.

Кофейни переполнились гостями, жаждущими и голодными. Появились на сцене всевозможнейшие жаркие, яурт —из кислого молока, каймак —нечто вроде вареных сливок, кебаб — ломти баранины, мелко нарезанные, лепешки бакоава, горячие, прямо из печки, рисовые колобки, обернутые в виноградный лист, тертая кукуруза; появились бочонки с оливками, кадки с икрой, кучи плова с цыплятами, бадьи меда, сиропы, шербеты, мороженое, кофе — словом, все, что на востоке естся и пьется, все это появилось на столах и на выставках лавок и кофеен, а освещавшие всю эту благодать лампочки, подвешенные {42} на медных проводах, свернутых в виде спиральной пружины, качались вверх и вниз, колеблемые рукой каваджи.

Затем и старый город, и новые кварталы осветились словно по волшебству. Мечети Святой София, Сулеймание, Султан-Ахмеда, все казенные здания и храмы от Серай-Бурну до Эйюбских холмов, расцветились разноцветными огнями. Стихи корана из огней перекинулись по воздуху от минарета к минарету и начертали слова писания на темном фоне неба.

По Босфору мелькали капризно покачиваемые волнами каики с фонариками, и пролив заблистал и засверкал, словно в него упали звезды с неба. Дворцы, выстроенные на берегу, дачи на азиатском и европейском берегу, Скутари, древний Хризополис, и все дома, возвышающиеся амфитеатром, слились своими линиями огней, удвоенными отражениями в воде.

Вдали раздались звуки бубнов, гитар, табурок, ре-белей и флейт, и ко всему этому примешивались напевы молитв, обычно выкрикиваемых в конце дня. А с высоты минаретов муэдзины своеобразным голосом, который затягивался через каждые три ноты, выкрикивали над празднующим городом последний призыв к вечерней молитве, состоящей из одного турецкого слова и двух арабских: „Аллах хёкк кебир!” (Бог велик).

ГЛАВА V

Керабан на свой манер обсуждает способы путешествий и отправляется в путь из Константинополя.

Европейская Турция в настоящее время разделяется на три главные части: Румелию (Фракия с Македонией), Албанию и Фессалию; к ней принадлежит еще платящая дань Болгария. По трактату 1878 года королевство Румыния (Молдавия, Валахия и Добруджа), {43} княжества Сербия и Черногория были объявлены независимыми, а Босния занята Австрией, за исключением Новобазарского санджака.

Керабан решил следовал по черте черноморского берега, и таким образом его путь пролегал сначала по Румелии, Болгарии и Румынии, а далее переходил за русскую границу.

Отсюда путь шел по Бессарабии, по Херсонской губернии, по Крыму, по земле черкесов, через Кавказ и Закавказье. Эта линия пути огибала весь северный и восточный берег древнего Понта Евксинского, до самой границы, отделяющей Россию от Турецкой империи.

Далее, следуя по берегам Анатолии, с южной стороны Черного моря, упрямейший из османлитов достигал берега Босфора и заявлялся в Скутари, не уплатив ни гроша нового налога.

Все это представляло собою путь, длиною в шестьсот шестьдесят турецких агачей, что равняется двум тысячам восьмистам километрам, или, считая в турецких милях, то есть в дистанциях, которые делает лошадь с грузом, идущая обыкновенно шагом в течение часа, семьсот миль. С 17 августа до 30 сентября — сорок пять дней. Значит, для того, чтобы окончить путешествие к 30 сентября, то есть к крайнему сроку, до которого была отложена свадьба Амазии, надо было делать по пятнадцать миль в сутки; в противном случае, невеста нарушила бы условия, при которых могла получить сто тысяч лир наследства своей тетушки. Как бы там ни было Керабан и его гость не могли сесть за стол у него на даче, где их ожидал званый обед, раньше чем через сорок пять дней.

Однако же, если бы прибегнуть к быстрым путям сообщения, каким могли бы служить ветви железных дорог, можно было бы выиграть много времени и сократить путешествие. Так, из Константинополя железная дорога идет в Адрианополь, а оттуда через поперечную линию в Янболи. Далее, на севере железная дорога из Варны в Рущук связывается с румынскими железными дорогами, а эти последние в свою очередь с дорогами южной России через Яссы, Кишинев, Харьков, Таганрог, Нахичевань; тут железнодорожный путь упирается в Кавказский хребет. Наконец, линия от Тифлиса до Поти доходит до самого {44} берега Черного моря и почти до самой русско-турецкой границы. Правда, далее через азиатскую Турцию железные дороги не проведены до самой Бруссы. Но отсюда опять идет железная дорога прямо до Ску-тари.

Но надо было отбросить всякую мысль о том, чтобы убедить Керабана воспользоваться железной дорогой. Сесть в железнодорожный вагон, принести таким образом жертву прогрессу современной промышленности, возможно ли это было для него, старого турка, который сорок лет подряд изо всех сил сопротивлялся наплыву всех этих европейских изобретений? Никогда! Лучше он пойдет пешком, нежели сделает такую уступку.

Вечером в тот же день, когда они с Фан-Миттеном пришли в галатскую контору, у них из-за этого чуть-чуть не началась ссора.

При первых же словах голландца о железных дорогах, турецких и русских, Керабан сначала пожал плечами, а потом ответил самым решительным отказом.

— Однако...— пробовал возразить Фан-Миттен, который, впрочем, возражал только порядка ради, без малейшей надежды убедить своего друга.

— Коли я говорю нет, так значит нет! — оборвал Керабан.— Вы мой, я вас пригласил, я принял вас на свое попечение, и вам остается только предоставить мне действовать, как я хочу!

— Хорошо,— согласился Фан-Миттен.— Однако же, кроме железных дорог, быть может, найдется очень простое средство для того, чтобы попасть в Скутари, не переезжая через Босфор, но в то же время не объезжая Черное море вокруг?

— Какое же? — спросил Керабан, хмуря брови.— Если это средство годится, я его приму; если не годится — отвергну.

— Говорите скорее! Нам надо еще собраться в дорогу! Нельзя терять ни одного часа!

— Вот в чем оно состоит, друг Керабан. Дойдем до ближайшей к Константинополю пристани на берегу Черного моря, наймем там пароход...

— Пароход! — вскричал Керабан, которого одно только слово „пар” уже выводило из себя. {45}

— Нет... судно... ну, просто парусное судно,— поспешил поправиться Фан-Миттен.— Возьмем какую-нибудь шебеку, тартану, каравеллу и на ней переедем по морю до какой-нибудь анатолийской гавани, например хоть до Кирпиха. Раз мы переберемся на тот берег, мы спокойно, в один день доедем до Скутари и там весело выпьем за здоровье Мушира.

Керабан предоставил своему другу все это выговаривать, не прерывая его. Тот, быть может, даже вообразил, что его предложение будет хорошо принято, потому что его и в самом деле можно было принять, не рискуя никого обидеть.

Но как только предложение было сделано, глаза Керабана загорелись, пальцы начали сжиматься и разжиматься, и наконец из его двух до тех пор разверстых ладоней образовалось два кулака такого вида, который Низибу показался бы весьма беспокойным.

— Итак, Фан-Миттен,— сказал он,— вы в конце концов предлагаете мне, вместо того чтобы переплывать через Босфор, переплыть через Черное море.

— По-моему,— ответил Фан-Миттен,— это была бы чудесная штука.

— А слышали ли вы когда-нибудь,— продолжал Керабан,— о некоторой болезни, которую называют морской?

— Никогда. Притом же на таком коротком расстоянии...

— На таком коротком! — возразил Керабан.— Вы, кажется, сказали, на таком коротком расстоянии?..

— Конечно, всего каких-нибудь шестьдесят миль.

— Да если бы их было всего пятьдесят, всего двадцать, всего десять, всего пять! — кричал Керабан, которого противоречие начинало раздражать, как и всегда,— если бы было всего две мили, даже, наконец, только одна миля, так и того для меня было бы много!

— В нем против Скутари будет ширины не больше полумили? {46}

— Так знайте же, Фан-Миттен, что при самом легком ветерке, когда яг переезжаю через него в моем каике, я уже чувствую морскую болезнь!

— Я почувствовал фл ее на пруду! Я почувствовал бы ее в ванне! Осмельтесь же теперь говорить мне об этой дороге! Осмельтесь предлагать мне нанять шебеку, тартану, каравеллу, или какую угодно другую, отвратительную посудину в этом же роде! Осмельтесь!

Само собою разумеется, что достойный голландец не осмелился этого сделать и что вопрос о морском путешествии был оставлен.

Но тогда, как же путешествовать? Пути сообщения, по крайней мере, в пределах самой Турции, очень плохи, но все же доступны. На обыкновенных дорогах существуют почтовые станции со сменными лошадьми, и нет никакого препятствия к тому, чтобы ехать на лошадях, со своими припасами, со своими палатками, в сопровождении сменного ямщика. Можно также пристроиться к татару, то есть к курьеру, перевозящему почту, и ехать вместе с ним. Но этот курьер обязан совершать переезды между известными пунктами в определенное время, и потому следовать за ним весьма утомительно, так что человеку, не привыкшему к такому путешествию, оно, пожалуй, и совсем не подходит.

Конечно, Керабан и не рассчитывал совершать свое путешествие вокруг Черного моря таким способом. Он поедет скоро, это так, конечно, но он поедет с комфортом. Все дело в деньгах, а денежный вопрос не мог остановить богатого купца галатского предместья.

— Ну,— сказал всему покорившийся Фан-Миттен,— коли мы не можем путешествовать ни по железной дороге, ни на судне, то каким же манером мы поедем, друг Керабан?

— Если только они найдутся вдоль всего пути!

— Будет стоить столько, сколько будет стоить! — ответил Керабан, вновь начиная горячиться.

— Навряд ли это будет стоить дешевле тысячи турецких лир, а может быть и все полторы тысячи.

— Ну и пусть! Тысячи, миллионы! — вскричал Керабан.— Да, миллионы, если бы понадобилось! Кончили вы ваши возражения?

Эти последние слова были сказаны таким тоном, что Фан-Миттен принял твердое решение замолчать.

Но он все-таки поставил на вид своему неукротимому другу, что такое путешествие может потребовать огромных расходов; что он ожидает из Роттердама очень крупную сумму, которую имел намерение поместить в Константинопольский банк; что в настоящее время у него денег совсем нет и что...

На это Керабан живо зажал ему рот, объявив, что все расходы по этому путешествию касаются лишь его, Керабана; что Фан-Миттен его гость; что богатый купец галатского квартала не имеет привычки заставлять своих гостей делать расходы и что... и так далее.

После этого „и так далее” голландец окончательно замолчал, и хорошо сделал.

Если бы Керабан не обладал старинной каретой английской работы, которую уже испытал на деле, то ему в это путешествие пришлось бы пользоваться турецкой арбой, запряженной чаще всего волами. Но по счастью, старая карета, в которой он уже совершил путешествие в Роттердам, была все еще тут, у него в сарае, и оказалась в совершенно исправном состоянии.

Эта карета была довольно хорошо приспособлена для трех путешественников. Передок, на рессорах, в виде лебединой шеи, заключал в себе громадный ящик для провизии и багажа. Позади главного отделения был прилажен другой ящик, а поверх его были крытые сиденья, где могли с удобством расположиться двое слуг. Так как карета предназначалась для верхового почтальона, то спереди у нее не было козел для кучера.

Для знатоков современного экипажного искусства все это могло показаться и устарелым, и даже смешным. Но экипаж был очень прочен. Оси у него были {48} добрые, колеса с просторными втулками и толстыми спицами. Кузов покоился на прекраснейших стальных рессорах, ни слишком мягких, ни слишком твердых, так что в нем можно было перенести толчки даже на таких дорогах, которые проложены прямо по полю.

Итак, Фан-Миттен и его друг Керабан могли поместиться внутри кареты, снабженной стеклами и занавесками, а Бруно и Низиб — усесться на задних сиденьях, перед которыми тоже была пристроена рама со стеклами. В таком виде этот путевой снаряд мог послужить им хоть бы для путешествия до самого Китая. По счастью, Черное море не простирается до берегов Тихого океана, а то Фан-Миттену пришлось бы ознакомиться и с Небесной империей.

Приготовления к путешествию начались немедленно. Правда, Керабан никак не мог выехать в тот же вечер, как он было решил в пылу спора, но все же он решил тронуться в путь на следующее утро, с зарею.

Наступившей ночи едва хватило на то, чтобы сделать все, что нужно, устроить все дела. Все служащие в конторе были по этому случаю задержаны как раз в ту минуту, когда собирались разойтись по разным кабачкам, чтобы там себя вознаградить за целый длинный день поста и воздержания. Кроме них хлопотал еще Низиб, человек весьма подходящий для таких случаев.

Что же касается Бруно, то он должен был съездить в гостиницу „Hotel de Pesth”, находившуюся на Большой улице предместья Перы, где он только в то утро остановился вместе со своим барином. Он должен был немедленно доставить в контору Керабана весь багаж Фан-Миттена и свой. Сам же покорный голландец не посмел ни на одну минуту покинуть своего друга, который не спускал с него глаз.

— Итак, это решено, барин? — сказал Бруно в ту минуту, как выходил из конторы.

— Да ведь как же иначе может быть с таким чертом! — ответил Фан-Миттен.

— Если мой друг Керабан во время самого путешествия не изменит своего намерения; только это совсем невероятно!

— Из всех турецких голов, на которые опускают {49} кулаки на ярмарках,— ответил Бруно,— я думаю, не найдется ни одной, которая была бы так же крепка, как у этого человека!

— Твое сравнение довольно непочтительно, но очень верно, Бруно,— ответил Фан-Миттен.— И так как на этой голове я рисковал бы размозжить себе кулак, то я уж лучше воздержусь на будущее хлопать по ней!

— Эх, барин, а я еще думал отдохнуть в Константинополе! — грустно сказал Бруно.— Путешествие для меня...

— Это вовсе не путешествие, Бруно,— отвечал Фан-Миттен.— Просто-напросто мой друг Керабан, для того чтобы вернуться к себе домой обедать, избирает для этого другой путь!

Но такой способ толкования событий не успокоил Бруно. Он не любил передвижений, а тут ему придется путешествовать недели, быть может месяцы, через разнообразнейшие местности, что очень мало его интересовало; а в то же время предстояли, быть может, разные затруднения и опасности, что уж никак не могло его не беспокоить. Мало того, при всех этих утомительных переездах он мог отощать и, следовательно, кое-что утратить из своего нормального веса — ста шестидесяти семи фунтов,— а он очень этим весом дорожил.

Отсюда и начались его вечные жалобные припевы:

— С нами случится несчастье, барин, повторяю вам, с нами случится несчастье!

— Ну, это мы увидим,— ответил голландец.— А теперь пока ступай за нашим багажом. А я тем временем куплю путеводитель, чтобы ознакомиться со всеми попутными местностями, да куплю еще записную книжку, чтобы отмечать мои дорожные впечатления. Потом ты вернешься сюда и тогда уже отдохнешь.

— А вот когда мы совершим наше путешествие вокруг Черного моря, потому что, видно, такова уж наша участь, чтобы совершить это путешествие!

После такого фаталистического размышления, которое одобрил бы любой мусульманин, Бруно, покачивая головой, вышел из конторы и направился в гостиницу. Ничего доброго не ждал он от этого путешествия! {50}

Через два часа Бруно вернулся в сопровождении носильщиков, вооруженных своими поклажами, удерживаемыми на плечах прочными помочами. Это были туземцы, одетые в войлочную ткань, в шерстяных чулках, с колпаками на головах, расшитыми разноцветными шелками, обутыми в двойную обувь, словом,— те самые хамали, которых Теофил Готье так удачно назвал верблюдами с двумя ногами без горбов.

Впрочем, у этих людей были даже и горбы, благодаря многочисленным багажным местам, которые они несли на спине. Все это они свалили на дворе конторы, и вслед за тем принялись укладывать в карету, которую выкатили из сарая.

Тем временем Керабан, как подобает заботливому негоцианту, приводил свои дела в порядок. Он осмотрел кассу, проверил книги, дал инструкции управляющему своей конторой, написал несколько писем и забрал с собой крупную сумму денег золотом, так как бумажные деньги, обесценившиеся с 1862 года, вышли в Турции из обращения. Так как Керабану требовалось некоторое количество русских денег на ту часть дороги, которая пролегала по побережью Московского царства, то он принял решение разменять часть своих турецких лир у своего друга, банкира Селима, потому что его путь лежал через Одессу. Приготовления к путешествию скоро были окончены. Запасы провизии были сложены в ящик экипажа. Захватили также оружие — мало ли что могло случиться, и следовало быть готовым ко всему. Сверх того, Керабан не позабыл захватить два наргиле, одно для Фан-Миттена, другое для себя,— снасть совершенно необходимая для турка, да вдобавок еще торговца табаком.

Что касается лошадей, то они были заказаны в тот же вечер, и их должны были привести на заре. От полуночи до начала дня оставалось несколько часов, которые и были посвящены сначала ужину, а потом отдыху. На другой день, когда господин Керабан подал сигнал вставать, все, вскочив с постели, принялись одеваться в дорожное платье.

Лошади были запряжены, кладь уложена, ямщик сидел на своем месте и ожидал путешественников.

Господин Керабан снова отдал свои последние {51} приказания служащим в конторе. Оставалось только тронуться в путь.

Фан-Миттен, Бруно и Низиб молча ожидали, стоя среди обширного двора конторы.

— Итак, значит, это решено! — в последний раз сказал Фан-Миттен своему другу Керабану.

Тот, вместо всякого ответа, вошел в карету, дверца которой была открыта.

Фан-Миттен наклонился, ступил на подножку и уселся внутри кареты, слева. Керабан сел около него. Низиб и Бруно полезли наверх.

— Ах, а мое письмо! — сказал Керабан в ту минуту, когда загремевший экипаж готов был выехать со двора.

И, опустив окно, он протянул одному из своих служащих письмо и приказал подать его на почту в то же утро.

Письмо это было адресовано повару на даче в Скутари и заключало в себе только следующие слова:

„Обед откладывается до моего возвращения. Перемени кушанья: суп из кислого молока, баранья лопатка с пряностями. Да чтобы не было пережарено”.

Затем карета тронулась, проехала по улицам предместья, переехала через Золотой Рог по мосту Султанши Валидэ и выехала за черту города через Иени-Капусси, то есть новые ворота.

ГЛАВА VI

Путешественники начинают испытывать некоторые затруднения, главным образом в дельте Дуная.

В административном отношении Европейская Турция разделена на вилицеты, то есть губернии или департаменты, управляемые генерал-губернаторами, вали, представляющими собой нечто вроде французских префектов, назначаемыми султаном. Вилицеты разделяются на санджаки или округа, уезды, управляемые {52} каймаканами; на нагие, или общины, с избранным мудиром или старшиною. Следовательно, это почти та же система администрации, какая существует во Франции.

Словом сказать, господину Керабану не предстояло или предстояло очень мало столкновений с властями в Румелии, по которой идет дорога от Константинополя до границы. Этот путь менее всего отклоняется от берега Черного моря и притом сокращает путешествие в пределах возможного.

Погода стояла прекрасная, вполне благоприятная для путешествия; жара освежалась ветром с моря, который свободно гулял по этой ровной местности. Тут виднелись поля кукурузы, ячменя и ржи и виноградники, процветающие всюду в южной части Оттоманской империи; далее шли леса, дубовые, сосновые, березовые, буковые; попадались группы чинаров, лавров, смоковниц, цареградских рожков, а в местностях, лежащих ближе к морю, гранатовые деревья и маслины, совершенно одинаковые с произрастающими на юге Европы.

Выехав через Новые ворота, экипаж направился по дороге, ведущей из Константинополя на Шумлу, где путь раздваивается, причем одна его ветвь направляется через Кирк-Килиссе на Адрианополь. Эта дорога идет в ряд с линией железной дороги, которая соединяет Адрианополь, эту вторую столицу Европейской Турции, с метрополией Оттоманской империи, и в нескольких местах пересекает эту линию.

Как раз в ту минуту, когда экипаж проезжал вдоль линии железной дороги, по ней шел поезд. Какой-то пассажир быстро высунул голову из окна вагона и мог рассмотреть экипаж Керабана, быстро влекомый здоровыми конями.

Этот пассажир был не кто иной, как мальтийский капитан Ярхуд, ехавший в Одессу, куда он, благодаря быстроте передвижения, мог прибыть гораздо раньше, чем дядя молодого Ахмета.

Фан-Миттен не поостерегся и показал своему другу мчавшийся на всех парах поезд.

— Э, друг Керабан, зато как скоро приедешь! — сказал Фан-Миттен.

Надо сказать, что в течение этого первого дня путешествия ни один час времени не пропал даром. Деньги делали свое дело, и на станциях при перемене лошадей не было ни малейшего затруднения. Ни лошадей не надо было много уговаривать, чтобы они позволили себя запрячь, ни ямщиков, чтобы везти барина, который так хорошо расплачивался.

Проехали Чаталдже, Буюк-Хан, лежащие на склонах, с которых стекают потоки, впадающие в Мраморное море, потом долину Чарлу, далее деревню Ени-Кёй, долину Галаты, в которой, если верить преданию, прорыты подземные каналы, доставлявшие в прежнее время воду в столицу.

В начале вечера сделали на один час остановку в городке Сарае. Так как провизия, сложенная в ящик, предназначалась главным образом для таких местностей, где трудно ею запасаться, даже для устройства умеренной трапезы, то надлежало ее беречь. Поэтому в Сарае пообедали, и притом сносно, а потом вновь пустились в путь.

Надо полагать, что Бруно показалось немножко неудобным провести ночь на своем сиденье; но Низиб смотрел на эту случайность, как на самое естественное дело, и уснул таким заразительным сном, что заразил им и своего компаньона.

Ночь прошла без всяких происшествий благодаря длинному извилистому обходу, который делала дорога в окрестностях Визы, где надо было миновать крутые скаты и болотистые участки долины. К великому своему огорчению, Фан-Миттен ничего не видел в этом городке с населением в семь тысяч душ, почти исключительно населенном греками, в котором находится местожительство православного епископа. Правда, он ехал собственно ведь не затем, чтобы смотреть что-либо, а просто затем, чтобы сопровождать самовластного господина Керабана, который не очень-то заботился о том, чтобы накоплять путевые впечатления.

Около пяти часов вечера, проехав через деревни Бунар-Гиссар, Енну, Ускуб, путешественники проехали около лесочка, усеянного могилами, где покоятся останки жертв, истребленных разбойниками, шайка которых когда-то злодействовала в этих местах. Доехали затем до значительного города, с шестнадцатью {54} тысячами жителей, Кирк-Килиссе. Его турецкое имя „сорок церквей” оправдывалось значительным числом его храмов. Городок расположен в небольшой долине, дно и скаты которой заняты городскими постройками; Фан-Миттен, в сопровождении верного Бруно, осматривал город несколько часов.

Лошадей перепрягли во дворе довольно хорошей гостиницы, где Керабан и его спутники ночевали, и оттуда наутро тронулись дальше в путь.

В продолжение дня 19 августа проехали через деревеньку Карабунар и поздно вечером добрались до деревни Бургаса, лежащей у залива того же имени. Эту ночь путники провели в „ханэ”, то есть в гостинице самого простейшего устройства, где было им, наверное, не так удобно, как в экипаже.

На другой день, утром, дорога, которая в этом месте отходит от черноморского побережья, привела их к Айдосу, а к вечеру в Проводы, где находится станция небольшой железнодорожной линии Шумла-Варна. Теперь они проезжали уже по Болгарии, через южный край Добруджи, у подножия последних уступов Балканского хребта.

Тут, во время этого тяжелого перегона, было немало хлопот. Приходилось тащиться то по болотистым долинам, то сквозь заросли водных растений необыкновенно роскошно разросшихся, в которых экипаж с трудом пробирался, нарушая покой бесчисленных уток и бекасов, привольно живущих в этой разнохарактерной местности.

Как известно, Балканы представляют собою очень значительную горную цепь. Протянувшись между Ру-мелией и Болгарией по направлению к Черному морю, она дает многочисленные отроги от своих северных скатов, доходящие почти до самого Дуная.

Керабану был тут случай подвергнуть свое терпение тяжкому испытанию.

Когда пришлось проезжать по оконечности горного хребта перед новым спуском к Добрудже, ехать по откосам и скатам, почти недоступным, огибать повороты до такой степени крутые, что лошади не могли тянуть все враз, пробираться по узким местам, над безднами, удобным разве для всадников, а отнюдь не для экипажей, то, конечно, все это требовало времени и тормозило движение, и уж, разумеется, не обходилось {55} без ропота. Несколько раз нужно было распрягать лошадей, тормозить колеса на крутых местах, и тормозить, главным образом, посредством пиастров, падавших в карманы ямщиков, грозивших повернуть назад.

О, Керабану было немало случаев и поводов из-рыгать проклятия против тогдашнего правительства, которое так дурно содержало общественные дороги и так мало заботилось о приведении в порядок путей сообщения в провинциях! А между тем диван не очень стеснялся, когда дело шло о налогах, податях, обложениях, поборах всякого рода, что господин Керабан так хорошо знал по собственному опыту! Десять пара за переправу через Босфор! Он все к этому возвращался, как помешанный к своей неподвижной идее. Десять пара, десять пара!

Фан-Миттен остерегался что-либо возражать своему путевому товарищу. Один намек на противоречие мог вызвать бурю. Чтобы успокоить его, он и сам принимался честить турецкое правительство, в частности, и все правительства вообще.

— Но невозможно допустить, чтобы в Голландии были такие злоупотребления,— говорил Керабан.

— Бывают и там, друг Керабан,— ответил Фан-Миттен, который прежде всего хотел успокоить спутника.

— Я вам говорю, что нет! — возражал тот.— Я вам говорю, что такие беззакония возможны только в Константинополе! Разве в Роттердаме кто-нибудь когда-нибудь мог придумать налог на каики?

— Если бы они и были у вас, ваш король не посмел бы обложить их сбором. Будете ли вы еще спорить со мною, что правительство этих младотурок худшее правительство в мире?

— Конечно, да, худшее,— ответил Фан-Миттен, лишь бы покончить этот спор, который начинал возгораться.

И для того, чтобы положить конец этому, пока еще только мирному разговору, он вынул свою длинную голландскую трубку. Это и у Керабана породило желание ошеломить себя дымом наргиле. Карета скоро {56} наполнилась дымом, и пришлось открыть окна, чтобы выпустить его. Но в этом наркотическом хмеле, который им в конце концов овладел, упрямый путешественник стал нем и спокоен, до тех пор, пока новый случай не вызовет в нем возбуждения.

За неимением места удобного для остановки в этом полудиком крае, ночь с 20 на 21 августа провели в экипаже. Только к утру были пройдены последние разветвления Балканов, и тогда путники очутились уже по ту сторону румынской границы, в Добрудже, где грунт лучше приспособлен для прокладки дорог.

Эта область — нечто вроде полуострова, образуемого широким коленом Дуная, который, поднявшись на север к Галацу, поворачивает потом на восток к Черному морю, в которое и впадает несколькими рукавами. Нечто вроде перешейка, именно местность между Черноводою и Кюстенджи, которые между собою соединены железнодорожной линией, связывает этот полуостров с Балканским полуостровом. Со стороны топографической местность к югу от железной дороги такая же, как и к северу от нее, так что равнина Добруджи начинается собственно у подножья последних отрогов Балкан.

Называют эту плодородную область, где земля принадлежит тому, кто ее первый занял, „хорошей землею”. Она посещается татарскими пастухами, которые здесь не живут, а только проходят со своими стадами; в частях же, соприкасающихся с рекою, она населена валахами. Здесь Оттоманская империя владеет громадной землей, почти совершенно плоской, с долинами лишь чуть-чуть углубляющимися и почти не нарушающими рельефа равнины. Скорее всего она представляет последовательный ряд плоскостей, простирающихся до лесов, рассеянных в устьях Дуная.

На этой почве дороги ровные, без резких поворотов и подъемов, и экипаж двигался по ним гораздо скорее. Тут содержатели почтовых станций не имели права роптать, в то время как впрягали их лошадей, или если и роптали, то только ради того, чтобы не отставать от доброй привычки.

Теперь стали подвигаться вперед скоро и хорошо. В тот день, 21 августа, в полдень переменили лошадей в Козлуджи, а вечером в Базарджике. {57}

Тут господин Керабан решил переночевать, чтобы дать всем своим людям отдохнуть, за что Бруно был ему очень признателен, хотя из благоразумия и не выказал ему этого ничем.

На другой день, с первым проблеском зари, карета, запряженная свежими лошадьми, мчалась по направлению к озеру Карасу, являющемуся как бы воронкой, содержимое которой, питаемое источниками в ее дне, изливается в Дунай при высоком уровне воды.

В течение двенадцати часов сделали около двадцати четырех лье, и к восьми часам вечера остановились перед железной дорогой Кюстенджи — Черновода, у станции Меджидие, нового турецкого городка, в котором уже насчитывается двадцать тысяч жителей и который обещает приобрести значение.

Тут Керабан, к своему великому неудовольствию, не мог немедленно переехать через полотно дороги, чтобы добраться до постоялого двора, где думал заночевать. Путь был занят поездом, и надо было ждать добрую четверть часа, пока путь освободится.

Это послужило поводом к жалобам и сетованиям на железнодорожные правления, которые воображают, что им все дозволено,— не только давить путешественников, которые имеют глупость забираться в их клетушки, но и задерживать тех, кто вовсе не желает туда залезать.

— Во всяком случае,— сказал он Фан-Миттену,— уж со мной-то никогда не случится железнодорожного приключения.

— Кто ж знает! — ответил, быть может, очень неосторожно, достойный голландец.

— Я знаю, я! — возразил Керабан таким тоном, что всякое пререкание сразу пресеклось.

Но вот, наконец, поезд отошел от станции Меджидие; заставы были открыты, экипаж проехал, и путешественники передохнули в гостинице, довольно сносной в этом городе, имя которому было дано в честь султана Абдул-Меджида.

На другой день без особых приключений проехали по пустынной равнине и прибыли в Бабадач, но так поздно, что решили уже продолжать путешествие и ночью. На другой день к вечеру добрались до Тульчи, одного из крупнейших городов Молдавии. {58}

В этом городе тридцать или сорок тысяч жителей — черкесов, ногайцев, персов, курдов, болгар, румын, греков, армян, турок и евреев. Керабану нетрудно было найти здесь почти благоустроенную гостиницу. Так и было сделано. Фан-Миттен с разрешения своего компаньона имел время осмотреть Тульчу, которая расположена очень живописным амфитеатром по северному склону небольшого горного хребта, на берегу залива, образуемого расширением русла реки, почти напротив города Измаила.

На другой день, 24 августа, повозка переправилась через Дунай против Тульчи и пустилась в дальнейший путь через Дунайскую дельту, образуемую двумя рукавами реки. Один из них, тот, по которому ходят паровые суда, называется Тульсинским; другой, северный, идет мимо Измаила, затем Килии и впадает в Черное море, разделившись на пять ветвей. Это и называют Дунайским устьем.

За Килией идет государственная граница, и начинается Бессарабия, тянущаяся на пятнадцать лье к северу и северо-востоку и занимающая часть Черноморского побережья.

Как водится, вопрос о происхождении названия реки Дуная, о котором шло так много научных пререканий, привел к чисто географическому спору и наших приятелей. Как бы там ни было, то есть назвали ли Дунай древние греки Истером или Гистером, было ли принесено в Европу название Danuvius римскими легионами, пустил ли Цезарь первый это название во всеобщее обращение, означает ли это слово на фракийском языке „облачный”, происходит ли оно с кельтского, санскритского, зендского или греческого языка, прав ли профессор Бопп или скорее прав профессор Виндишман в их споре о происхождении этого имени,— дело во всяком случае кончилось тем, что Керабан заставил своего противника замолчать; слово же Дунай он производил от зендского „Асдану”, которое означает — быстрая река.

Но как бы она, однако, ни была быстра, ее течение не может увлечь всей ее воды в такой мере, чтобы сдерживать ее в границах прорытых ею меж, и приходится считаться с наводнениями величавой реки. Господин же Керабан по своему своенравию считаться с ними не пожелал, невзирая на сделанные {59} ему предупреждения, и направил свою повозку через дельту.

Он не был одинок в этом уединенном месте, в том смысле, что ему составляли кортеж бесчисленные утки, дикие гуси, ибисы, цапли, лебеди, пеликаны. Только он забыл, что природа, создав этих птиц плавающими или бегающими, снабдила их плавательными перепонками или длинными ногами, которые их и выручают в этой области, заливаемой водою во время дождливого сезона, при подъеме воды.

Но почтовые лошади далеко не так удачно приспособлены — с этим всякий согласится — для того, чтобы идти по этой почве, испортившейся после недавнего разлива. За тою ветвью Дуная, которая впадает в море при Сулине, простиралось сплошное болото, среди которого и вилась дорога, пришедшая почти в непролазное состояние. Несмотря на предупреждения ямщиков, к которым присоединился и голос Фан-Миттена, господин Керабан повелел ехать вперед, и надо было ему повиноваться. И вышло так, что к вечеру повозка оказалась самым прочным манером застрявшей в грязи так, что лошади были не в силах тронуть ее с места.

— Ну, в этой стороне дороги не особенно заботливо содержатся,— счел нужным заметить Фан-Миттен.

— Они таковы, каковы есть,— ответил Керабан.— Таковы, каковы должны быть при подобном правительстве!

— Нам, пожалуй, лучше всего было бы вернуться и ехать по другой дороге.

— Нам, напротив, лучше всего никуда не сворачивать, а продолжать путь вперед!

— А так,— отвечал упрямец,— что послать в соседнюю деревню за лошадьми. А что мы будем спать у себя в повозке, а не в гостинице, так ведь это не все ли равно?..

Возражать на это не было возможности. Ямщик с Низибом были отправлены на поиски ближайшей деревни, которая, однако, была вовсе не так близко. Надо было полагать, что вернутся они не раньше как на восходе солнца. Керабан, Фан-Миттен и Бруно должны были провести ночь в этой обширной степи, {60} столь же одинокие и отрезанные от мира, как если бы они очутились в самой глубине пустыни Центральной Австралии. По счастью еще экипажу, погрузившемуся в грязь по ступицы колес, уже не угрожало дальнейшее увязание.

Однако ночь была очень темная. Густые облака, все более и более сгруживавшиеся, нависли совсем низко, и их гнало ветром, дувшим с Черного моря. Дождя не было, но зато из почвы, пропитанной водой, поднималась сырость, которая пронизывала, подобно полярному туману. Уже шагах в десяти ничего нельзя было разобрать. Два фонаря повозки кидали слабый свет сквозь гущу испарений, поднимавшихся с болота, и, пожалуй, лучше было бы совсем погасить их.

Этот свет мог привлечь каких-нибудь неприятных посетителей. Но когда Фан-Миттен подал эту мысль, то неугомонный друг, конечно, счел долгом заспорить, и спор, само собою, закончился тем, что предложение Фан-Миттена принято не было.

А между тем мудрый голландец был прав, и будь бы он похитрее, он предложил бы своему спутнику не гасить фонари; тогда, наверное, Керабан решил бы их погасить.

ГЛАВА VII

Лошади из страха делают то, чего не могли сделать под бичом ямщика.

Было десять часов вечера. Керабан, Фан-Миттен и Бруно, поужинав провизией из запаса, спрятанного в ящике экипажа, около получаса прогуливались, покуривая, вдоль узенькой тропинки с твердым грунтом, в котором нога не вязла.

— А теперь,— сказал Фан-Миттен,— я полагаю, друг Керабан, что вы не усмотрите никакого возражения против того, чтобы нам лечь и поспать до тех пор, пока не приведут лошадей? {61}

— Не вижу никакого,— ответил Керабан, однако все же немного поразмыслив прежде, чем дать такой ответ, несколько необычный в устах человека, ничего не оставлявшего без возражений.

— Полагаю, что нам нечего опасаться среди этой пустынной равнины? — добавил голландец.

— Кроме лишь нападения мошек,— заметил Бруно, который только что с ужасающим треском хлопнул себя по лбу, на котором уселось с полдюжины этих невыносимых двукрылых.

И в самом деле, вокруг кареты начали реять целые тучи прожорливых насекомых, которых, может быть, привлекал свет фонарей.

— Гм!.. Тут-таки изрядно много мошек,— заметил Фан-Миттен,— и хорошо, кабы у нас была занавеска для защиты от них.

— Это не мошки,— ответил Керабан, скребя себя ногтями по затылку,— и не от них нам нужна занавеска.

— Комары,— ответил Керабан,— и нам, значит, нужна занавеска от комаров.

„А какая разница между ними, черт ее разберет”,— подумал про себя Фан-Миттен, но не счел нужным поднимать прений по этому чисто энтомологическому вопросу.

— Любопытно то,— заметил Керабан,— что среди этих насекомых только одни самки нападают на человека.

— Узнаю их в этом, представительниц прекрасного пола! — ответил Бруно, поскребывая икры ног.

— Пожалуй, всего благоразумнее будет сесть в карету,— сказал Фан-Миттен,— а то ведь они просто съедят нас.

— В самом деле,— ответил Керабан.— Местность, по которой протекает нижний Дунай, чрезвычайно обильна этими комарами. Против них одно спасение — это посыпать ночью постель, а днем — рубаху и чулки персидским порошком.

— Коего мы, к несчастью, совершенно лишены,— заметил голландец. {62}

— Совершенно,— согласился Керабан.— Да ведь кто же мог предвидеть, что мы очутимся в таком состоянии посреди болот Добруджи?

— Мне пришлось слышать, друг Фан-Миттен, историю одной колонии крымских татар, которым турецкое правительство уступило большой участок земли здесь, в дельте реки, и которых легионы этих комаров заставили бросить землю и выселиться.

— Судя по тому, что тут с нами творится, друг Керабан, в этой истории нет ничего невероятного!

— Давно бы пора,— - отозвался Фан-Миттен, который весь извивался и корчился в этой тучке жужжавших крыльев, число колебаний которых доходит до многих тысяч в одну секунду.

В ту минуту, когда Керабан и его спутник садились в карету, первый из них приостановился.

— Хотя опасаться и нечего,— сказал он,— все же хорошо было бы, если бы Бруно не спал до возвращения ямщика.

— Я думаю, что он от этого не откажется,— ответил Фан-Миттен.

— Я не откажусь,— ответил Бруно,— потому что моя обязанность — не отказываться, но только я буду заживо съеден!

— Нет! — возразил Керабан.— Я знаю, мне говорили, что комары никогда не кусают два раза в одно и то же место, так что в скором времени они оставят Бруно в покое.

— Да... после того как уязвят в тысяче местах!

— Но, по крайней мере, могу я сидеть у себя наверху?

— Как же я буду спать среди этой тучи мошкары?

— Комаров, Бруно,— ответил Керабан.— Простых комаров, не забывайте этого!

После этого Керабан и Фан-Миттен взошли в карету, предоставив Бруно заботу о безопасности своего хозяина, или, лучше сказать, хозяев. Ведь с минуты встречи Керабана с Фан-Миттеном у него стало их двое.

Удостоверившись, что дверцы кареты были плотно {63} заперты, Бруно затем осмотрел упряжку. Усталые кони улеглись на земле, шумно дышали, и теплый пар от их дыхания смешивался с болотным туманом.

„Сам черт не вытянет их теперь из этой грязищи! — подумал Бруно.— Надо сознаться, что этот господин Керабан ловко придумал, решив ехать по этой дороге. Ну, да это его забота!”

И Бруно взобрался на свое сиденье, опустив окошко, сквозь которое мог видеть сноп световых лучей, бросаемых фонарем.

Что мог придумать иное служитель Фан-Миттена, как мечтать с открытыми глазами, да прогонять сон, размышляя над рядом приключений, в которые его увлекал его господин, вслед за упрямым турком?

И вот он, дитя древней Батавии, роттердамский уроженец, постоянный обыватель Мозельской набережной, заслуженный рыболов, бродяга по каналам своего родного города, он вдруг перенесся на другой конец Европы! Он сделал этот гигантский шаг — из Голландии в Оттоманскую империю! И едва он очутился в Константинополе, как судьба швыряет его в степи нижнего Дуная! И вот он тут, на верхушке дорожной кареты, посреди болот Добруджи, затерянной среди глубокой ночи, посаженной в эту почву твердо и прочно, словно Зойдекеркская башня. И все это из-за того, что он вынужден слушаться своего барина, который в свою очередь, вовсе не будучи к тому обязан, слушается господина Керабана!

— О, причуды человеческих отношений! — повторял про себя Бруно.— Вот я собрался в объезд вокруг Черного моря, если только мы его совершим, и все это ради того, чтобы не платить десяти пара, которые я охотно бы заплатил из своего кармана, если бы можно это было так сделать, чтобы не видал этот турок. Экий упрямец, экий упрямец! Я уверен, что с тех пор, как тронулись в путь, у меня уже спало фунта два веса!.. И это за четыре дня!.. Что же будет через четыре недели?.. Ах, опять эти чертовские мошки!..

Как ни плотно затворил Бруно окно своей конторки, все же несколько дюжин комаров протиснулось внутрь и накинулось на беднягу. Он то и дело хлопал себя, да почесывался, да проклинал „мошкару”, благо Керабан не мог его слышать.

Так прошел целый час, потом еще час. Не будь {64} этих раздражающих насекомых, Бруно, пожалуй, поддался бы сну, но спать в таких условиях было невозможно.

Когда перевалило за полночь, Бруно пришла добрая мысль. По настоящему она должна была бы посетить его уже гораздо раньше; он был один из тех чистокровных голландцев, которые, рождаясь на свет, охотнее тянутся к трубке, нежели к груди кормилицы. Ему следовало начать курить и разогнать комаров клубами табачного дыма. Как он не подумал об этом раньше? Если эти твари выдержат никотиновую атмосферу, которую он устроит в своей клетке, то, стало быть, им худо живется среди их дунайского болота!

Бруно вынул из кармана свою фарфоровую трубочку с эмалевыми цветами — сестру той, которую у него с таким бесстыдством похитили в Константинополе. Он набил ее табаком с таким видом, словно заряжал огнестрельное оружие, собираясь палить из него по неприятельскому полчишу; потом высек огонь, закурил трубку, втянул в себя дым превосходного голландского табака и выпустил его объемистыми клубами.

Рой комаров сначала усиленно запищал, удваивая быстроту движения крыльев, а потом понемногу разлетелся по дальним углам каморки.

Бруно оставалось только поздравить себя со своей выдумкой. Выставленная им батарея делала чудеса; осаждающие бежали в беспорядке; но так как ему не требовались пленники, а совсем наоборот, то он открыл окошко, чтобы дать выход насекомым наружу, зная, что клубы не дадут наружным влететь внутрь.

Все совершилось благоуспешно. Теперь Бруно, избавившись от этого легиона двукрылых, мог даже оглядеться вокруг.

Ночь по-прежнему была темная. Временами проносился ветер, покачивавший экипаж, хотя он достаточно, даже слишком прочно прилегал к почве; опрокинуться он не мог.

Бруно хотелось рассмотреть что-нибудь впереди, в стороне севера, не покажется ли там свет, который возвестил бы о возвращении ямщика и подпряжных коней. Но впереди была полная тьма, непроглядность которой еще усиливалась светом от фонарей, в лучах которых темнела передняя часть кузова экипажа. Но {65} пристально вглядываясь во тьму по сторонам, Бруно, как ему казалось, различал шагах в шестидесяти какие-то светлые точки, которые быстро и без всякого звука перемещались, то над самою землею, то фута на два, на три над нею.

Бруно спрашивал себя, что это такое, не блуждающие ли огни, которые вспыхивают над болотом, в почве которого не могло быть недостатка в сернистом воздухе.

Но если он, в качестве существа разумного, мог быть введен своим разумом в заблуждение, то этого не могло случиться с конями, которых их инстинкт отнюдь не обманывал насчет причины этого явления. В самом деле, они начинали беспокоиться, раздувать ноздри и пофыркивать.

„Э, что же это такое? — размышлял Бруно.— Это что-то новое! Уж не волки ли?”

Конечно, это могла быть стая волков, привлеченная чутьем к коням; в этом не было ничего невозможного. Этих вечно голодных зверей немало водится в дельте Дуная.

— Черт возьми,— пробормотал Бруно,— ведь это будет еще почище, чем мошкара, или комары, как говорит наш упрямец. Тут уж табачным дымом ничего не возьмешь!

А тем временем лошади проявили явное беспокойство, насчет которого уже не оставалось сомнений. Они бились в вязкой грязи, вздымались на дыбы, яростно дергали экипаж. Светлые точки показывались все ближе и ближе, и к шуму ветра примешивалось какое-то глухое ворчанье.

„Я думаю, что надо предупредить Керабана и моего барина!” — решил Бруно.

Это было необходимо. Бруно соскочил наземь, спустил подножку, открыл дверцу, потом, войдя внутрь, тотчас ее запер. Двое друзей, сидя радом, спокойно спали.

— Барин!..— тихо проговорил Бруно, трогая Фан-Миттена рукою за плечо.

— Кто тут? Убирайся к дьяволу, не мешай спать! — пробормотал голландец.

— Не следует посылать людей к дьяволу, когда сам дьявол, быть может, явился сюда,— ответил Бруно.

— А, это Бруно!.. Это ты? Ну, и хорошо, что ты меня разбудил. Мне снилось, что мадам Фан-Миттен...

— Затевает с вами ссору! — подхватил Бруно.— Ну, теперь нам не до того!

— Разбудите, пожалуйста, господина Керабана!

— Да! Это необходимо сделать, ни теряя ни минуты!

Ни о чем более не спрашивая, полусонный голландец встряхнул своего спутника.

Нет ничего обстоятельнее сна турка, когда у этого турка добрый желудок и чистая совесть. Таков как раз и был спутник Фан-Миттена. Надо было браться за него несколько раз подряд.

Керабан, сначала не раскрывая глаз, мычал и ворчал, видимо, не желая сдаваться. Если он во сне был так же упрям, как наяву, то, конечно, лучше всего было оставить его спать.

Однако старания Фан-Миттена и Бруно были так настойчивы, что Керабан все-таки пробудился, потянулся, открыл глаза и пробормотал голосом, охрипшим от сна:

— Гм! Вернулись ямщики с Низибом, привели коней?..

— А потому, что если лошади еще не прибыли, так зато явились какие-то другие подозрительные животные, которые окружают карету и собираются на нее напасть,— ответил Бруко.

Окно было открыто, и Керабан высунулся в него.

— Аллах, храни нас! — вскричал он.— Это целая стая кабанов!

Ошибки не могло быть. Это были, действительно, кабаны. Эти звери очень обыкновенны по всему пространству Дунайских устьев. Нападение их очень опасно, их смело можно причислить к хищным зверям.

— Оставаться спокойными, коли не нападут, и защищаться, коли нападут,— ответил Керабан. {67}

— Зачем кабанам нападать на нас? — спросил Фан-Миттен.— Ведь они не плотоядные звери, насколько мне известно?

— Это так,— ответил Керабан,— мы не рискуем, что нас пожрут, но рискуем, что нас растерзают.

— Одно другого стоит,— спокойно заметил Бруно.

— Ну, так значит, и приготовимся ко всяким случайностям!

Сказав это, Керабан приготовил оружие. У Фан-Миттена и Бруно были шестизарядные револьверы и некоторое количество патронов. У Керабана же, ста-ротурка, заклятого врага всякого новшества, была только пара пистолетов оттоманской работы, с дулами из дамасской стали, с ложами, украшенными перламутром и драгоценными камнями, но более пригодными для украшения пояса какого-нибудь ага, чем для серьезной пальбы. Фан-Миттен, Керабан и Бруно должны были довольствоваться этим вооружением и пользоваться им наверняка.

Тем временем кабаны, которых было десятка два, мало-помалу подошли и окружили карету. При свете фонарей, который их, без сомнения, и привлек, можно было видеть, что они бесятся и роют землю своими клыками. Это были громадные свиньи, ростом с доброго осла, обладавшие чудовищной силой, способные разметать целую свору собак. Положение путешественников, запертых внутри кареты, было бы не особенно приятное, если бы звери вздумали напасть на экипаж.

Лошади хорошо сознавали опасность. Они страшно бились, кидались в стороны, и можно было опасаться, что они перервут постромки и сломают дышло экипажа.

Вдруг раздалось несколько выстрелов. Фан-Миттен и Бруно выпустили каждый по два выстрела из своих револьверов по кабанам, бросавшимся на повозку. Звери эти были более и менее серьезно ранены, подняли бешеный визг; иные катались по земле. Тогда прочие звери, рассвирепев, кинулись на повозку и начали поражать ее своими страшными клыками. Стенки экипажа во многих местах были пробиты; еще немного — и они были бы разрушены.

— Черт возьми, черт возьми!..— бормотал Бруно.

— Пали, пали! — кричал Керабан, стреляя из своих {68} пистолетов, которые, обычно, на четыре выстрела давали одну осечку, с чем, впрочем, их владелец ни за что не хотел соглашаться.

Револьверы Бруно и Фан-Миттена ранили еще некоторых из грозных зверей; часть их теперь уже устремилась в атаку на коней.

Само собою разумеется, что лошади были приведены в ужас клыками кабанов, которым могли отвечать только ногами; но они были стеснены в своих движениях запряжкою. Будь они свободны, они давно бы мчались куда глаза глядят по равнине, и дело шло бы лишь о состязании в быстроте бега между ними и нападающими. Они и пытались, делая отчаянные усилия, освободиться от упряжи, чтобы бежать. Но постромки, сделанные из крепких, круто свитых веревок, не поддавались под их бешеными усилиями. Предстояло что-нибудь одно — либо кони сорвали бы передок экипажа, либо своими порывами вытащили бы весь экипаж, погрузившийся, в грязь.

Керабан, Фан-Миттен и Бруно хорошо это понимали. Они больше всего боялись, чтобы их повозка не повалилась. Тогда кабаны, которых более не сдерживали бы выстрелы, накинулись бы на кузов, и путешественникам пришлось бы плохо. Но что же предпринять против такой случайности? Ясно, что они очутились в полном распоряжении дикой стаи. Хладнокровие не покидало их, и они не скупились на выстрелы.

Вдруг карета вся покачнулась от жесточайшего толчка; можно было подумать, что сорвался передок экипажа.

— Ну, и тем лучше! — крикнул Керабан.— Пускай кони бегут по степи! Кабаны пустятся за ними и оставят нас в покое.

Но перед держался прочно, делая честь старинному английскому каретному мастеру. Он не подался. Зато подался весь кузов экипажа целиком. Встряски приобрели такую энергию, что повозка была выворочена из недр этой хляби, в которой она увязла по ступицы. Последнее, отчаянное, бешеное усилие коней подняло повозку, выволокло ее на более твердый грунт, и вот она помчалась во весь опор, влекомая осатаневшими от ужаса конями, скакавшими наудачу среди этого непроницаемого ночного мрака. {69}

Но кабаны вовсе не были настроены сразу бросить свою жертву. Они гнались, бежали сбоку, кидались одни на повозку, другие на коней, которым вначале все не удавалось ускакать от них.

Керабан, Фан-Миттен и Бруно прижались к задней стенке экипажа.

— Либо мы перекувырнемся...— проворчал Фан-Миттен.

— Либо не перекувырнемся,— отозвался Керабан.

— Надо бы попытаться подобрать вожжи! — основательно рассудил Бруно.

И, открыв окно, он начал шарить рукой, пытаясь достать вожжи. Но пока лошади бились, они, должно быть, их порвали, и теперь уже волей-неволей надо было положиться на все случайности этой безумной скачки по болоту.

Чтобы остановить лошадей, не было иного средства, как остановить гнавшуюся за ними стаю кабанов. Но огнестрельным оружием тут ничего нельзя было поделать; выстрелы тратились зря в этой подвижной массе, да еще впотьмах.

При каждом толчке путешественники то наваливались друг на друга, то их швыряло по разным углам кареты. Один, как истинный добрый мусульманин, покорился своей участи, а другие два, оправдывая флегматичность голландцев, просто молчали.

Так прошел добрый час. Повозка все мчалась вперед. Кабаны не отставали от нее.

— Друг Фан-Миттен,— проговорил наконец Керабан,— я помню, когда-то слышал одну историю. В случае, подобном нашему, путешественник, преследуемый стаей волков,— это было где-то в степях России — был спасен от смерти благодаря самоотверженной преданности своего слуги.

— О, самым простым манером,— отвечал Керабан.— Слуга обнял своего барина, вручил свою душу Господу Богу и выскочил из повозки; и в то время как волки терзали его, барин ускакал вперед и был спасен.

— Жаль, что Низиба нет с нами,— спокойно заметил Бруно.

И вслед за этим замечанием все трое снова впали в глубокое безмолвие. {70}

А ночь шла своим чередом. Лошади все не уменьшали своей ужасающей прыти, и кабаны не могли настолько выравняться с экипажем, чтобы напасть на него. Если бы ничего особенного не случилось, не сломалось бы колесо, не опрокинулась бы карета от слишком сильного толчка, то Керабан и Фан-Миттен сохраняли за собою кое-какие шансы спастись даже без самопожертвования со стороны Бруно, к какому он не чувствовал себя способным.

Надо заметить еще, что кони инстинктивно держались такого направления среди степи, к какому привыкли, по какому раньше по ней пробегали. Они направлялись прямиком к следующей почтовой станции.

Когда обозначились первые проблески наступающего дня на восточной стороне небосклона, они были всего лишь в нескольких верстах от этой станции.

Стая кабанов гналась за повозкой еще с полчаса, потом понемногу начала отставать и осталась позади. Но лошади ни на мгновение не замедлили бега и остановились только тогда, когда пали, совершенно загнанные, всего лишь в нескольких сотнях шагов от почтовой станции.

Керабан и его двое спутников были спасены. Богу христиан возносились столь же горячие молитвы благодарности, как и богу неверных за помощь и покровительство, которые он в эту гибельную ночь оказал голландцам и турку.

В ту минуту, как повозка добежала до станции, Низиб и ямщик, которые не отваживались пуститься в путь среди этой глубокой тьмы, только что было собрались ехать, захватив с собою пристяжных коней. Теперь их и запрягли в экипаж Керабана, которому пришлось уплатить хорошую цену за павших коней. Затем, не потратив ни одной лишней минуты на отдых, экипаж, после необходимых починок, снова поскакал вперед по дороге к Килии.

Этот городок, в котором русские разрушили укрепления, прежде чем передать его Румынии, расположен на Дунайском рукаве, носящем имя города, и служит речной пристанью.

Сюда, без особых новых приключений, прибыли 24 августа, вечером. Усталые путники остановились в одной из главных гостиниц города и наверстали {71} хорошим двадцатичасовым сном утомление минувшей ночи.

На другой день тронулись в путь на заре и быстро домчались до русской границы.

Тут тоже случилась проволочка. Придирчивые формальности русской таможни подвергли терпение господина Керабана суровому испытанию, а он,— к счастью или несчастью, как вам угодно,— благодаря деловым отношениям, владел местным языком настолько, что мог на нем изъясняться удобопонятно. Была минута, когда он из-за своего упрямства так заспорил с таможенными чиновниками, что его, пожалуй, могли не пропустить через границу.

Фан-Миттену удалось его урезонить, хоть и не без труда. Керабан-таки согласился подвергнуться досмотру, дал осмотреть свои чемоданы, уплатил пошлины, хотя при этом не один раз у него вырвалось совершенно верное замечание:

— По правде сказать, все правительства одинаковы и все они не стоят арбузной корки!

Наконец, и румынская граница была перейдена, и повозка покатилась по той части Бессарабии, которая идет по берегу Черного моря, направляющемуся в этом месте на северо-восток.

Керабан и Фан-Миттен были теперь не более чем в двадцати лье от Одессы.

ГЛАВА VIII

Читатель знакомится с молодой Амазией и ее женихом Ахметом.

Единственная дочь банкира Селима, турка по происхождению, молоденькая Амазия и ее служанка, Не-джеб, прогуливались, разговаривая, по галерее прелестного дома, сады которого тянулись террасами до самого берега Черного моря.

С последней террасы, ступени которой омывались водами моря, в этот день спокойными, но зачастую {72} сильно волнуемыми восточными ветрами древнего Понта Эвксинского, виднелась, на расстоянии около полулье к югу, Одесса, во всем своем великолепии.

Этот город — истинный оазис посреди окружающей его огромной степи — образует великолепную панораму дворцов, церквей, гостиниц, домов, построенных на крутом обрыве морского берега, основание которого отвесно погружается в море. От дома банкира Селима видна была даже большая площадь, обсаженная деревьями, и монументальная лестница, наверху которой поставлена статуя герцога Ришелье. Этот великий государственный муж был основателем этого города и оставался в нем градоначальником до того часа, когда должен был принять на себя труды по освобождению Франции, занятой войсками европейской коалиции.

Климат города сухой от влияния северных и восточных ветров, и богатые жители этой столицы Но-вороссии вынуждены искать в течение жаркого сезона прохлады в тени хуторов; этим и объясняется, почему на берегу моря настроилось такое множество дач; они служат местами отдыха для тех деловых людей, которым постоянные занятия в городе не позволяют отлучаться на несколько месяцев дачного времени под небо южного Крыма. И среди этих дач обращала на себя внимание вилла банкира Селима, особенное положение которой избавляло ее от излишней суши воздуха.

Если спросили бы, почему название, Одессы, то есть „города Одиссея” было дано деревеньке, которая еще во времена Потемкина называлась, как и крепость, около которой она была расположена, Хаджи-беем, то это потому, что колонисты, которые были сюда привлечены льготами, данными новому городу, просили императрицу Екатерину, чтобы она дала сама ему имя; а императрица обратилась с этим к академии наук в Петербурге; академики же пересмотрели по этому случаю историю Троянской войны; эти исторические справки обнаружили существование, хотя и весьма сомнительное, древнего города Одиссоса, который будто бы находился в этой части Черноморского побережья. Отсюда и пошло, появившееся во второй половине восемнадцатого века, нынешнее имя города — Одесса. {73}

Одесса была торговым городом, остается им и, надо думать, навсегда останется. Ее стопятидесятиты-сячное население состоит не из одних русских, но и из турок, греков, армян, вообще из космополитического агломерата людей, имеющих вкус к торговым делам. Но если торговля, и особенно торговля вывозная, не совершается без коммерсантов, то она не совершается также и без банкиров. Вследствие этого в городе, с самого его основания, появились банкирские конторы, а в числе их и контора Селима, очень скромная вначале, а теперь стоявшая в ряду важнейших в городе.

Для того чтобы иметь представление о Селиме, надо сообщить про него, что он принадлежал к числу турок одноженов, которых много больше, чем обычно думают, что у него была одна-единственная жена, да и та померла, что у него была одна только дочь Амазия, невеста молодого Ахмета, племянника Керабана, наконец, что он был корреспондентом и другом упрямейшего из османлитов, когда-либо укрывавших свою голову под складками традиционного тюрбана.

Свадьбу Ахмета и Амазии, как уже известно, было решено отпраздновать в Одессе. Дочь банкира Селима вовсе не предназначалась в первые дамы гарема, которая должна отдавать сердце эгоистичному и привередливому турку с более или менее многочисленной компанией соперниц. Нет! Она должна была сожительствовать с Ахметом одна, в доме его дяди, в Константинополе. Ей было предназначено жить одной и без всяких соперниц с мужем, которого она любила и который ее любил с детства. Как ни странно такое существование для турецкой женщины в стране Магомета, это было, однако же, так, и Ахмет был не такой человек, чтобы изменять обычаям своей семьи.

Кроме того, как уже сказано, сестра отца Амазии, ее тетка, завещала ей после своей смерти громадную сумму в сто тысяч турецких лир, с тем условием, чтобы она выдана была замуж до семнадцати лет; это был каприз старой девы, которая сама не успела найти себе мужа и решила, чтобы племянница вышла замуж елико возможно раньше. И этот срок истекал через шесть недель. В противном случае наследство, составлявшее главную часть имущества молодой девушки, переходило к другим родственникам. {74}

Амазия была прелестна, даже на европейский глаз. Если бы удалить с ее головки соньяшмак, то есть накидку из белой кисеи, и головной убор из протканной материи и тройной ряд цехинов, украшавших ее лоб, то открылась бы великолепная, черная масса волос, заплетенных в косички.

Амазия не пользовалась для своего украшения средствами и снадобьями своей родины. Ханум не разрисовывал ее бровей, хол не подкрашивал ресниц, хеннэ не клал пятнышек на веки. Она не употребляла ни висмута, ни кармина для лица, ни жидкого кермеса для оживления цвета губ.

Любая западная женщина, обработанная по нынешней печальной моде, оказалась бы более раскрашенной, чем она. Но ее естественная элегантность, гибкая талия, изящество движений явно обрисовывались под ее фереджё — широким кашемировым плащом, который ее покрывал от шеи до ног, подобно далматке.

В тот день на галерее, выходящей в сад дачи, Амазия была в длинной рубашке из брусского шелка, в широких шальварах, в небольшой расшитой куртке и в энтари с длинным шелковым треном, с разрезными рукавами и отделкой из прошивок ойя, представляющих род кружева, изготовляемого исключительно в Турции. Конец трена был подобран кашемировым поясом, чтобы не стеснял на ходу. Единственными украшениями на ней были сережки и перстень. Изящные бархатные паджубы покрывали нижнюю часть ноги, а маленькие ступни прятались в туфлях, шитых золотом.

Ее горничная Неджеб была живая, веселая девушка; это была ее верная компаньонка, почти подруга. В ту минуту она была с нею, расхаживала туда и сюда, болтала, смеялась и всячески развлекала себя и госпожу своим открытым и общительным нравом.

Неджеб была родом цыганка, и не была невольницей. На иных рынках империи теперь еще продают эфиопов или суданских негров, но вообще рабство в Турции упразднено.

В больших турецких семьях требуется значительное число прислуги; в Константинополе треть мусульманского населения — прислуга; но эти слуги не рабы, и так как обычно каждому из них отводится известная {75} особая обязанность, то и нельзя сказать, чтобы они были обременены работой.

На такую ногу был поставлен и дом банкира Селима. Неджеб была взята в этот дом совсем маленькой девочкой; она исключительно прислуживала Амазии и ни в каких других работах по дому не принимала участия.

Амазия, полулежа на диване, крытом дорогой персидской материей, скользила взглядом, обращенным в сторону Одессы, по воде залива.

— Барышня,— заговорила Неджеб, присаживаясь на подушке у ног молодой девушки,— а что, господин Ахмет еще не приехал сюда? Что теперь делает господин Ахмет?

— Он поехал в город,— ответила Амазия,— и может быть, привезет письмо от дяди Керабана.

— Письмо, письмо! — вскричала молодая горничная.— Нам не письмо надо, нам самого дядюшку надо; очень уж он долго себя заставляет ждать, право!

— Вам легко говорить, барышня. А кабы вы были на моем месте, так не были бы так терпеливы.

— Какая ты глупая! — ответила Амазия.— Словно ты выходишь замуж, а не я.

— А вы думаете это пустое дело — перейти служить к даме, после того, как служила девице?

— Я от этого не буду меньше любить тебя, Неджеб.

— И я вас тоже, милая барышня. Да и в самом деле, когда вы станете женою Ахмета, вы будете так счастливы, так счастливы, что и на меня будет падать часть вашего счастья.

— Милый Ахмет! — тихо промолвила девушка, прекрасные глаза которой на минуту закрылись, когда она вызывала в своей памяти образ жениха.

— Ну, вот! Чтобы его видеть, вы должны закрывать глаза, милая барышня,— лукаво заметила Неджеб,— а кабы он был тут, стоило бы только открыть их.

— Повторяю тебе, Неджеб, он поехал только повидать банковского курьера и, наверное, привезет сюда письмо рт своего дяди.

— Да!.. Письмо от господина Керабана, в котором господин Керабан по обыкновению еще раз будет повторять, что дела его задерживают в Константинополе, что ему нельзя оставить свою контору, что табак {76} поднялся в цене, если только не понизился, что он приедет ровно через неделю, ежели только не через две недели!.. А ведь надо торопиться. Осталось всего шесть недель, и вам в это время надо выйти замуж, а не то все ваше имущество...

— Хорошо... Но все-таки, зачем же опаздывать!.. Ах, уж этот господин Керабан... Если бы он был мой дядя!

— Что же бы ты сделала, если бы он был твой дядя?

— Ничего бы не сделала, милая барышня, потому что, кажется, ничего и нельзя сделать!.. И однако же, если бы он был здесь, если бы он сегодня же приехал... Тогда, самое позднее, завтра имам прочитал бы молитву, и мы были бы женаты, как следует женаты, и две недели на даче шли бы пиры, а господин Керабан и пусть бы уехал домой хоть и раньше, если уж ему так хочется быть у себя дома.

Конечно, все это так и могло произойти, лишь бы дядя Керабан не засиживался так долго в Константинополе. Подпись свадебного контракта у муллы, который и исполняет должность правительственного чиновника,— контракта, по которому будущий муж, обычно и по принятому правилу, обязуется предоставить своей жене меблировку, одежду и кухонную посуду,— потом религиозный обряд, все эти формальности и в самом деле без всякой помехи могли быть вполне выполнены в такой срок, как говорила Неджеб. Но для этого надо было, чтобы господин Керабан, присутствие которого было необходимо для законности бракосочетания, так как он был опекун жениха, решился наконец отключиться на несколько дней от своих дел, как того требовала нетерпеливая цыганочка в интересах своей хорошенькой барышни.

В эту минуту молоденькая горничная воскликнула:

— Ай, посмотрите, посмотрите, какое-то суденышко бросает якорь у нашего сада!

И обе девушки направились к лестнице, которая спускалась к морю, чтобы лучше разглядеть легкое суденышко, грациозно покачивавшееся внизу.

Это была тартана, парус которой теперь повис на реях. Легкий ветерок дал ей возможность перейти {77} через Одесский залив. Якорь удерживал ее на расстоянии полукабельтова от берега, и она тихонько покачивалась на волнах, разбивавшихся около лестницы. Турецкий флаг — белый полумесяц и звезда на красном поле — развевался на вершине мачты.

— Ты можешь разобрать ее название? — спросила Амазия у Неджеб.

— Да,— ответила девушка.— Вот она сейчас повернется. Видите? „Гуйдара”.

В самом деле, тартана „Гуйдара”, под командой капитана Ярхуда только что бросила якорь в этой части залива. Но она, видимо, не намеревалась долго стоять тут, потому что парусов не убирали, и моряк сразу распознал бы, что она остается в полной готовности тронуться в путь.

— А ведь как было бы приятно прокатиться на такой тартане,— говорила Неджеб,— по тихому синему морю, при небольшом ветре, и чтобы она распустила свои белые паруса и немножко склонилась на бок.

Потом, побуждаемая своим воображением, молодая цыганка, увидев шкатулку на лакированном китайским лаком столике, стоявшем около дивана, открыла ее и вынула из нее разные ювелирные вещицы.

— А эти штучки, что принес вам господин Ахмет! — воскликнула она.— Мы уже целый час не смотрели и не любовались на них.

— Ты так думаешь? — вполголоса проговорила Амазия, беря в руки засверкавшие на ее пальцах кольца и браслеты.

— С помощью этих украшений господин Ахмет хочет вас сделать еще красивее, но это ему не удастся.

— Что ты говоришь, Неджеб? — отозвалась Амазия.— Какая женщина не станет красивее от таких великолепных вещей? Посмотри, вот это визанурские алмазы! Это настоящие огненные украшения, и мне кажется, что они на меня глядят прекрасными глазами моего жениха.

— О, милая барышня, а когда вы глядите на него, разве вы делаете ему подарок, который стоит меньше его подарка?

— Глупенькая! — возразила Амазия.— А это Ормузский сапфир, а этот офирский жемчуг, а эта македонская бирюза?.. {78}

— Бирюза за бирюзу!^* — ответила Неджеб с веселым смехом.— Ахмет при промене не теряет.

— По счастью, Неджеб, его нет здесь, и он тебя не слышит.

— Если бы он здесь был, барышня, то сам бы вам сказал то же, и из его уст вам было бы дороже это услышать, чем из моих.

После того, взяв пару туфель, лежавшую рядом со шкатулкой, Неджеб опять заговорила:

— А эти хорошенькие бабуши, усеянные блестками и с шитьем, и с лебедиными хохолками, предназначенные для двух маленьких ножек, которые я знаю!.. Дайте я их примерю вам!

— Да, да, конечно,— ответила Неджеб,— да я уже не раз примеряла ваши прекрасные уборы и туалеты... и выходила в них на террасу дачи... и меня готовы были принять за вас, барышня!.. Еще бы, я в этих нарядах была такая красавица... Только, нет! Этого не надо делать, и особенно сегодня... Ну же, примерьте эти туфельки!

И Амазия уступила капризу Неджеб, которая надела на нее туфельки, достойные того, чтобы их выставить где-нибудь в витрине с драгоценными безделушками.

— И как это решаются в таких вещицах ходить! — воскликнула молодая цыганка.— И кто теперь будет ревновать? Ваша головка, барышня, будет ревновать к вашим ножкам!

— Ты меня смешишь, Неджеб,— сказала Амазия,— а между тем...

— А ручки-то, хорошенькие ручки, вы их оставляете голенькими! Чем же они вас огорчили? Господин Ахмет их не забыл! Вот тут есть браслеты, которые как раз к ним подойдут. Бедные ручки, вас и забыли!.. По счастью, я тут случилась! {79}

И, продолжая смеяться, Неджеб надела на руки девушке великолепные браслеты, которые на этой белой тепленькой коже еще ярче засверкали, чем на бархате футляра.

Амазия не мешала ей. Все эти украшения ей напоминали об Ахмете, и, внимая болтовне Неджеб, она переводила взгляд с одной вещицы на другую.

Молодой человек, двадцать два года которого прекрасно подходили к семнадцати годам невесты, стоял около нее. Он был выше среднего роста, с изящной фигурой, гордой и грациозной в одно время; у него были большие, черные, очень кроткие глаза, но которые страсть могла наполнить молниями, темные волосы, кудри-которых пошевеливались под шелковым пукулом, украшавшим его феску, тонкие усы так называемого албанского фасона, белые зубы,— словом, весьма аристократический вид, если бы только этот эпитет мог прилагаться к стране, где имя не передается, а потому и не существует никакой наследственной аристократии.

Ахмет был одет строго по-турецки, да и как же иначе мог бы одеваться племянник такого дядюшки, который считал бы себя опозоренным, если бы стал объевропеиваться, как какой-нибудь чиновник. На нем была куртка, расшитая золотом, шальвары безукоризненного фасона, на которых не было никаких украшений дурного тона, пояс, охватывавший его фигуру изящными складками; его феска была обвита сарыком из брусского хлопка; на ногах — кожаная обувь. Все это составляло туалет, очень к нему шедший.

Ахмет подошел к молодой девушке, взял ее за руки и тихонько заставил ее вновь сесть, а Неджеб в это время спрашивала его:

— Ну что, господин Ахмет, будет у нас сегодня письмо из Константинополя?

— Нет,— отвечал Ахмет,— даже и делового письма не было от дяди Керабана.

— У, какой же он нехороший! — вскричала молодая цыганка.

— Я понять даже не могу,— продолжал Ахмет,— почему курьер не доставил никакой корреспонденции {80} из его конторы. Сегодня именно такой день, в который, по издавна заведенному обычаю, он заключает свои счета со своим одесским банкиром, а между тем ваш отец не получил никакого извещения.

— В самом деле, дорогой мой Ахмет, со стороны такого аккуратного в делах негоцианта, как ваш дядя, это может возбудить удивление. Может быть, он пошлет телеграмму?..

— Он? Телеграмму? Но, дорогая моя Амазия, ведь вы знаете, что он не пользуется телеграфом, как и не путешествует по железной дороге. Использовать для своих торговых дел это новейшее изобретение! Помилуйте, да, я думаю, он будет больше радоваться, если получит дурную весть по почте, чем добрую по телеграфу. Ах, этот дядюшка Керабан!

— Но вы все-таки писали ему, Ахмет? — спросила молодая девушка, поднимая глаза на своего жениха.

— Писал десять раз, чтобы он поспешил приехать в Одессу, и просил его назначить поскорее день нашей свадьбы. Я твердил ему, что он жестокий дядюшка...

— Бессердечный дядюшка, хотя и отличнейший человек.

— Дядюшка бесчувственный, хотя и заменяющий отца для своего племянница!.. Ну, а он что же?.. Он мне отвечает, что лишь бы, дескать, я приехал до истечения шести недель,— больше от меня и нечего требовать!..

— Ждать, Амазия, ждать!..— ответил Ахмет.— Он похищает у нас дни нашего счастья!

— А между тем похитителей садят в острог... да!.. и еще таких, которые не сделали хуже, чем он! — вскричала Неджеб, топнув ногой.

— Что же вы хотите? — продолжал Ахмет.— Попытаюсь еще раз упросить дадю Керабана. Если завтра не получу от него письма, поеду сам в Константинополь и...

— Нет, милый Ахмет,— ответила Амазия, схватив за руку молодого человека и словно удерживая его.— Мне будет грустнее расстаться с вами, нежели выиграть несколько дней в отсрочке нашей свадьбы. Нет, {81} останьтесь! Кто знает, может быть, что-нибудь случится такое, от чего ваш дядя изменит свои мысли.

— Изменить мысли дядюшки Керабана! — отозвался Ахмет.— Ну, это все равно что пытаться изменить движение светил небесных, или заставить луну взойти вместо солнца, изменить законы неба.

— Ох, если бы только я была его племянницей! — сказала Неджеб.

— А что бы ты сделала, кабы была его племянницей? — спросил Ахмет.

— Я?.. Я бы сумела так ухватиться за его кафтан, что...

— Что порвала бы его кафтан, Неджеб, и больше ничего!

— А все-таки,— сказала Амазия,— господин Керабан лучший из людей.

— Без всякого сомнения, без всякого сомнения,— ответил Ахмет,— но только до такой степени упрямый, что если бы он завел спор с мулом, кто кого одолеет в упрямстве, то я держал бы пари не за мула!

ГЛАВА IX

В эту минуту один из слуг дома,— именно тот, который, по турецкому обычаю, нес единственную обязанность докладывать о посетителях,— показался в одной из дверей галереи.

— Господин Ахмет,— сказал он, обращаясь к молодому человеку,— там пришел какой-то господин, желает с вами говорить.

— Мальтийский капитан. Он очень просит, чтобы вы его приняли.

— Милый Ахмет, если у этого капитана дело не секретное, примите его здесь.

— Может быть, он и есть командир этой хорошенькой тартаны,— заметила Неджеб, показывая на суденышко, бросившее якорь у самого дома.

— Быть может,— согласился Ахмет.— Проси его сюда.

Это был, действительно, капитан Ярхуд, командир тартаны „Гуйдара”, быстроходного судна в сто тонн, одинаково приспособленного и для каботажа по Черному морю и для плавания по портам Леванта.

К своему великому неудовольствию, Ярхуд несколько замешкался перед тем, как бросить якорь у дачи Селима. После своего разговора с управляющим Саффара, Скарпанте, он, не теряя ни единого часа, примчался из Константинополя в Одессу по железным дорогам Болгарии и Румынии. Таким образом он опередил прибытие Керабана на несколько дней, потому что тот, со своей медлительностью старотурка, делал в сутки не больше пятнадцати-шестнадцати лье. Но в Одессе стояла такая скверная погода, что он не решился выводить „Гуйдару” из гавани, и ему пришлось ждать пока прекратится упорный северовосточный ветер. И вот только в это утро его тартана могла стать на якорь у дачи. Все это причинило ему потерю времени, так что у него оставалось, относительно времени, очень небольшое преимущество над Керабаном, что могло ему сильно повредить.

Теперь Ярхуду надо было действовать уже не теряя ни одного дня. План его был ясен: сначала хитрость, а если хитростью не взять — то сила. Так или иначе, надо было, чтобы „Гуйдара” в этот же вечер снялась с якоря, имея Амазию у себя на борту. Прежде чем ее хватятся и предпримут преследование, тартана будет далеко унесена попутным северо-западным ветром.

Такие похищения все еще совершаются, и гораздо чаще, чем можно было бы думать, на разных местах побережья. Особенно часты они в турецких водах, по берегам Анатолии, однако их следует опасаться также и на территории прямо подвластной русскому правительству. Не далее как несколько лет тому назад в Одессе произошел целый ряд похищений, и похитители остались неизвестными. Исчезло несколько девушек, принадлежащих к высшему одесскому обществу, {83} и нет сомнения, что они были приняты на суда, специально занимающиеся гнусной торговлей рабами, предназначенными для малоазиатских рынков.

Так вот, то самое, что эти злодеи творили в столице южной России, Ярхуд собирался устроить тут в интересах господина Саффара. „Гуйдара” не в первый раз предпринимала такой подвиг, и ее капитан рассчитывал извлечь очень и очень хороший барыш из сего „коммерческого” предприятия.

План Ярхуда состоял в том, чтобы заманить молодую девушку на „Гуйдару” под предлогом показа ей и продажи разных драгоценных тканей, скупленных на лучших фабриках побережья. Очень вероятно, что при первом посещении судна Ахмет будет сопровождать Амазию; но может быть, потом она вздумает еще раз побывать там уже без него, в сопровождении Неджеб? Если так, то, наверное, можно будет уйти в море, прежде чем ей окажут помощь. Если же Амазия не прельстится предложениями Ярхуда и не захочет посещать тартану, мальтийский капитан попытается ею овладеть силой. Дача банкира Селима стояла отдельно, в глубине залива, и его люди не в состоянии оказать сопротивления экипажу тартаны. Но в этом случае произойдет схватка, и тогда будет известно, при каких обстоятельствах произведено похищение. Значит, в интересах самих похитителей, надо было вести дело без лишнего шума.

— Господин Ахмет? — произнес, представляясь, капитан Ярхуд, которого сопровождал один из его матросов, державший под рукой образцы товаров.

— Капитан Ярхуд, командир тартаны „Гуйдара”, которая стоит на якоре тут, перед дачей.

— Я слышал о вашей предстоящей свадьбе, господин Ахмет...— начал Ярхуд.

— Вы слышали о вещи, лежащей мне всего ближе к сердцу, капитан.

— Это я понимаю, господин Ахмет,— ответил Ярхуд, оборачиваясь к Амазии.— Вот поэтому-то я и решил представить на ваше благоусмотрение все богатства, собранные на моей тартане.

— Э, капитан, вам пришла в голову недурная мысль,— ответил Ахмет. {84}

— Мой дорогой Ахмет, мне, право же, ничего больше не нужно,— сказала девушка.

— Ну, как знать? — сказал Ахмет.— У этих левантийских капитанов часто бывают очень драгоценные вещи, и надо бы посмотреть.

— Да, надо посмотреть и купить,— вскричала Не-джеб,— чтобы разорить господина Керабана и наказать его этим за то, что он так долго не едет!

— А из каких товаров состоит ваш груз, капитан? — спросил Ахмет.

— Драгоценные ткани, которые я приобрел на местах их выделки и которыми я обычно торгую,— ответил Ярхуд.

— Так вот-с, надо показать все это этим дамам. Они в этом деле понимают более, чем я. И я буду счастлив, милая Амазия, если капитан „Гуйдары” имеет в своем грузе что-нибудь такое, что могло бы вам понравиться.

— Я в этом не сомневаюсь,— ответил Ярхуд,— и притом же я захватил с собою образчики; прошу вас, рассмотрите их, прежде чем пожалуете на судно.

— Покажите, покажите! — воскликнула Неджеб.— Только предупреждаю вас, капитан, что для моей барышни нет ничего слишком прекрасного!

— Ничего, в самом деле! — подтвердил Ярхуд. По знаку Ярхуда, матрос развернул образцы, а командир тартаны подал их девушке.

— Вот шелковые материи из Бруссы, тканые серебром,— говорил он.— Они только что появились в магазинах Константинополя.

— Работа действительно превосходная,— заметила Амазия, рассматривая ткани, которые под проворными пальцами Неджеб сверкали и переливались, словно были сотканы из световых лучей.

— Глядите, глядите! — повторяла молодая цыганка.— Здесь, в Одессе, нам ничего лучше не найти!

— В самом деле, это словно нарочно для вас соткано, моя милая Амазия! — сказал Ахмет.

— Вот, попрошу вас еще взглянуть на эти кисеи из Скутари и из Тырнова,— продолжал Ярхуд.— По этим образцам можете судить о совершенстве работы. Если пожалуете на судно, будете изумлены разнообразием рисунков и яркостью цветов этих замечательных тканей. {85}

— Значит, это решено, капитан, мы отправимся на „Гуйдару”! — воскликнула Неджеб.

— И не будете об этом жалеть,— подхватил Ярхуд.— Но позвольте вам еще кое-что показать. Вот образцы бархата, вот рубашки из крепированной шелковой ткани с просвечивающими прошивками, вот ткани для фереджё, вот кисея дая яшмаков, вот персидские шали для кушаков, тафта для шальвар.

Амазия не уставала любоваться этими великолепными материями, которые мальтийский капитан выставлял, заставляя их играть цветами с неподражаемым искусством. Если он был такой же добрый моряк, как и ловкий купец, то его „Гуйдара”, наверное, была избалована благополучными плаваниями. Любая женщина,— а молодые турчанки исключения из общего правила не составляют,— наверное, впала бы в искушение при виде этих материй, набранных из лучших мастерских Востока.

Ахмет ясно видел, что его невеста любуется и восхищается ими. И наверное, как справедливо заметила Неджеб, ни одесские магазины, ни константинопольские базары, ни даже магазины знаменитого армянского купца Людовика — не представили бы более роскошного выбора.

— Дорогая Амазия,— сказал Ахмет,— вы не захотите, чтобы этот добрый капитан даром хлопотал? Коли он показал такие прекрасные образцы и коли у него на тартане есть товары еще лучше, то, конечно, нам следует побывать на его судне.

— Да, да! — воскликнула Неджеб, которой просто не сиделось на месте и которая уже устремилась бегом к морю.

— Кстати, прихватим что-нибудь и для этой угорелой Неджеб!

— Э, а разве она не должна оказать честь своей барышне в день свадьбы,— подхватила Неджеб,— в день свадьбы с таким щедрым барином, как господин Ахмет!

— И с таким добрым! — добавила девушка, протягивая руку жениху.

— Так, значит, это решено, капитан,— вы нас возьмете на вашу тартану.

— В котором часу? — спросил Ярхуд.— Потому что мне хотелось бы самому быть на судне во время {86} вашего посещения, чтобы лично показать вам мои сокровища.

— Экая нетерпеливая! — смеясь, сказала Амазия.— Она больше меня торопится посетить этот плавучий базар! Сейчас видно, что Ахмет ей пообещал подарок, от которого она станет еще кокетливее!

— Кокетливее,— крикнула Неджеб своим звонким и ласковым голоском,— я кокетлива только ради вас одной, моя милая барышня!

— Если вам будет угодно, господин Ахмет,— сказал тогда капитан Ярхуд,— пожалуйте хоть сейчас на „Гуйдару”. Я могу кликнуть лодку, она причалит внизу, у террасы, и в несколько ударов весел доставит вас на борт.

— Так распорядитесь, капитан,— сказал Ахмет.

— На судно, Неджеб так хочет! — добавила девушка.

Капитан приказал своему матросу собрать и уложить принесенные образцы.

Тем временем он подошел к балюстраде на конце террасы и протяжно крикнул.

На тартане, как можно было заметить, сейчас же поднялась суета. Большая лодка, висевшая на борту судна, была проворно и легко спущена на воду; не прошло и пяти минут, как легкое судно, подгоняемое четырьмя веслами, уже приставало к нижним ступеням террасы.

Капитан Ярхуд сделал знак Ахмету, что лодка находится в его распоряжении.

Несмотря на все свое самообладание, Ярхуд испытывал живейшее волнение. Не представлялся ли именно теперь случай произвести это похищение? Время не терпело, потому что Керабан мог прибыть с часу на час. И нельзя было поручиться, что, прежде чем завершить это дикое кружение вокруг Черного моря, он пожелает в самый кратчайший срок справить свадьбу Амазии с Ахметом. Но Амазия, жена Ахмета, уже не будет той девушкой, которую ожидал в своих палатах господин Саффар!

Да! Капитан Ярхуд внезапно почувствовал, что его что-то толкает на какой-нибудь удалой подвиг. Это {87} было вполне в его зверской натуре, не ведающей никаких стеснений. Притом же все обстоятельства были благоприятны, и ветер вполне попутный, чтобы выбраться в открытое море. Тартана будет в открытом море прежде, чем успеют подумать о ее преследовании, если только исчезновение девушки будет замечено и вызовет меры к ее поиску. Само собою разумеется, что, если бы Амазия и Неджеб явились на „Гуйдару” одни, без Ахмета, Ярхуд нимало не колебался бы поднять паруса и выйти в море немедленно, пока девушки, ничего не подозревавшие, заняты были бы рассматриванием товаров. Их легко было бы задержать под палубой, заглушить их крики, пока не вышли бы из залива. В присутствии Ахмета все это очень затруднялось, хотя и не делалось неисполнимым. А что касается того, чтобы потом избавиться от этого юноши, как бы он ни был энергичен и смел, хотя бы даже путем убийства, то все это нимало не могло затруднить капитана „Гуйдары”. Убийство он внес бы в счет своей работы, который через эту прибавку был бы только дороже оплачен Саффаром, вот и все.

Ярхуд стоял на ступеньке террасы, крепко раздумывая, что ему следовало делать, и ожидая, когда Ахмет и его спутницы сядут в шлюпку „Гуйдары”. Небольшое судно грациозно качалось на волнах, слегка вздымаемых ветром всего лишь на расстоянии полукабельтова от берега.

Ахмет, стоя на последней ступеньке, уже перевел и посадил Амазию на заднюю скамейку шлюпки, как вдруг дверь на галерею отворилась. Мужчина лет пятидесяти, турецкий костюм которого несколько смахивал на европейский, быстро вошел на террасу и крикнул:

Это был банкир Селим, отец молоденькой невесты, корреспондент и друг Керабана.

Амазия взяла руку, протянутую ей Ахметом, вышла из шлюпки и бросилась на террасу.

— Отец, в чем дело? — спросила она.— Отчего вы так рано вернулись из города?

— Превосходнейшая! — ответил Селим.— От друга {88} Керабана прискакал нарочный прямо ко мне в контору.

— Нарочный, с извещением о приезде Керабана, которого он опередил всего лишь на несколько минут,— продолжал Селим.

— Дядя Керабан! — восклицал Ахмет.— Значит, мой дядя не в Константинополе?

По счастью для капитана Ярхуда, никто не видел того жеста озлобления, которого он не мог сдержать. Немедленное прибытие Ахметова дяди — это была одна из самых неблагоприятных для его планов случайностей.

— О, добрый господин Керабан! — вскричала Неджеб.

— Но для чего он приехал? — спросила девушка.

— К вам на свадьбу, барышня! — подхватила Неджеб.— Иначе зачем он поедет в Одессу.

— И я так думаю,— согласился Ахмет.— Если бы не это, то зачем бы ему уезжать из Константинополя? Значит, он передумал, мой милейший дядюшка! Он бросил свою контору, все свои дела, не предупредив нас, значит, пожелал нам сделать приятный сюрприз!

— Ну, уж и встречу же мы ему устроим! — кричала Неджеб.

— А нарочный ничего вам не передавал насчет того, зачем он приехал? — спросила Амазия.

— Ничего,— ответил Селим.— Этот гонец взял коня на почтовой станции в Маяках, где Керабан останавливался для смены лошадей. Он приехал ко мне в контору, чтобы меня известить, что Керабан приедет прямо сюда, не останавливаясь в Одессе, и значит, надо с минуты на минуту ждать его появления.

Для Селима Керабан был „друг Керабан”, для Ама-зии и Ахмета — „дядя Керабан”, а Неджеб — та уж не знала как его и величать, наделяя его самыми отменно приятными эпитетами. Его приезд ведь означал свадьбу и притом в самом скором времени! Это был краткосрочный учет счастья жениха и невесты! Столь желанный союз не откладывался более до фатального срока. О, если Керабан и был упрямейший, то все-таки был в то же время и лучший из людей! {89}

Ярхуд бесстрастно присутствовал при этой семейной сцене. Шлюпку он пока не отсылал назад. Ему непременно надо было разузнать, каковы были настоящие планы Керабана. Захочет он или не захочет справить свадьбу Амазии и Ахмета до окончания своего путешествия вокруг Черного моря?..

В эту минуту снаружи послышались голоса, покрываемые одним, над всеми господствовавшим. Дверь отворилась, и появился господин Керабан, в сопровождении Фан-Миттена, Бруно и Низиба.

ГЛАВА X

Ахмет принимает энергичное решение, вызванное, впрочем, обстоятельствами.

— Здравствуй, друг Селим! Здравствуй! Да сохранит тебя Аллах, тебя и дом твой!

И с этими словами Керабан крепко сдавил руку одесского корреспондента.

И господин Керабан в могучем объятии притиснул к груди своего племянника Ахмета.

И господин Керабан поцеловал в обе щечки девушку, готовившуюся стать его племянницей.

И все это было сделано так проворно, что никто не успел и ответить.

— Ну-с, а теперь до свиданья и в путь! — прибавил Керабан, оборачиваясь к Фан-Миттену.

Флегматичный голландец, который никому не был представлен, при своей бесстрастной фигуре, казался каким-то странным посторонним действующим лицом, являющимся внезапно в самой капитальной сцене драмы.

Видя Керабана расточающим с такой щедростью поцелуи, объятия и рукопожатия, никто и не думал усомниться в том, что он явился затем, чтобы ускорить {90} свадьбу. Но когда раздались эти слова: „В путь”,— все были буквально ошеломлены.

Все вновь впали в ошеломление, а Фан-Миттен, нагнувшись к уху Бруно, сказал ему:

— Такие приемы как раз во вкусе и в характере моего друга Керабана.

Между тем Амазия вперила взгляд в Ахмета, тот в свою очередь уставился на Селима, а Неджеб не в силах была скрыть гнев на этого неимоверного дядюшку — человека имевшего способность уехать прежде, чем приехал!

— Отправимся, Фан-Миттен,— пригласил Керабан и сам направился к выходу.

— Милостивый государь,— обратился Ахмет к Фан-Миттену,— не скажете ли хоть вы...

— Да что же я могу вам сказать? — отозвался голландец, уже шедший по пятам за своим другом.

Но Керабан уже на самом выходе остановился и сказал, обращаясь к банкиру:

— А, кстати, друг Селим, не разменяете ли вы мне несколько тысяч пиастров на рубли?

— Несколько тысяч пиастров?..— ответил Селим, даже не пытаясь понять что-либо во всем этом.

— Да, Селим... русских денег; они мне понадобятся при проезде по русской территории.

— Но, дядюшка, скажите, наконец?..— вскинулся было Ахмет, к которому присоединилась и девушка.

— А сегодня какой разменный курс? — спросил Керабан.

— Три с половиной процента,— ответил Селим, в котором на минуту пробудился банкир.

— Рубли повысились,— ответил Селим.— Их много требуют на рынке...

— Ну, ну, мне можно уступить за три с четвертью! Помните, три с четвертью!..

— Для вас, друг Керабан, да, хорошо, даже можно не брать и комиссионных. {91}

Банкир Селим, очевидно, не знал уже, что он говорит и что делает.

Ярхуд, само собою разумеется, следил за этой сценой с величайшим вниманием, стоя в сторонке, в глубине галереи. Что-то выйдет? И к ущербу или к выгоде для его планов?..

В эту минуту Ахмет ухватил своего дядюшку за руку. Он остановил его на самом пороге двери, в которую он уже был готов войти, и, хоть и не без труда, принудил его, невзирая на его упрямство, приостановиться на минутку.

— Дядюшка,— сказал он ему,— всех нас вы обняли в ту минуту, когда приехали...

— Вовсе нет, вовсе нет, племянник,— ответил Керабан.— Не когда приехал, а при отъезде!

— Ну, хорошо, дядюшка!.. Я не хочу вам перечить... Но, по крайней мере, хоть скажите нам, зачем вы пожаловали в Одессу?

— Я вовсе не пожаловал в Одессу,— отвечал Керабан,— а попал в нее, потому что она была у меня на дороге. Если бы Одесса была мне не по пути, так я бы и не приехал в Одессу! Не так ли, Фан-Миттен?

Голландец удовольствовался немым подтверждением, медленным склонением головы.

— Ах, да! Я вам и не представил, а надо вас представить! — сказал Керабан.

— Мой друг Фан-Миттен, мой роттердамский корреспондент, которого я везу обедать к себе в Скутари.

— Должно быть, что так!..— промолвил Фан-Миттен.

— И его слуга Бруно,— продолжал Керабан,— добрый малый, который не захотел расстаться с барином.

— Ну, так теперь в путь! Ахмет снова вступился:

— Хорошо, дядюшка,— сказал он,— и поверьте, что здесь никто не имеет охоты противиться вам... Но если вы попали в Одессу только потому, что она вам пришлась по дороге, то по какой же именно дороге вы едете, чтобы попасть из Константинополя в Скутари?

— По дороге, которая идет вокруг Черного моря! {92}

— Вокруг Черного моря! — вскричал Ахмет. Наступило минутное безмолвие.

— Да что же тут такого,— возразил Керабан,— что тут удивительного, позвольте спросить, в том, что я еду из Константинополя в Скутари, объезжая вокруг Черное море?

Банкир Селим и Ахмет переглянулись. Уж не помешан ли галатский богач-купец?

— Друг Керабан,— проговорил Селим,— мы, конечно, не подумаем вам противоречить...

Это была обычная фраза, с которой благоразумно начинался всякий разговор с упрямцем.

— ...Мы не хотим вам противоречить, но нам кажется, что для путешествия из Константинополя в Скутари стоит только переплыть через Босфор!

— По крайней мере, для меня! Он остался лишь для тех, которые подчиняются уплате беззаконного налога, налога в десять пара с человека, налога, которым правительство новых турок обложило воды, остававшиеся до сего дня свободными от всяких обложений!

— Как!.. Опять новый налог! — вскричал Ахмет, который в одну минуту понял, в какое приключение завлекло дядюшку его неискоренимое упрямство.

— Да! — продолжал Керабан, с быстро нараставшим воодушевлением.— В ту минуту, как я садился в каик... чтобы ехать в Скутари обедать... с моим другом Фан-Миттеном, вдруг объявился этот налог в десять пара!.. Разумеется, я отказался платить!.. А меня не пустили переплыть!.. Я и объявил, что сумею попасть в Скутари, не переплывая через Босфор!.. А мне ответили, что этого быть не может!.. А я возразил, что это будет!.. И это будет! Клянусь Аллахом! Я скорее отрежу себе руку, чем опущу ее в карман, чтобы вынуть из него эти десять пара! Нет! Клянусь Магометом! Клянусь Магометом! Они не знают Керабана!

Очевидно, они не знали Керабана! Но его друг Селим, Фан-Мигтен и Амазия его знали и видели, что после всего, что произошло, уже невозможно отговорить его. О споре не могло быть и речи, это только еще хуже запутало бы дело; надо было принять положение, как оно было. {93}

И это представлялось до такой степени неизбежным, что совершилось сразу, по общему согласию, без всякого предварительного уговора.

— Что же, дядюшка,— сказал Ахмет,— в сущности, вы правы!

— Во всяком случае прав! — отозвался Керабан.

— Беззакониям следует сопротивляться,— сказал Ахмет,— если бы даже это грозило потерей имущества...

— Вы хорошо поступили, отказавшись платить этот налог и показав, что сумеете попасть из Константинополя в Скутари, не переплывая Босфора...

— И не расходуя десяти пара,— добавил Керабан,— хотя бы это обошлось мне в пятьсот тысяч!

— Но я полагаю, что вам нет надобности очень спешить...— спросил было Ахмет.

— Очень надо спешить, племянник,— ответил Керабан.— Я должен вернуться через шесть недель, и ты хорошо знаешь, зачем.

— Хорошо, мой добрый дядюшка, но все же вы могли бы нам пожертвовать деньков восемь и провести их в Одессе?

— Ни пяти, ни четырех, ни одного,— ответил Керабан.— Ни одного даже часа!..

Ахмет, видя, что натура дядюшки забирает верх, знаком пригласил Амазию вступиться.

— А наша свадьба, господин Керабан? — спросила девушка, беря его за руку.

— Твоя свадьба, Амазия? — ответил Керабан.— Она ни в коем случае не будет отложена. Она должна быть справлена не позднее конца будущего месяца!.. Она и будет справлена!.. Моя поездка не оттянет ее ни на единый день!.. И только при том условии, что я отправлюсь в путь немедленно, не теряя ни минуты.

Так рушилось это здание надежд, которое все построили на неожиданном приезде Керабана. Свадьба не будет ускорена, но не будет, по его словам, и замедлена. А кто же может за это отвечать? Как предусмотреть все случайности такого долгого и трудного путешествия, совершаемого в таких условиях.

Ахмет не мог сдержать движения досады, которое, по счастью, осталось незамеченным дядей, как не {94} замечено было им и облачко, набежавшее на лоб Амазии, как не слышал он и замечания, сделанного вполголоса Неджеб:

— Притом же,— прибавил дядюшка тоном человека, делающего предложение, на которое нет возможности возражать,— притом же я рассчитываю, что Ахмет поедет со мной.

— Черт возьми,— вполголоса проговорил Фан-Миттен,— вот удар, который мудрено отвести!

И в самом деле, Ахмет был поражен прямо в сердце. Амазия, живо задетая известием об отъезде жениха, стояла неподвижно около Неджеб, которая готова была выцарапать глаза у господина Керабана.

Селим, хоть и мало имел надежды изменить решение своего друга, счел долгом вступиться и сказал:

— Разве это необходимо, Керабан, чтобы ваш племянник вместе с вами объехал вокруг Черного моря?

— Необходимо — этого нельзя сказать,— ответил Керабан,— а только я думаю, что Ахмет не откажется меня сопровождать.

— Однако же... что?..— перебил дядюшка, сжимая зубы, что с ним случалось в начале всякого спора.

Минута молчания, казавшаяся нескончаемой, последовала за этими словами Керабана. Но Ахмет сейчас же принял отчаянное решение. Он пошептался с девушкой. Он заставил ее понять, что как ни печальна для них эта разлука, все же лучше будет не противиться; что без него это путешествие будет, пожалуй, то и дело задерживаться и замедляться; что при его участии, наоборот, оно ускорится; что при его основательном знакомстве с русским языком он постарается не потратить ни дня, ни часа, что он сумеет заставить дядю шагать вдвое шире, хотя бы это ему стоило втрое дороже; и что, наконец, до истечения будущего месяца, то есть срока, когда Амазия должна выйти замуж, чтобы сохранить за собой значительное имущество, он сумеет привезти Керабана на левый берег Босфора.

Амазия не имела силы сказать „да”, но понимала, что так будет лучше всего.

— Хорошо, дядюшка, это решено! — сказал Ахмет. {95} — Я поеду с вами, и готов ехать хоть сейчас, только...

— О, племянник, пожалуйста, без всяких условий!

— Ну да, без всяких условий! И про себя прибавил:

„Я сумею заставить тебя мчаться вперед так, что ты у меня задохнешься, о упрямейший из дядюшек!”

— Ну, так в путь! — сказал Керабан. И обернувшись к Селиму, прибавил:

— Я вам их выдам в Одессе, куда поеду с вами,— ответил Селим.

— Ну, Ахмет, обними свою невесту,— сказал Керабан,— обними покрепче, и тронемся!

Ахмет обнял девушку. Амазия не могла сдержать слез.

— Не плачь, милая Амазия! — говорил Ахмет.— Хотя наша свадьба и не ускорилась, зато уж ручаюсь тебе, что она и не затянется! Мы расстаемся всего на несколько недель!..

— Ах, милая барышня,— говорила Неджеб,— если бы этот господин Керабан перед отъездом отсюда поломал себе ногу или лучше обе! Хотите, я этим делом займусь?

Но Ахмет приказал молодой цыганке успокоиться, и хорошо сделал. Неджеб и в самом деле была такая особа, которая готова была на все, чтобы остановить неукротимого дядюшку.

Простились, обменялись последними поцелуями. Все были живо растроганы. Даже голландец почувствовал, что у него сердце сжимается. Только Керабан ничего этого не видел или не хотел видеть общего настроения чувств.

— Повозка готова? — спросил он Низиба, который в эту минуту входил на галерею.

— В путь! — сказал Керабан.— А, господа младотурки, одевающиеся по-европейски! А, господа современные, не умеющие даже разжиреть как следует!..

Очевидно, это было в глазах Керабана совсем уж непростительным растлением нравов. {96}

— ...А, господа регенты, подчиняющиеся повелениям Махмуда! Я вам покажу, что есть еще на свете настоящие правоверные, с которыми вам никогда не справиться!

В эту минуту уж точно никто не перечил господину Керабану, и, однако же, он все больше и больше распалялся.

— А, вы домогаетесь того, чтобы монополизировать Босфор в свою пользу! Так я обойдусь и без него, без вашего Босфора! Плевать мне на ваш Босфор!.. Что такое, Фан-Миттен, что вы сказали?

— Я ничего не сказал,— ответил Фан-Миттен, который в самом деле рта не раскрывал, да и не посмел бы.

— Ваш Босфор! Их Босфор! — продолжал Керабан, протягивая свой кулак к югу.— По счастью, есть еще Черное море! И у него есть берега, у Черного моря, и они существуют не для одних проводников караванов! Я поеду по ним, я сделаю по ним круг! Э! Друзья мои, представляете ли вы себе рожи этих правительственных чиновников, когда они меня увидят появившимся на холмах Скутари, не бросив ни единой полупара в их кошелек административных нищих!

И надо признаться, что Керабан был великолепен в эту минуту, когда он изрыгал свои величественные проклятия.

— Едем, Ахмет! Едем, Фан-Миттен! — вскричал он.— В путь, в путь, в путь!

Он уже проходил в дверь, когда Селим снова остановил его.

— Друг Керабан,— сказал он,— одно простое замечание.

— Ну, хорошо, просто одно слово, которое мне хотелось бы вам сказать,— настаивал банкир.

— Нет, вы выслушайте, друг Керабан. Вот вы приедете в Скутари, объехав вокруг Черное море. Ну, а затем? Что вы дальше будете делать?

— Ведь вы, я полагаю, не застрянете же на век в Скутари, никогда не заглядывая в Константинополь, где у вас магазины, контора? {97}

— Нет...— ответил Керабан с некоторым замешательством.

— А в самом деле, дядя,— заметил Ахмет,— ведь если вы не захотите переплыть через Босфор, то наша свадьба...

— Друг Селим, ничего нет проще! — ответил Керабан, уклоняясь от первого вопроса, который, видимо, его затруднял.— Кто вам мешает приехать с Амазией в Скутари? Это будет вам стоить по десяти пара с персоны при переправе через их Босфор, но ведь ваша честь в этом деле не замешана, как моя!

— Да, да! Приезжайте через месяц в Скутари,— вскричал Ахмет,— Вы там нас обождете, а уж мы постараемся, чтобы недолго вам дожидаться!

— Хорошо! Значит, свидание назначается в Скутари! — ответил Селим.— Там мы и свадьбу отпразднуем. Но, друг мой Керабан, после свадьбы разве вы не вернетесь вовсе никогда в Константинополь?

— Вернусь, конечно, наверное вернусь! — вскричал Керабан.

— Ну, как?.. Либо этот беззаконный налог будет отменен, и я тогда перееду через Босфор... не платя налога...

— Если не отменят...— отвечал Керабан с великолепнейшим жестом.— Клянусь Аллахом! Я проеду по той же дороге и снова сделаю круг около Черного моря!

ГЛАВА XI

К фантастической истории примешивается немного драмы.

Они покинули дачу и отправились в путь: Керабан, чтобы продолжать это свое путешествие, Фан-Миттен, чтобы сопровождать своего друга, Ахмет, чтобы следовать за дядей. Низиб и Бруно — потому что им {98} другого выхода не было! Теперь дом опустел, если не считать пяти-шести человек прислуги, которые были заняты своим делом. И сам банкир Селим тоже уехал в Одессу, чтобы передать путникам рубли, обмененные на их оттоманские пиастры.

Из хозяев дачи дома оставались только две молодые девушки — Амазия и Неджеб.

Мальтийский капитан это хорошо знал. Он, разумеется, следил за всеми перипетиями этой сцены прощания с понятным интересом. Отложит ли Керабан свадьбу Амазии и Ахмета до своего возвращения? Оказалось, что отложил; это была первая добрая карта в игре. Согласится ли Ахмет поехать с дядей? Он согласился — вторая хорошая карта в игре Ярхуда.

Но у мальтийца была еще и третья карта: Амазия и Неджеб были теперь одни во всем доме или, по крайней мере, одни в галерее, выходящей на море. Его тартана стояла тут же, в полукабельтове... Лодка ждала у ступеней террасы... Его матросы — люди, которые будут ему повиноваться по одному знаку... Стоит захотеть!..

Капитана очень подмывало сделать попытку овладеть Амазией силой. Но все же он был человек осторожный, не желавший действовать наудачу, решившийся обделать дело так, чтобы никаких следов не осталось. Он стал раздумывать.

Стояла полуденная пора. Если бы он попытался действовать силой, Амазия позвала бы людей на помощь. Неджеб присоединила бы к ее крикам свои. И, пожалуй, кто-нибудь из слуг услышал бы их. Увидели бы, как „Гуйдара” поспешно собралась в путь и ушла из Одесского порта. Все это послужило бы указанием, уликой... Нет! Лучше действовать поосторожнее и дождаться ночи. Самое важное состояло в том, что Ахмета не было, он не мог помешать.

Мальтиец пока держался в сторонке; он сидел на корме своей шлюпки, которая была закрыта решеткой террасы; отсюда он и наблюдал за девушками. А они и думать перестали об этом опасном соседстве.

Могло случиться, что Амазия и Неджеб, как уговаривались раньше, согласились бы посетить тартану для того, чтобы осмотреть товары, или ради иного чего — а у Ярхуда насчет этого явилась особая {99} мысль — тогда видно будет, можно ли на что-нибудь решиться и не дожидаясь ночи.

После отъезда Ахмета, Амазия, очень этим опечаленная, стала молчалива, задумчива, все смотрела вдаль, на горизонт, который разворачивался к северу. Там обрисовывался тот берег, по линии которого поедут путешественники; там лежит тот путь, где всякие задержки, быть может опасности, будут испытывать терпение Керабана и всех тех, кого он увлек за собою помимо их воли.

Сделавшись его племянницей, она, как ей казалось, приобрела бы некоторое влияние на него, она остановила бы его на этой опасной покатости, на которую могло его толкнуть упрямство. А теперь она одна, и ей придется прождать много недель, прежде чем она снова встретится с Ахметом на этой даче в Скутари, где заключен будет их союз.

Но если Амазия была печальна, зато Неджеб бесилась, бесилась на этого упрямца, бывшего причиной всех разочарований. О, если бы дело шло о ее собственной свадьбе, то молодая цыганка не дала бы так увезти своего жениха! Она бы переупрямила упрямца! Нет, у нее дело не так бы пошло!

Неджеб подошла к девушке. Она взяла ее за руку, подвела к дивану, заставила прилечь на него, а сама, взяв подушку, уселась у ее ног.

— Милая барышня,— сказала она,— на вашем месте, вместо того чтобы думать об Ахмете и жалеть о нем, я бы все думала о Керабане, чтобы распроклясть его как следует!

— Мне бы стало не так грустно! — ответила Неджеб.— Хотите, давайте клясть этого дядюшку. Он этого вполне заслуживает, и уверяю вас, что я бы сумела воздать ему по делам его!

— Нет, Неджеб. Лучше давай будем говорить об Ахмете,— сказала Амазия.— Я должна думать о нем одном. О нем только и думаю!

— Хорошо, будем говорить о нем, милая барышня,— сказала Неджеб.— О нем-то слов нет, он самый прекрасный жених, о каком только может мечтать девушка, но. зато дядюшка-то какой у него! Деспот, эгоист, гадкий человек. Ему стоило одно слово сказать, и он его не хотел сказать; стоило пожертвовать {100} несколько дней, он и в этом отказал! Право, он стоил бы того...

— Будем говорить об Ахмете! — перебила Амазия.

— О, милая барышня! Как он любит вас! Как вы с ним будете счастливы! О, он был бы сущим совершенством, если бы не этот его дядя! Да из чего он сделан, этот человек? Знаете ли, он, право, хорошо сделал, что не взял себе жены, ни одной, ни нескольких. С его упрямством он перебунтовал бы всех рабынь у себя в гареме!

— Вот ты опять все о нем говоришь, Неджеб! — сказала Амазия, мысли которой следовали совсем по другому пути.

— Нет, нет, я говорю о господине Ахмете! Я, как и вы, думаю только о господине Ахмете! И знаете, что я вам скажу? На его месте, я бы ни за что не уступила! Я бы уперлась! Я думала, что у него больше характера!

— Кто же тебе сказал, Неджеб, что, уступая своему дяде, он не выказал больше характера, чем если бы противился ему? Разве ты не понимаешь, что, как это мне ни неприятно, а все же лучше, что он принял участие в этом путешествии, потому что он будет его торопить сколько будет возможно и, пожалуй, устранит разные опасности, которым дядя может подвергнуться при его обычном упрямстве. Нет, Неджеб, нет! Поехав с ними, Ахмет выказал мужество! Поехав, он дал мне новое доказательство своей любви.

— Положим, что в этом вы правы, милая барышня,— ответила Неджеб, которая, увлекаемая своей цыганской кровью, не хотела сразу сдаться,— Да, господин Ахмет выказал энергию, отправившись в путешествие. Но разве он не выказал бы еще больше энергии, если бы сумел удержать от этого путешествия своего дядю?

— Да разве это возможно, Неджеб? — возразила Амазия.— Я спрашиваю тебя, разве это возможно?

— Да... нет... может быть! — ответила Неджеб.— Нет такой полосы железа, которую нельзя согнуть... или переломить, в случае нужды! Ах, этот дядя Керабан! Он, он один всему виною! И если что случится, на него одного падет ответ! И когда я подумаю, что из-за того, чтобы не платить десять пара, он готов причинить беду и господину Ахмету, и вам... и значит, {101} и мне тоже — так я хотела бы, чтобы Черное море раздвинулось до края белого света, пусть бы он упрямился и ехал вокруг него!

— И поехал бы! — ответила Амазия тоном глубокого убеждения.— Но будем говорить об Ахмете, Неджеб, только о нем одном!

В эту минуту Ярхуд вышел из своей лодки и незаметно подошел к девушкам. Услышав его шаги, обе обернулись. Они очень удивились, даже немного испугались, увидев его перед собою.

— Это вы, капитан? — сказала она.— Зачем вы сюда пришли? Что вам угодно?

— Мне ничего не угодно,— ответил Ярхуд, делая вид, что удивляется такому приему.— Я хочу только вновь предоставить себя в ваше распоряжение, чтобы...

— Чтобы сопровождать вас на тартану,— ответил капитан.— Ведь вы решили съездить на тартану, осмотреть товары и выбрать, что вам понравится.

— А, в самом деле, барышня,— воскликнула Неджеб,— ведь мы обещали капитану...

— Мы обещали, пока Ахмет был здесь,— отвечала девушка.— Но Ахмет уехал, и нам теперь незачем ездить на „Гуйдару”.

Брови капитана на мгновение нахмурились. Потом он проговорил самым спокойным голосом:

— „Гуйдара” не может долго оставаться в Одесском порту, и очень может быть, что я уйду отсюда завтра или, самое позднее, послезавтра. Если невеста господина Ахмета желает приобрести какие-либо из тех материй, образцы которых ей, по-видимому, понравились, то надо пользоваться случаем. Шлюпка здесь, и можно за несколько минут доплыть до судна.

— Благодарим вас, капитан,— холодно отвечала Амазия,— но в отсутствие Ахмета у меня пропала всякая охота заниматься такими пустяками. Он сам собирался ехать с нами на „Гуйдару”, мог нам послужить своими советами... Но его теперь нет, а без него я ничего не желаю и не могу.

— Очень сожалею,— ответил Ярхуд,— тем более, что господин Ахмет, не сомневаюсь в этом, был бы приятно удивлен при возвращении, если бы вы сделали {102} эти покупки. Это такой случай, который, может быть, в другой раз и не представится и о котором вы сами будете потом жалеть.

— Может быть, капитан,— ответила Неджеб,— но в настоящую минуту вы лучше бы сделали, если бы не настаивали более на этом предмете.

— Хорошо,— сказал Ярхуд, кланяясь.— Но все-таки позвольте мне надеяться, что если через несколько недель случай вновь меня приведет в Одессу, то вы будете столь любезны и вспомните, что обещали нанести визит на мою „Гуйдару”.

— Мы будем это помнить, капитан,— ответила Амазия, давая понять мальтийцу, что он может уходить.

Ярхуд раскланялся с девушками, сделав несколько шагов к террасе, потом остановился, словно внезапно осененный какой-то мыслью, и снова подошел к Ама-зии, в ту минуту, когда девушка уже уходила с галереи.

— Еще одно слово,— сказал он,— или, лучше сказать, предложение, которое не может не быть неприятно невесте господина Ахмета.

— В чем дело? — спросила Амазия, несколько раздосадованная настойчивостью мальтийского капитана и упорством, с каким он навязывал свое присутствие и свою беседу.

— Случай дал мне возможность присутствовать при всей той сцене, которая предшествовала отъезду господина Ахмета.

— Случай? — спросила Амазия, по какому-то предчувствию ставшая недоверчивой.

— Чистый случай! — ответил Ярхуд.— Я был там, в шлюпке, которую предоставил в ваше распоряжение...

— Какое же предложение вы хотите нам сделать, капитан? — спросила девушка.

— Самое простое и естественное, — ответил Ярхуд.— Я видел, как дочь банкира Селима была глубоко тронута этим отъездом, и если бы ей захотелось еще раз увидеть господина Ахмета...

— Еще раз увидеть!.. Что хотите вы сказать? — ответила Амазия, сердце которой забилось при этой мысли.

— Хочу сказать, — подхватил Ярхуд,— что через час экипаж господина Керабана должен непременно {103} проехать вон по тому мыску, который вы видите вон там!

Амазия подвинулась и начала смотреть на легкую кривизну берега, в месте, куда указал капитан.

— Барышня, милая, если бы нам как-нибудь попасть на этот мысок? — вскричала Неджеб.

— Нет ничего легче, — ответил Ярхуд.— „Гуйдара” может при попутном ветре дойти до этого мыска в полчаса, и, если вам угодно, мы сейчас же поднимем паруса.

— Да... Да!..— вскричала Неджеб, которая в этой прогулке по морю ничего иного не видела, как только представляющийся Амазии случай еще раз увидеть своего жениха.

Но Амазия впала в раздумье. Ввиду этой нерешительности капитан никак не мог сдержать движения досады. И тут девушке показалось, что его физиономия не внушает доверия.

Отойдя от балюстрады, на которую она облокотилась, чтобы лучше рассмотреть линию берега, Амазия вместе с Неджеб вернулась на галерею, ухватив ее за руку.

— Нет, капитан,— ответила Амазия.— Мне кажется, что, увидев своего жениха при таких обстоятельствах, я скорее доставлю ему огорчение, нежели удовольствие.

Ярхуд, понимая, что девушку ничем не заставишь изменить решение, холодно удалился.

Спустя минуту шлюпка отвалила от террасы с мальтийским капитаном и его людьми; потом она причалила к тартане и осталась у ее борта, обращенного к открытому морю.

Девушки оставались на галерее одни целый час. Амазия снова подошла к балюстраде и облокотилась на нее. Она упорно вглядывалась в то место берега, которое ей указал Ярхуд, и где должен был проехать экипаж Керабана.

Неджеб тоже смотрела на этот изгиб берега, находившийся за милю на восток.

По прошествии часа, молодая цыганка вскрикнула:

— Ах, барышня, смотрите, смотрите! Вы видите {104} карету, которая едет по дороге,— вон там, наверху скал?

— Да, да,— ответила Амазия.— Это они! Это он, он!

— Ну, что же! Я чувствую, что он на меня смотрит!

— Да, уж в этом, барышня, не сомневайтесь! — отвечала Неджеб.— Его глаза, конечно, сумеют отыскать дачу среди деревьев, в глубине залива, а пожалуй, и нас.

— До свиданья, Ахмет, до свиданья! — проговорила в последний раз девушка, словно это прощание могло долететь до ее жениха.

Когда карета пропала за поворотом дороги на краю скалистого берега, Амазия и Неджеб ушли с галереи во внутренние комнаты дачи.

Ярхуд с палубы тартаны видел, как они ушли, и отдал приказ вахтенным сторожить их, если они еще вернутся на галерею при наступлении ночи. Тогда он решил действовать силой, коли хитрость не удалась.

Правда, с отъездом Ахмета, сопряженным с тем счастливым обстоятельством, что свадьба была отложена, с похищением девушки можно было бы и не так спешить. Но надо было считаться с нетерпением, которое пожирало господина Саффара, который скоро должен был вернуться в Требизонд. Притом же плавание по Черному морю далеко не всегда бывает благополучно, и парусное судно может быть задержано на пятнадцать-двадцать дней. Значит, надо было трогаться в путь поскорее, чтобы попасть к тому сроку, какой был установлен при договоре с управляющим Скарпанте. Конечно, Ярхуд был негодяй, но негодяй, желавший честно и добросовестно исполнить свои обязательства. Поэтому он и остановился на решении — действовать, не теряя ни минуты.

Обстоятельства как раз сошлись все в его пользу. В самом деле, вечером, прежде чем отец вернулся из своей банкирской конторы, Амазия снова вышла на галерею. В этот раз она была одна. Девушка до наступления ночи захотела еще раз взглянуть на отдаленную панораму скалистого берега, замыкавшего северный горизонт. Туда ушло все, что было дорого ее сердцу. Она стала на своем обычном месте, куда отныне будет часто возвращаться, облокотилась на балюстраду и задумалась; в ее глазах было выражение, {105} наблюдаемое у человека, улетающего мечтами, которых ничто не может остановить, за пределы возможного.

Но, отдавшись своим мечтаниям, Амазия не заметила, как отошла шлюпка от „Гуйдары”, которая едва виднелась в наступавшей темноте. Она не заметила, как эта шлюпка бесшумно подошла к террасе, проскользнула вдоль нее и остановилась у нижней ступени, омываемый водами залива.

А тем временем Ярхуд, сопровождаемый тремя своими матросами, тихо взошел вверх по ступеням.

Девушка, поглощенная думами, не заметила его.

Вдруг Ярхуд ринулся на нее одним прыжком и схватил ее с такой силой и ловкостью, что она мгновенно очутилась в полной невозможности сопротивляться.

— Ко мне, ко мне! — успела все-таки издать вопль несчастная девушка.

Ее крики были немедленно заглушены, но они были услышаны Неджеб, которая шла за нею.

Едва молодая цыганка вошла в дверь галереи, как двое матросов бросились на нее и мгновенно подавили ее сопротивление и крики.

Девушки были вынесены без всякого сопротивления и положены в шлюпку, которая отчалила к тартане.

„Гуйдара” подняла якорь, поставила паруса, и ей оставалось только выйти в море.

Амазия и Неджеб были внесены и заперты в задней каюте, так что ничего не могли видеть и не могли подать голоса, чтобы их услышали.

Тартана забрала ветер, накренилась и вышла из заливчика перед дачей.

Однако, как ни проворно все было выполнено, все же похищение возбудило внимание слуг, работавших в саду.

Один или два из них слышали крик Амазии и подняли тревогу.

Как раз в эту минуту банкир Селим входил в свой дом. Ему сейчас же сказали о том, что произошло. Полный боязни, в которой он не отдавал себе отчета, он начал искать дочь... Дочь исчезла.

Но тут Селим увидел тартану, делавшую поворот {106} для того, чтобы обогнуть мыс залива, и все понял. Он побежал через сад к тому месту берега, около которого „Гуйдара” должна была пройти совсем близко, чтобы обойти прибрежные скалы.

— Злодеи! — кричал он.— Похитили мою дочь! Дочь моя! Амазия!.. Остановите их!.. Остановите!..

Единственным ответом на его вопли послужил выстрел с „Гуйдары”.

Спустя минуту, тартана, подняв все паруса, гонимая свежим ночным ветром, вышла в открытое море.

ГЛАВА XII

Фан-Миттен рассказывает историю с тюльпанами, быть может, небезынтересную для читателей.

Повозка, запряженная свежими лошадьми, выехала из Одессы около часа пополудни. Керабан занимал левый угол, Фан-Миттен — правый, Ахмет — среднее место. Бруно и Низиб сидели у себя наверху, проводя время больше в сне, чем в разговорах.

Яркий солнечный свет оживлял окрестную местность, а воды моря ложились темно-синим поясом на сероватых скалах берега.

Внутри кареты сначала тоже воцарилось молчание, как и наверху, с той разницей, что внутри не спали, а размышляли.

Керабан с наслаждением упивался своим упрямством, своей „шуткой”, которую он состроил оттоманскому правительству.

Фан-Миттен раздумывал об этом неожиданном путешествии и непрестанно спрашивал себя, чего ради он, гражданин батавских штатов, пустился в путь по побережью Черного моря, в то время как он мог преспокойно оставаться в предместье Перы в Константинополе.

Ахмет принял участие в этой поездке вполне добровольно и сознательно. Но он твердо решил не щадить кошелька своего дядюшки во всех тех случаях, {107} когда с помощью денег представится возможность избежать задержки в пути или преодолеть какое-нибудь препятствие. Поездка должна идти кратчайшим и в то же время скорейшим путем.

Молодой человек все это обдумывал и передумывал, как вдруг на повороте дороги увидел в глубине бухты дачу банкира Селима. Его глаза впились в эту точку,— без сомнения, в то же самое мгновение, когда глаза Амазии устремлялись на него, и, быть может, взгляды их скрестились не дойдя один до другого.

Потом Ахмет обратился к дяде, решившись коснуться некоего весьма щекотливого вопроса, и спросил его — обдумывал ли он до мельчайших подробностей весь путь.

— Да, племянничек,— ответил Керабан.— Мы будем следовать по самому побережью, не отклоняясь от этого пути.

— Так что в настоящую минуту мы направляемся...

— На Коблево, которое лежит в дюжине лье от Одессы, и я рассчитываю, что мы туда доберемся к вечеру.

— Будем ехать всю ночь, племянник, чтобы завтра поспеть в Николаев к полудню, проехав те восемнадцать лье, которые отделяют этот город от Коблева.

— Очень хорошо, дядюшка Керабан, нам ведь надо, главное, подвигаться вперед как можно скорее!.. Но не подумали ли вы о том, что из Николаева вы можете доехать до Кавказа всего лишь за несколько дней?

— Воспользовавшись южно-русскими железными дорогами, через Александровку и Ростов; таким манером мы совершили бы добрую треть нашего пути.

— По железным дорогам! — воскликнул Керабан. В эту минуту Фан-Миттен слегка толкнул своего юного спутника под локоть и шепнул ему:

— Не стоит, бросьте!.. Бесполезный спор!.. Он в ужасе от железных дорог!..

Ахмет знал и сам, каких мыслей придерживается его дядюшка насчет этих способов передвижения, слишком новых для правоверного старотурка. Но ему все же думалось, что в таком особенном случае {108} дядюшка, пожалуй, и поддастся, откажется от всех предубеждений.

Но... уступить в чем бы то ни было хоть на одну минуточку!.. Керабан перестал бы быть Керабаном!

— Ты... ты это, кажется, говоришь о железной дороге?..— начал он.

— И ты хочешь, чтобы я, Керабан, согласился сделать то, чего я еще никогда не делывал?

— Ты хочешь, чтобы я, Керабан, позволил, как дурак, чтобы меня тянула вперед паровая машина?..

— Ахмет, видимо дело в том, что ты вовсе не размышляешь о том, что осмеливаешься мне предлагать!

— Я тебе говорю, что ты не хочешь подумать, потому что позволяешь себе делать такое предложение!

— Но уверяю вас, дядюшка, что в этих вагонах...

— Вагонах?..— сказал Керабан, произнося это иноземного происхождения слово особенным, неописуемым тоном.

— Да, в вагонах, которые катятся по рельсам...

— Рельсы?..— фыркнул Керабан.— Что это за ужасные слова и на каком это таком языке мы говорим с тобою, скажи, пожалуйста?

— Да... на языке современных путешественников!

— Но скажи же мне, милый племянничек,— продолжал упрямец, видимо разогреваясь,— скажи мне, я похож на „современного” путешественника, который охотно соглашается залезть в вагон и позволить волочить себя машине? Какая же мне надобность катиться по рельсам, когда я могу ехать по обыкновенной дороге?

— Ахмет, посмотри мне прямо в лицо и запомни, что я скажу: если бы не было карет, я поехал бы в телеге; если бы не было телеги, я поехал бы верхом на лошади; если бы не было лошади — поехал бы на осле; если бы не было осла — пошел бы пешком; если бы не было ног — пополз бы на коленях; если бы не было колен — пополз бы...

— Ради Бога, остановитесь, друг Керабан! — взмолился Фан-Миттен. {109}

— ...пополз бы на животе! — докончил Керабан.— Да!.. на животе!..

— Слышал ли ты когда-нибудь о том, чтобы Магомет ехал в Мекку по железной дороге?

На такой аргумент, очевидно, нечего было ответить. Ахмет, хоть и мог бы, пожалуй, сказать, что будь во времена Магомета железные дороги, то он ими бы и пользовался, но он умолк. А Керабан, уткнувшись в свой угол, продолжал бормотать, ради издевательства переиначивая на разные манеры слова и названия железнодорожного устройства.

А тем временем добрая повозка хотя и не соперничала в скорости хода с курьерским поездом, все же быстро продвигалась вперед. По доброй дороге лошади влекли ее галопом и жаловаться было не на что. На станциях кони всюду были. Ахмет, взявший на себя производство всех расходов — на что дядюшка охотно согласился — всюду платил сверх положенного и ямщикам на водку выдавал по-царски. Кредитные билеты так и вылетали у него из кармана. Он представлял собою путника, сеющего рубли вдоль своей дороги.

Дело шло так успешно, что в этот же день карета, следуя по побережью, проехала через селение Алек-сандровку и к вечеру добралась до Коблева.

Отсюда в течение ночи путь углубился внутрь страны, по Херсонской губернии, и шел через реку Буг, которую пересек под Николаевом, куда путешественники легко добрались к полудню 28 августа.

Карета простояла около трех часов у сносной гостиницы, которая снабдила путников таковым же завтраком; Бруно принял в нем деятельное участие. Ахмет воспользовался этой остановкой, чтобы написать банкиру Селиму, что путешествие совершается в удовлетворительных условиях, с присоединением множества нежностей по адресу Амазии. Керабан полагал, что эти свободные часы лучше всего провести за продолжительным десертом, деля их между глотками благовонного мокко и затяжками из наргиле.

Что касается Фан-Миттена, который пришел к соглашению с Бруно насчет того, чтобы это страшное путешествие послужило, по крайней мере, хоть в поучение им, то он отправился осматривать Николаев, благосостояние которого, видимо, возрастает в ущерб {110} Херсону, так что он даже угрожает своему сопернику заменить его имя в географическом названии своей губернии.

Ахмет первый подал сигнал отъезда. Голландец не заставил себя ждать.

Керабан последний раз затянулся из наргиле, уже в ту минуту, когда ямщик садился в седло, и карета покатилась по направлению к Херсону.

Предстояло сделать семнадцать лье по малоплодородной местности. Местами лишь виднелись шелковицы, тополя, ивы. Близ Днепра, протекающего на протяжении около четырехсот лье и впадающего в море невдалеке за Херсоном, качались заросли тростника, казавшегося усеянным васильками; только эти васильки вспархивали и улетали при приближении экипажа. Это были голубые сойки, и их писк причинял ушам гораздо больше неприятности, чем испытывал удовольствие глаз от их переливчатых перьев.

На заре 29 августа Керабан и его спутники, проведя ночь без всяких приключений, прибыли в Херсон, главный город губернии, основанный Потемкиным. Путешественники могли только поздравить себя с прибытием в это создание полновластного фаворита Екатерины П. В самом деле, они нашли там хорошую гостиницу, в которой остановились на несколько часов, и магазины, очень хорошо снабженные товаром, в которых они возобновили запасы съестного, хранимого в ящике экипажа,— дело, с которым чудесно справился Бруно, гораздо более расторопный по этой части, нежели Низиб.

Несколько часов спустя они переменили лошадей в значительном городке Алешках и направились к югу, в сторону Перекопского перешейка, соединяющего Крым с южной Россией.

Ахмет не преминул послать в Одессу письмо, помеченное Алешками. Когда все они вновь уселись в экипаже и лошади помчались по направлению к Перекопу, Керабан спросил у своего племянника: послал ли он вместе со своими „аллахами” также и Кераба-новы приветствия его другу Селиму?

— Да, без сомнения, я этого не забыл, дядюшка,— ответил Ахмет,— и сверх того прибавил, что мы прилагаем все старания, чтобы добраться до Скутари как можно скорее. {111}

— Ты хорошо сделал, племянничек, и вообще не надо упускать случая давать о себе вести отовсюду, где будет у нас под руками почтовая контора.

— К несчастью, так как мы никогда не знаем заранее, где и когда остановимся,— заметил Ахмет,— то наши письма всегда будут оставаться без ответа!

— А вот, кстати,— сказал Керабан, обращаясь к своему роттердамскому другу,— мне что-то показалось, что вы не очень старательно переписываетесь с госпожой Фан-Миттен? Что подумает эта почтенная женщина о вашей небрежности к ней?

— Госпожа Фан-Миттен? — отозвался голландец.

— Госпожа Фан-Миттен, конечно, прекрасная дама. Я ей, как женщине, никогда и не делал ни малейшего упрека, но как подруга жизни... Только к чему мы о ней начали разговор, о госпоже Фан-Миттен?

— Ах, да что же тут такого? Она мне казалась такой милой особой...

— Ка-а-к? — проговорил Фан-Миттен, словно бы ему сказали какую-то престранную новость.

— Слушай, Ахмет, разве я о ней не отзывался с самой лучшей стороны, когда рассказывал тебе о ней, вернувшись из Роттердама?

— И разве я не был вполне очарован приемом, какой она мне оказала?

— Точно, что иногда у нее бывали странные мысли, капризы, причуды! Но ведь это свойственно веем женщинам, и кто не хочет им этого простить, тому не надо с ними и связываться. Вот я, например, так и сделал.

— Она все так же страстно любит тюльпаны, как и подобает, впрочем, истой голландке? — спросил Керабан.

— Слушайте, Фан-Миттен, будем говорить откровенно! Вы, мне кажется, что-то очень стали холодны к вашей жене.

— „Холоден” это будет все еще слишком „жаркое” выражение для тех чувств, какие я к ней питаю. {112}

— Я говорю,— ответил голландец,— что сам я, быть может, никогда бы с вами и не заговорил о госпоже Фан-Миттен; ну, а коли вы начали сами об этом разговор, и случай представился, я сделаю вам признание.

— Да, друг Керабан! Госпожа Фан-Миттен и я... мы... мы теперь разошлись!

— Разошлись!..— вскричал Керабан.— Как же? По обоюдному соглашению?

— Расскажите мне, пожалуйста, об этом, если только эти воспоминания... и сожаления...

— Сожаление? — отозвался голландец.— Да почему же вы думаете, что я испытываю сожаление?

— Ну, коли так, рассказывайте, Фан-Миттен, рассказывайте! — подхватил Керабан.— А как турок, я люблю слушать истории, а как холостяк, до смерти люблю супружеские истории!

— Ну, друг Керабан,— начал голландец таким тоном, как будто он рассказывал не о себе, а о ком-то другом,— за последние годы отношения между мною и госпожой Фан-Миттен стали до такой степени несносными, что нам жизнь стала в тягость. Начались нескончаемые споры из-за всего: из-за времени, когда вставать, из-за часа, когда ложиться спать, когда садиться за стол, из-за того, что готовить к обеду, из-за того, чего не готовить к обеду, из-за того, что пить и чего не пить, из-за погоды настоящей, прошедшей и будущей, из-за того, где поставить мебель, тут или там, из-за того, в какой комнате топить печь, в какой не топить, из-за того, какое окно открыть, какую дверь запереть, из-за цветов, которые садить в цветнике и которые удалить из него,— словом...

— Словом, дела шли хорошо? — сказал Керабан.

— Как видите. Но только дело шло все хуже и хуже, потому что я человек характера мягкого, нрава уступчивого и уступал всегда и во всем, чтобы только не ссориться из-за всяких пустяков.

— Так, пожалуй, и было всего благоразумнее поступать,— сказал Ахмет. {113}

— Напротив, всего неблагоразумнее! — возразил Керабан, готовый поддержать спор на эту тему.

— Ну, уж там я не знаю,— продолжал Фан-Миттен.— Так или иначе, но при нашей последней ссоре мне не хотелось уступать ей... И я не уступил, да, я вел себя как истый Керабан!

— Клянусь Аллахом, этого быть не могло! — вскричал Ахметов дядюшка, хорошо себя знавший.

— Помилуй меня Магомет! — ответил Керабан.— вы воображаете, что могли быть упрямее меня!..

— Это уж, очевидно, невероятно! — заметил Ахмет, таким глубоко убежденным голосом, который проник в самую глубину сердца его дядюшки.

— А вот увидите! — спокойно возразил Фан-Миттен.

— Да вы дослушайте, пожалуйста, до конца. Видите, этот спор у нас, между госпожой Фан-Миттен и мной, шел из-за тюльпанов, этих прелестнейших любительских тюльпанов, так называемых Genners, с совершенно прямым стебельком, которых имеется свыше сотни разных сортов. У меня не было ни одного, луковица которого стоила меньше тысячи флоринов.

— Восемь тысяч пиастров,— промолвил Керабан, привыкший все переводить на турецкую монету.

— Да, около восьми тысяч пиастров! — ответил голландец.— Ну-с, и вот вдруг в один прекрасный день госпожа Фан-Миттен вздумала вырвать луковицу „Валенции”, чтобы на ее место посадить „Солнечный Глаз”! Это уже выходило из границ! Я воспротивился... Она заупрямилась... Я хотел ее удержать... Она вырвалась... Потом бросилась на мою „Валенцию” и вырвала ее!..

— Итого: восемь тысяч пиастров,— ответил Керабан.

— Тогда,— продолжал Фан-Миттен,— я кинулся в свою очередь на ее „Солнечный Глаз” и растоптал его!

— Итого: шестнадцать тысяч пиастров! — вел счет Керабан.

— Она кинулась на другую „Валенцию”...— продолжал Фан-Миттен.

— Итого: двадцать четыре тысячи пиастров,— {114} проговорил Керабаи, словно подводя счет в своей кассовой книге.

— И началась у нас баталия,— продолжал Фан-Миттен.— Госпожа Фан-Миттен уже не владела собой. Она швырнула мне в голову две великолепные луковицы самой высокой цены...

— Начался у нас настоящий дождь тюльпановых луковиц, вещь в своем роде невиданная! И это продолжалось с полчаса! На эту баталию мы израсходовали весь наш цветник, а потом добрались и до теплицы. И от всей моей коллекции ничего не осталось!

— И сколько же это вам стоило в конечном итоге? — полюбопытствовал Керабан.

— Да подороже, чем если бы мы швыряли друг другу в головы только дерзости, как поступали экономные герои Гомера, а именно, около двадцати пяти тысяч флоринов.

— А затем,— продолжал Фан-Миттен,— затем я ушел, дав приказ всю мою часть имущества обратить в наличные деньги и всю сумму перевести в константинопольский банк. Потом я бежал из Роттердама с моим верным Бруно, твердо решившись не входить в свой дом, пока мадам Фан-Миттен из него не удалится... в лучший мир...

— Ну-ка, скажите теперь, друг Керабан,— спросил Фан-Миттен,— много ли раз вы проявили такое упорство, которое стоило бы вам двести тысяч пиастров?

— Я? — отозвался слегка задетый этим замечанием своего друга Керабан.

— Конечно,— сказал Ахмет,— дядюшка проявлял такое упорство, и я, по крайней мере, один такой случай хорошо знаю.

— Какой же, позвольте спросить? — спросил голландец.

— Да вот это самое упрямство, которое побуждает его объезжать вокруг Черное море, чтобы не платить {115} десять пара. Это ему будет стоить подороже, чем ваш ливень тюльпанов.

— Это будет стоить столько, сколько будет стоить! — сухо отрезал Керабан.— - А только я все-таки нахожу, что Фан-Миттен заплатил за свою свободу не слишком дорого! Вот оно что значит иметь дело только с одной женой! Магомет видно хорошо знал этот очаровательный пол, когда позволил своим верным брать жен, сколько кто может.

— Конечно так! — отозвался Фан-Миттен.— Я думаю, что с десятью женами легче управляться, чем с одной!

— А что еще легче,— добавил Керабан, в виде нравоучения,— так это вовсе не иметь жены.

Карета подъехала к станции. Перепрягли лошадей и опять ехали всю ночь. На другой день, около полудня, путники, порядочно утомленные, но по настоянию Ахмета решившиеся не терять ни одного часа, проехав Большие Копани и Коланчак, прибыли в Перекоп, стоящий на заливе того же имени, у самого начала этого перешейка, который соединяет Крым с южной Россией.

ГЛАВА XIII

Путники переезжают по древней Тавриде, пользуясь для этого особого рода упряжью.

Крым! Таврический Херсонес древних, четырехугольник или, правильнее, неравносторонний ромб, словно оторванный от одного из очаровательнейших прибрежных мест Италии, полуостровок, из которого Фердинанд Лессепс сделал бы остров двумя взмахами перочинного ножичка, уголок земли, служивший предлогом споров из-за обладания Востоком для всех жадных народов, древнее царство Босфорское, которое друг за другом подчиняли себе сначала гераклиды, за {116} пятьсот лет до христианской эры, потом Митридат, аланы, готы, гунны, венгры, татары, генуэзцы, потом турецкая провинция при Магомете II, в конце концов, присоединенная к России Екатериной II в 1791 году.

Могла ли такая страна, благословенная богами и отравленная смертными, избегнуть переплета мифологических сказаний? Разве в болотах Сиваша не старались отыскать следов гигантских работ загадочного народа Атлантов? Разве поэты древности не помещали входа в преисподнюю у мыса Кербериана, три отрога которого и представляли Цербера с его тремя головами? Разве не собиралась дочь Агамемнона и Клитемнестры Ифигения, ставшая жрицею Дианы, принести в жертву целомудренной богине своего брата Ореста, брошенного ветрами на берег Крыма, у мыса Парфениума?

В настоящее время Крым, в его южной части, которая одна стоит всех бесплодных островов Архипелага, со своим Чатыр-Дагом, который возносит на полторы тысячи метров ввысь свою плоскую вершину, где могли бы устроить пир все боги Олимпа; со своим амфитеатром лесов, зеленая пелена которых спускается до самого моря со своими букетами диких каштанов, кипарисов, маслин, миндальника, ракитника, с каскадами, воспетыми Пушкиным, представляет собою прелестнейший перл в том венце провинций, который простирается от Черного моря до моря Адриатического. В этом живительном, мягком климате русские, уроженцы севера, как и уроженцы юга, ищут, одни — убежища от своих суровых гиперборейских зим, другие — от иссушающих знойных летних ветров. И здесь, вокруг этого мыса Айя, этого бараньего лба, принимающего на себя натиск волн Понта Эвксин-ского, на южной оконечности Тавриды, выстроились целые колонии дворцов, дач, коттеджей: Ялта, Алупка, принадлежащая князю Воронцову, феодальное имение снаружи, мечта восточного воображения внутри, Кызыл-Таш графа Понятовского, Артек князя Андрея Голицына, Массандра, Ореанда, Эрыклик, императорские имения, Ливадия, удивительный дворец с его быстрыми источниками, бурными горными потоками, зимними садами, любимое местопребывание русской императрицы.

Кажется, что в этом уголке земли самый {117} любознательный, самый сентиментальный и самый артистический дух найдет чем удовлетворить свои стремления; эта страна — настоящий микрокосм, в котором сошлись Европа и Азия. Тут столпились татарские деревушки и греческие; восточные города со своими мечетями и минаретами, муэдзинами и дервишами, русские монастыри, ханские дворцы, фиваиды, где похоронены следы каких-нибудь романтических приключений; святые места, к которым стекаются богомольцы, иудейская гора, принадлежащая караимам, и Иосафатская долина, вырытая как бы в виде отделения Кедронской долины, где миллиарды избранных должны при трубных звуках сойтись в день Страшного суда.

Сколько чудес мог бы посетить тут Фан-Миттен! Сколько отметить впечатлений в этой стране, куда его привлекла его странная судьба! Но его друг Керабан путешествовал не для созерцаний, а Ахмет, который притом же и знал все эти крымские великолепия, не дал бы ему ни единого лишнего часа, чтобы сделать хоть беглый обзор.

— Может быть, все-таки, хоть мимоходом,— говорил себе Фан-Миттен,— мне как-нибудь и удастся хоть что-нибудь увидеть, вынести какое-нибудь впечатление от этого античного Херсонеса, столь справедливо прославленного?

Но этому не было суждено сбыться. Карета пустилась по наикратчайшему пути, следуя по косой линии с северо-запада на юго-восток, не захватывая ни центра, ни южного берега древней Тавриды.

В самом деле, линия пути, по которому следовали путешественники, была решена на совете, в котором голландец не имел даже совещательного голоса. Проезжая по Крыму, можно было сэкономить весь круг около Азовского моря, который удлинял все путешествие на сто пятьдесят лье, да сверх того получался еще кое-какой выигрыш; таким образом, что из Перекопа решено было направиться прямо на Керченский полуостров. А дальше, по ту сторону, пролива Еникале, можно было проехать на Кавказ по Таманскому полуострову.

Итак, карета пустилась в путь по узкому перешейку, на котором Крым как бы висит, словно великолепный апельсин на своей ветке. С одной стороны, {118} у них оставался Перекопский залив, а с другой — болото Сиваш, более известное под именем Гнилого моря — обширный пруд в два миллиарда квадратных метров, питаемый водами Тавриды и Азовского моря, сообщением с которым служит узкий Генический канал.

Путешественники могли проездом наблюдать этот Сиваш, глубина которого в среднем не превышает одного метра и степень насыщения которого солью местами близка к пределу. А так как при таких условиях соль начинает осаждаться, то из этого Гнилого моря можно было бы устроить производительнейшую в мире лагуну для добычи соли.

Однако следование вдоль Сиваша не представляло ничего усладительного для обоняния. Тут к воздуху примешивается некоторое количество сернистого водорода, и рыба, которая заходит в этот водоем, почти немедленно гибнет. Так что тут образовалось нечто вроде Палестинского Мертвого моря.

Среди этих болот тянется железнодорожный путь, идущий на Севастополь, так что господин Керабан мог слышать оглушительные свистки, испускаемые среди ночи пыхтящими локомотивами, пробегавшими по рельсам, о которые временами дробились тяжелые воды Гнилого моря.

На следующий день, 31 августа, дорога все время шла среди зеленеющих полей. Тут попадались группы маслин, листочки которых, движимые ветром, переворачивались и трепетали, словно ртутный дождь, кипарисы темно-зеленого, почти черного цвета, великолепные дубы, высокие чинары и другие деревья. По холмам вытягивались в ряды виноградники, которые производят некоторые французские сорта, мало уступающие подлинным.

Однако, благодаря стараниям Ахмета и горстям рублей, которые он расточал, лошади всегда поспевали в упряжь, без всякого замедления, а поощренные ямщики гнали прямейшей дорогой. Вечером доскакали до берегов Гнилого моря.

В этом месте любопытная лагуна отделяется от Азовского моря только длинной, низкой песчаной полосой, усыпанной раковинами, средняя ширина которой не превышает четверти лье.

Эта полоса называется Арабатской Косой. Она {119} простирается от одноименной деревни, лежащей у ее южного конца, до Геническа на севере; и только у этого конца она перерезана проливчиком шириною в триста футов, через который в Сиваш входят воды Азовского моря, как было выше сказано.

Перед восходом солнца Керабан и его спутники были окружены какими-то густыми, нездоровыми, сырыми испарениями, но потом они мало-помалу, под влиянием солнечных лучей, разошлись.

Теперь местность вокруг стала менее лесиста и, вообще, более пустынна. Виднелись пасшиеся на свободе крупные верблюды, что придавало этой местности вид Аравийской пустыни. Попадались телеги, построенные целиком из дерева, без единого кусочка железа и оглашавшие воздух скрипом своих осей. Все это имело первобытный вид.

Но в деревенских домах, на отдельных фермах, все еще можно было найти широкое татарское гостеприимство. Каждый может к ним войти, сесть за стол хозяина, вкусить от тех кушаний, которые на нем постоянно поставлены, утолить голод, утолить жажду и удалиться, сказав простое „спасибо”, без всякой платы.

Само собою разумеется, что наши путешественники никогда не злоупотребляли простотою этих древних обычаев, которые, наверное, скоро исчезнут. Они везде и всюду оставляли в форме рублей следы своего посещения. К вечеру кони, утомленные длинным перегоном, остановились в селении Арабате на южном конце косы.

Здесь на песке высится крепостца, а около нее ютятся вперемешку домики. Повсюду кругом простирались заросли дикого укропа, в которых кишели ужи, и бахчи, дающие обильнейший урожай.

Было девять часов вечера, когда экипаж остановился перед гостиницей весьма убогого вида. За всем тем, это была лучшая гостиница в местечке. В этих глухих местах Херсонеса капризничать не приходилось.

— Племянник Ахмет,— сказал Керабан,— вот уже несколько ночей и дней, как мы все едем да едем и делаем передышки только на станциях. Поэтому я бы не прочь растянуться на несколько часов на доброй кровати, хотя бы и в гостинице. {120}

— И я бы этому был очень рад,— прибавил Фан-Миттен, крепко потягиваясь.

— Как! Потерять двенадцать часов! — вскричал Ахмет. — Двенадцать часов при шестинедельном путешествии!

— Что ж, хочешь затеять об этом спор? — спросил Керабан тем особенным явно наступательным тоном, который так шел ему.

— Нет, дядюшка, нет! — отвечал Ахмет.— Если вам хочется отдохнуть...

— Да, и мне надо отдохнуть, и Фан-Миттену тоже, и Бруно, и Низибу, который тоже не откажется.

— Господин Керабан,— ответил Бруно на это обращение,— я смотрю на эту мысль, как на одну из самых благих, какая только когда-либо приходила вам в голову, а в особенности, если бы добрый ужин нас подготовил к доброму сну.

Замечание Бруно было сделано очень кстати. Провизия, бывшая на руках, была израсходована. А то, что хранилось в ящике, нельзя было трогать до Керчи, где можно было возобновить запасы.

К несчастью, хотя кровати в арабатской гостинице и были недурны даже для таких важных путешественников, зато стол в ней оставлял желать лучшего. Вообще, в этот крайний угол Тавриды туристы почти не заглядывают. Сюда заезжают только проезжающие солепромышленники, телеги и лошади которых нередко появляются по дороге между Керчью и Перекопом; они являются главными постояльцами арабатской гостиницы; это народ невзыскательный, не привыкший мягко спать и питающийся чем придется.

Керабан и его спутники должны были довольствоваться тощим меню, то есть блюдом плова, национального кушанья, в котором было гораздо больше риса, чем курицы, и гораздо больше косточек, нежели мяса.

Кроме того, это пернатое было так старо, и посему так твердо, что едва не оказало сопротивления даже самому Керабану; однако солидные челюсти упрямейшего из смертных сокрушили эту сушь и жилистость, так что и на этот раз он не сдался.

За этим, так сказать, казенным блюдом последовала целая миска „яурца”, или кислого молока, которое {121} пришлось очень кстати, чтобы запить плов; далее следовали лепешечки, довольно аппетитного вида, называемые по местному „катламас”.

Бруно и Низиб были не так хорошо угощены, как их господа. Слов нет, их челюсти расправились бы с самой строптивой курицей, но, к сожалению, они у них не имели случая в этом поупражняться. За их столом плов был заменен какой-то черной, крепко прокопченной субстанцией, видимо долго пребывавшей в недрах дымовой трубы.

— Почти здешний, потому что вы турок! — ответил Бруно.— Ну, приятель, попробуйте эту сухую подошву и скажите мне, что о ней надлежит думать!

Низиб, детина послушный, запустил зубы в эту „подошву”.

— Да что же?.. Штука скверная, что говорить, ну, а все же есть можно.

— Верно, Низиб, особенно когда умираешь с голоду, а другого ничего нет.

И Бруно в свою очередь принялся жевать, как человек на все готовый, лишь бы не похудеть.

В сущности, оно годилось в еду, особенно если запить несколькими стаканами крепкого пива, что оба и сделали.

— Свинина? — спросил Бруно.— Ах, да! Правда!.. Добрый мусульманин, как вы, не может питаться этим, хотя и превосходным, но нечистым мясом. Ну, что же?., мне думается, что если это неведомое нам кушанье была свинина, то вам теперь одно остается.

— Спокойно ее переварить, коли уж она съедена!

Однако же, это очень обеспокоило Низиба, строгого блюстителя предписаний пророка, и так как совесть его была очень взбудоражена, то Бруно и отправился навести справки у хозяина гостиницы. {122}

Низиб был успокоен и мог спокойно предоставить своему пищеварению естественное течение. Это вовсе не было мясо, а была рыба, шемая, которую распластывают вдоль, как треску, и сушат на солнце, либо коптят, подвешивая над очагом, и едят сырьем. Ее вывозят в значительном количестве через Ростов по всему побережью Черного моря.

Господа и слуги должны были довольствоваться этим тощим ужином в арабатской гостинице. Постели показались им потверже, нежели подушки в их карете; но зато они не испытывали дорожных толчков, лежали неподвижно, и добрый сои в этих хотя и не очень комфортабельных комнатах все же восстановил их силы.

На другой день, 2 сентября, Ахмет поднялся на ноги с восходом солнца и отправился искать почтовую станцию, чтобы взять лошадей. Вчерашняя упряжка, совершенно истомленная длинною и трудною дорогой, должна была отдохнуть, по крайней мере, сутки, чтобы вновь годиться в дело.

Ахмет рассчитывал, что привезет карету к гостинице уже запряженной, так чтобы дяде и Фан-Миттену оставалось только в нее сесть и ехать дальше по Керченскому полуострову.

Почтовая станция была на конце деревни, со своей кровлей, украшенной деревянными фигурами, напоминающими гриф контрабаса.

Но лошадей не было и следа. Конюшни стояли пустые, и хозяин не мог предоставить лошадей ни за какую цену.

Ахмет, очень этим раздосадованный, вернулся в гостиницу. Керабан, Фан-Миттен, Бруно, Низиб были уже готовы в дорогу и ждали только экипажа. Один из них — бесполезно его называть — начинал даже выказывать нетерпение.

— Что это, Ахмет? Ты идешь назад один? Самим нам что ли идти на станцию?

— К несчастью, это было бы бесполезно, дядюшка! — отвечал Ахмет.— Лошадей нет, ни одной!

— Потерять двадцать четыре часа! — вскричал {123} Керабан.— Но я не желаю терять даже десяти, даже пяти, даже одного!

— Однако, что же делать, если нет лошадей? — заметил голландец своему другу, который уже закипал.

Через четверть часа подошли к станции и остановились перед дверью.

Станционный смотритель стоял на пороге в беззаботной позе человека, который хорошо знает, что нельзя заставить дать то, чего нет.

— У вас нет лошадей? — спросил Керабан не совсем покладистым тоном.

— У меня есть только те, которые вчера привезли вас,— ответил смотритель,— но они не могут везти.

— А позвольте спросить, почему же у вас нет в стойлах свежих лошадей?

— А они взяты одним турком, который ехал в Керчь, а оттуда поедет в Поти, проехав по Кавказу.

— Турком! — вскричал Керабан.— Наверное, одним из этих оттоманов на европейский лад! Они мало того, что досаждают вам на улицах Константинополя, так еще суются навстречу и на крымских дорогах! А кто он такой, этот несносный турок?

— Я знаю только, что его зовут Саффаром, больше ничего не знаю,— спокойно ответил смотритель.

— Ну-с, а с какой же стати вы позволили себе отдать всех оставшихся у вас лошадей этому господину Саффару? — спросил Керабан тоном крайнего презрения.

— А потому, что проезжий прибыл вчера утром, на двенадцать часов раньше вас, и лошади были, так с какой же стати я ему их не дал бы?

Что можно было ответить на подобный довод? Хотел было вступиться в дело Фан-Миттен, но его друг встретил его окриком. Что же касается смотрителя, то он насмешливо взглянул на Керабана и повернулся было, чтобы уйти в дом, как был остановлен Керабаном, сказавшим ему:

— Слушайте, есть ли у вас лошади или нет, нам надо ехать сию минуту! {124}

— Сию минуту?..— проговорил смотритель.— - Я жб вам говорю, что лошадей нет.

— Найдите хоть пару, найдите хоть одну,— говорил Керабан, начинавший уже утрачивать власть над собою.— Найдите хоть полов... но найдите!

— Но ведь если в самом деле нет?— тихим и примирительным голосом вставил Фан-Миттен.

— Быть может, вы могли бы достать нам запряжку мулов или лошаков? — спросил смотрителя Ахмет.

— Все равно! Мулов или лошаков! — согласился и Керабан.— Мы и ими удовольствуемся.

— Я в этих местах никогда и не видывал ни мулов, ни лошаков,— отвечал смотритель.

— Раньше не видал, так сейчас видит, и хорошего! — прошептал Бруно на ухо своему барину, указывая на Керабана.

— Ослов, может быть, можно достать?..— спросил Ахмет.

— Даже и ослов нет! — вскричал Керабан.— Слушайте, господин станционный смотритель, вы насмехаетесь что ли надо мной? Как так, ослов нет? Возможно ли, чтобы совсем нельзя было достать какой бы то ни было запряжки? Что-нибудь запрячь в карету?..

И упрямый человек, говоря это, метал вокруг направо и налево раздраженные взгляды на дюжину туземцев, собравшихся у станции.

— Он способен их запрячь в свою карету! — сказал Бруно.

— Да, пожалуй, их либо нас!..— ответил Низиб, хорошо знавший своего хозяина.

Однако, так как не оказывалось ни лошадей, ни мулов, ни ослов, то становилось очевидным, что ехать дальше нельзя; значит, надо было решиться на задержку в двадцать четыре часа. Ахмета это тревожило так же, как и дядю, но все-таки он хотел урезонить его ввиду очевидной невозможности уехать. Но вдруг Керабан крикнул:

— Сто рублей тому, кто добудет мне запряжку! {125}

Туземцы встрепенулись. Один из них с решительным видом выступил вперед:

— Господин турок,— сказал он,— я могу продать вам двух верблюдов.

Запрячь верблюдов в дорожный экипаж — это была вещь невиданная! Но на этот раз ее все увидели.

Не более чем через час дело было слажено, и обошлось недешево. Ну, да не в этом дело! Керабан заплатил бы и вдвое.

Оба животные были кое-как взнузданы, запряжены в оглобли, и, побуждаемый обещанием доброй подачки на водку, их бывший владелец, превратившийся в ямщика, уселся спереди горба одного из жвачных.

Затем экипаж, к превеликому диву обывателей Ара-бата, но к великому удовольствию путешественников, двинулся по дороге в Керчь крупной рысью своей запряжки.

Вечером прибыли в деревню Арджин, в двенадцати лье от Арабата.

Лошадей и здесь не было, и опять-таки — из-за того, что раньше проехал Саффар. Пришлось переночевать, чтобы дать отдых верблюдам.

На другой день, 3 сентября, тронулись в путь в тех же условиях и за день пробежали семнадцать лье, отделяющих Арджин от деревни Мариенталь. Тут опять переночевали и вечером, проехав двенадцать лье, прибыли в Керчь без всяких приключений, но не без жестоких толчков, причиняемых порывистыми движениями этих здоровенных животных, не привыкших к упряжи.

В общем, Керабан и его спутники, отправившись в путь 17 августа, после девятнадцатидневного путешествия совершили три седьмых всего пути, около трехсот лье из семисот.

Двигались они, значит, с солидной средней скоростью, и если бы удержались на ней еще двадцать шесть дней, до 30 сентября, то должны бы были окончить этот круг около Черного моря в желанный срок.

— А все-таки,— не раз повторял Бруно своему барину,— у меня есть предчувствие, что это худо кончится. {126}

— Для вашего друга Керабана... или для тех, кто его сопровождает!

ГЛАВА XIV

Керабан выказывает себя более сведущим в географии, нежели думал его племянник Ахмет,

Город Керчь расположен на полуострове, который носит его имя, на восточной оконечности Тавриды. Он лежит лунным серпом на северном берегу этого языка суши. Над ним величественно возвышается гора, на которой когда-то стоял акрополь. Это Мит-ридатова гора. Имя этого грозного и беспощадного врага римлян, который едва не выгнал их совсем из Азии, этого смелого воителя, выдающегося полиглота и легендарного токсиколога, конечно, имеет полное право на переднее место в городе, который был столицей Босфорского царства. Здесь именно царь Понта, грозный Евпатор, был пронзен мечом галльского воина, после бесплодных попыток отравить свое железное тело, которое он приучил к ядам.

Такова была маленькая историческая справка, которую Фан-Миттен во время получасовой остановки счел нужным сообщить своим спутникам. В ответ на это Керабан ему сказал:

— Коли он хотел отравиться всерьез, ему стоило только пообедать в нашей арабатской гостинице.

Экипаж со своей странной упряжкой проехал через город, возбуждая великое изумление местного смешанного населения, состоявшего из евреев, татар, греков и русских, в общем числе около двенадцати тысяч.

Первой заботой Ахмета по прибытии в гостиницу „Константин” было желание узнать, может ли он достать лошадей к утру следующего дня. На этот раз, {127} к его великому удовольствию, в лошадях не было недостатка.

— Счастье, что господин Саффар не всю конюшню забрал отсюда! — заметил Керабан.

Тем не менее неуступчивый дядюшка Ахмета сохранил весьма прочное раздражение против этого досадного человека, который позволял себе опережать его в дороге и брать „его” лошадей!

Во всяком случае, так как верблюды стали ему не нужны, то он их перепродал караванщику, отправлявшемуся на Еникальский пролив. Но продал он их за такую цену, которую дали бы за них за мертвых. Это повлекло за собою весьма чувствительный убыток, который мстительный Керабан в глубине своего сердца поставил на счет все тому же господину Саффару.

Само собою разумеется, что этого Саффара в Керчи уже не было; это, без сомнения, и избавило его от весьма серьезного столкновения с его конкурентом. Он выехал из города два дня тому назад по кавказской дороге. И это тоже было счастливое обстоятельство, потому что, значит, он теперь уже не ехал впереди наших путешественников, твердо решивших держаться самого берега.

Добрый ужин в гостинице „Константин”, да хорошо проведенная ночь в благоустроенных номерах заставили забыть все докуки пути как господ, так и слуг. Письмо, адресованное Ахметом в Одессу, заключало извещение о спокойно продолжавшемся путешествии.

Отъезд был назначен лишь в десять часов утра следующего дня, и потому добросовестный Фан-Миттен поднялся вместе с солнышком, чтобы успеть осмотреть город. На этот раз и Ахмет высказал желание сопровождать его.

Оба они отправились вдоль широких улиц Керчи, окаймленных тротуарами из плитняка, где шлялись стаи бездомных собак, которых присяжный исполнитель этих бесславных экзекуций, родом из цыган, казнил прямо ударами дубины. Но этот палач, наверное, часть ночи провел в кабаке, потому что Ахмет и голландец не без труда избегли зубов этих опасных зверей.

Каменная набережная, сооруженная на морском берегу в глубине залива, образуемого изгибом берега {128} пролива, дала им возможность прогуляться в свое удовольствие. Тут выстроен дворец губернатора и таможня. По причине мелководья, суда стояли в некотором отдалении, неподалеку от лазарета; вообще же Керченский порт представляет удобную якорную стоянку. Он стал торговым портом со времени его присоединения к России в 1774 году; в нем, между прочим, выстроены обширные соляные магазины для склада перекопской соли.

— Будет ли у нас время подняться туда? — спросил Фан-Миттен, указывая на Митридатову гору, за которой в настоящее время высится православная церковь, обогащенная добычей от раскопок тех курганов, которых так много в окрестностях Керчи,— церковь, занявшая место древнего акрополя.

— Гм...— размышлял Ахмет,— по-настоящему, не следовало бы рисковать заставляя дядю Керабана ждать!..

— И племянника тоже! — ответил, улыбаясь Фан-Миттен.

— А и правда,— признался Ахмет.— Я за все время путешествия только и думаю о том, чтобы поскорее добраться до Скутари. Вы ведь меня понимаете, господин Фан-Миттен?

— Да... понимаю, мой юный друг,— отвечал голландец,— хотя муж госпожи Фан-Миттен имел бы полное право вас не понимать!

После этого рассуждения, слишком оправдываемого неладами в роттердамском семействе, оба начали восходить на гору Митридата, имея в запасе еще два часа свободного времени.

С этого возвышенного места открывается вид на Керченскую бухту. К востоку видны закругления двух полос земли, замыкающих Таманскую бухту, по ту сторону Керченского пролива. Ясный воздух позволял различать все контуры местности и между прочим те курганы, древние могильники, которыми покрыта вся эта область, и мелкие холмики корал-литов.

Когда Ахмет решил, что пора возвратиться в гостиницу, он показал Фан-Миттену монументальную лестницу с перилами, которая спускается с Митрида-товой горы в город и оканчивается на рыночной площади. Через четверть часа оба они уже присоединились {129} к Керабану, который делал напрасные усилия затеять спор с хозяином, удивительно мирным татарином. Вернулись они вовремя, потому что Керабан уже готов был начать сердиться именно из-за того, что не на что было сердиться.

Карета была уже готова, запряжена добрыми лошадьми персидского происхождения, которыми Керчь бойко и широко торгует. Каждый занял свое место, и карета понеслась галопом, который скоро заставил путников забыть об утомительной рыси верблюдов.

По мере приближения к проливу Ахмет начинал испытывать некоторое беспокойство. Надо припомнить, что произошло при изменении маршрута в Херсоне.

Уступая настояниям племянника, Керабан согласился не объезжать вокруг Азовского моря, чтобы сократить дорогу, прорезав Крым. Но соглашаясь, он должен был думать, что ни в каком месте пути он не будет ощущать недостатка в твердой суше. На деле же он ошибался, и Ахмет не позаботился рассеять его заблуждения.

Можно быть добрым турком и отличным торговцем табаком и при этом не обладать основательным знанием географии. Дядя Ахмета, по всей вероятности, не знал, что слияние Азовского моря с Черным совершается посредством широкого пролива, античного Босфора Киммерийского, который носит теперь имя Керченского пролива, и что, следовательно, необходимо перебраться через этот пролив между полуостровами Керченским и Таманским.

А Керабан к морю питал неодолимое отвращение, о котором его племянник давно знал. Что-то он теперь скажет, когда очутится пред этим проливом, особенно в том случае, если по причине быстроты течения и мелководья придется через него переезжать в широком месте, где его ширина не меньше двадцати миль? Что, если он упорно откажется от переправы? И если он вздумает податься назад и объехать вокруг все Азовское море до самых отрогов Кавказского хребта? Как это удлинит путь! Какая будет потеря времени! Сколько интересов будет поставлено на карту! И как тогда поспеть в Скутари к 30 сентября?

Вот о чем раздумывал Ахмет, в то время как карета {130} катилась по полуострову. Через два часа подъедут к проливу, и тогда дядюшка покажет себя. Не подготовить ли его теперь же к этой важной случайности пути?

Но тогда сколько понадобится изворотливости, чтобы разговор не превратился в спор, а спор в ссору! Случись, что Керабан заупрямится, тогда уже его ничем не сдвинешь с его мысли, и волей-неволей, а уж он заставит повернуть повозку в Керчь.

Ахмет не знал, на что решиться. Если он признается в своей уловке, дядя выйдет из себя. Не лучше ли будет изобразить совершенное изумление, увидев широкий пролив там, где думал найти землю, хотя бы из-за этого ему пришлось прослыть невеждою?

„Помоги мне Аллах!” — сказал про себя Ахмет.

И он покорно ждал, чтобы Бог мусульман выручил его из беды.

Керченский полуостров разрезан длинной траншеей, сооруженной еще в древние времена; она называется Акосским валом. Дорога, идущая на некотором протяжении рядом с этим валом, от города до лазарета, недурна, но дальше, где она спускается к берегу, она становится неудобной, скользкой.

Поэтому в течение утра экипаж подвигался вперед не очень скоро, что дало возможность Фан-Миттену сделать полный обзор этой части Херсонеса.

В общем, это была русская степь, во всей ее наготе. По ней проходили караваны, старавшиеся держаться вдоль Акосского вала, делавшие остановки с обычной картинностью восточных стоянок. Равнину покрывали бесчисленные курганы, придававшие ей вид громадного кладбища. Все это были могильники, разрытые учеными до дна; добытые из них вещи — скифские вазы, каменные кенотафы, древние украшения, в настоящее время украшают стены церкви и залы музея в Керчи.

Около полудня на горизонте показалась большая четырехугольная башня, а с нею рядом четыре малых башенки. Это был форт, который возвышается на северном конце городка Еникале. К югу, у оконечности Керченского залива вырисовывался мыс Ау-Бурум, господствующий над черноморским побережьем. Потом открылся пролив с двумя косами, которые образуют Таманскую губу, или лиман. Вдали на {131} азиатском берегу виднелись первые профили Кавказа, составлявшие как бы гигантскую раму к Киммерийскому Босфору.

Пролив этот очень напоминал море, так что Фан-Миттен, который знал антипатии своего друга Керабана, с удивлением взглянул на Ахмета.

Ахмет сделал ему знак молчать. По счастью, дядюшка в эту минуту спал и не видел слияния вод Азовского и Черного морей, встречавшихся в этом проливе, который в самой своей узкой части имеет в ширину не меньше пяти-шести миль.

„Черт возьми!” — сказал про себя Фан-Миттен.

Жаль было, что господин Керабан не родился на сотню лет позже! Если бы его путешествие совершалось в ту эпоху, то Ахмету не о чем было бы беспокоиться, как в ту минуту.

В самом деле, пролив этот постепенно заносит песком, и кончится тем, что при накоплении песка и мелких раковин он превратится в узкий проток с очень быстрым течением. Полтораста лет тому назад корабли Петра Великого прошли по нему к осажденному Азову, а теперь торговые суда вынуждены ждать пока южный ветер нагонит воды в пролив и глубина в нем установится в десять-двенадцать футов.

Но тогда был 1882 год, а не 2000-ный и гидрографические условия приходилось принимать в том виде, как они были. Тем временем карета спустилась по откосу, ведущему в Еникале, разгоняя оглушительно кричавшие стаи дроф, скрывавшихся в высокой траве. Она остановилась у лучшей гостиницы городка, и Керабан проснулся.

— Да, это станция Еникале,— спокойно ответил Ахмет.

Все вышли из экипажа и вошли в гостиницу, а карета отправилась на станцию. Оттуда она должна была направиться на пристань, где причаливает паром, перевозящий путников, пеших, конных, в экипажах, и даже целые караваны, которые направляются из Европы в Азию и из Азии в Европу.

Еникале — городок, бойко торгующий солью, икрой, салом, шерстью. Рыболовные артели, промышляющие ловлей камбалы, составляют довольно значительную долю его населения, которое почти сплошь {132} греческое. Есть тут также моряки, занимающиеся каботажем по проливу и соседнему побережью на легких судах с двумя латинскими парусами. Стратегическая позиция Еникале очень важная, и поэтому русские, отняв его у турок в 1771 году, укрепили его. Тут находится вход в Черное море, дверь в него, и у нее два ключа: с одного бока — в Еникале, с другого — в Тамани.

После получасовой остановки Керабан подал сигнал к походу, и они направились к набережной, где ожидал их паром.

Взгляды Керабана устремились направо, налево, и у него вырвалось восклицание.

— Что вы, дядюшка? — спросил Ахмет, чувствовавший себя немного не в своей тарелке.

— Это река, что ли? — сказал Керабан, показывая на пролив.

— Да, река! — отвечал Ахмет, которому подумалось, что лучше всего оставить дядю в этом заблуждении.

Знак, поданный ему барином, дал ему понять, что не следует настаивать на этом пункте.

Но он не окончил. Жестокий толчок локтем со стороны его приятеля Бруно пресек его речь, как раз в ту минуту, когда он хотел назвать настоящим именем гидрографическую особенность местности.

Между тем Керабан все продолжал смотреть на эту реку, которая перегородила ему дорогу.

— Да, в самом деле широка, должно быть, по какой-то причине случился разлив,— отозвался Ахмет.

— Разве... да, конечно... это от таяния снегов! — добавил Фан-Миттен, чтобы поддержать молодого человека.

— Таяние снегов... в сентябре-то? — сказал Керабан, поворачиваясь к Фан-Миттену.

— Ну да, от снегов, от старых снегов, кавказских горных снегов,— говорил Фан-Миттен, почти сам не сознавая, что он такое плетет.

— Но я не вижу моста, по которому можно переехать через эту реку,— продолжал Керабан.

— В самом деле, дядя, нет моста! — отозвался {133} Ахмет, который сделал из своих кулаков нечто вроде зрительной трубы, как бы старался рассмотреть воображаемый мост на этой воображаемой реке.

— Да, но должен же быть, в самом деле, мост,— сказал Фан-Миттен.— У меня в путеводителе упомянуто насчет моста.

— А! У вас в путеводителе говорится о мосте? — сказал Керабан, который, насупив брови, смотрел прямо в глаза Фан-Миттену.

— Да, знаменитый мост,— бормотал голландец,— знаете, этот... как его?.. Эвксинский, Pontus Axenos древних...

— Именно древний,— возразил Керабан, причем произносимые им слова начинали уже шипеть, протискиваясь сквозь стиснутые зубы,— до такой степени древний, что не выстоял перед вашими тающими снегами... тоже древними...

— Кавказскими,— мог только добавить Фан-Миттен, чувствуя, что его изобретательность на вьщумки пришла к концу.

Ахмет держался в сторонке. Он не знал, что отвечать дяде, и не желал возбуждать споров, которые, очевидно, до добра бы не довели.

— Ну, племянник,— сказал Керабан сухим тоном,— как же мы теперь переправимся через эту реку? Ведь моста-то не было или был да весь вышел?

— О, мы найдем брод! — небрежно ответил Ахмет.— Тут неглубоко!

— Тут только так, пятки замочить! — добавил голландец, которому лучше было бы помолчать.

— Так засучите ваши панталоны, Фан-Миттен, ступайте вперед, а мы за вами! — крикнул Керабан.

Верный Бруно счел нужным вступиться, чтобы выручить барина.

— В этом нет надобности, господин Керабан,— сказал он.— Мы и так переедем, не замочив ног. Тут есть паром.

— А, паром есть! — отозвался Керабан.— Это хорошо, что вздумали поставить паром на этой реке, взамен моста, который унесло... знаменитого Эвксин-ского!.. Зачем же было сразу не сказать, что есть паром?.. Где же он, этот паром? {134}

— Вот он, дядя,— ответил Ахмет, показывая паром, причаленный к набережной.— Наша карета уже там, на нем.

— Никто, дядя! — ответил Ахмет.— Просто-напросто ямщик сам его вкатил на паром, как это всегда тут делается.

— С тех пор, как не стало моста, не правда ли?

— Притом же, дядюшка, ведь никакого другого способа продолжить наше путешествие и не было.

— Было другое, племянничек Ахмет! Было то, что надо было вернуться назад и объехать Азовское море кругом!

— Двести лье лишнего пути, дядюшка? А моя свадьба? А тридцатое число? Вы забыли тридцатое?

— Нет, племянник, и до этого числа я сумею быть дома! Едем!

Ахмет переживал минуту живейшего волнения. Приведет ли дядя в исполнение свой безумный план вернуться назад? Или же решит поместиться на паром и переправиться через пролив?

Керабан направился к парому, Фан-Миттен, Ахмет, Низиб, Бруно последовали за ним, стараясь не подавать ни малейшего повода к жестокой ссоре, угрожавшей разразиться!

Керабан остановился на набережной и долго-долго осматривался вокруг.

Паром отвязали, он отчалил, и его понесло к противоположному берегу.

Керабан безмолвствовал и каждый соблюдал такое же молчание.

По счастью, вода была очень спокойна, и гребцы без труда управляли паромом, то идя на шестах, то на веслах, смотря по глубине.

Была, однако же, минута, когда можно было опасаться неблагополучия.

В самом деле, легкое течение, отклоняемое южною {135} косою Таманской бухты, подхватило паром и понесло его так, что он вместо того, чтобы пристать к этой косе, мог быть отнесен в бухту. И тогда пришлось бы плыть вместо одного лье — пять. Тогда Керабан, нетерпение которого видимо обнаруживалось, мог бы приказать повернуть назад.

Но паромщики, с которыми Ахмет заранее пошептался, причем довольно часто слышалось слово „рубль”, работали так ловко, что вполне овладели ходом парома.

Таким образом, час спустя после того, как отчалили от Еникальскои набережной, путники, кони и экипаж пристали к оконечности косы, называемой по-русски Южная коса.

Карета была без затруднения сведена с парома, а паромщики заполучили изрядное количество рублей.

В прежнее время эта коса состояла из двух островов и одного полуострова, то есть была в двух местах перерезана каналами, и по ней нельзя было проехать в экипаже, но со временем эти каналы затянуло. И добрые кони духом пробежали те четыре версты, которые отделяют оконечность косы от Тамани.

Час спустя, экипаж совершил въезд в этот городок, и Керабан удовольствовался такими словами, которые он произнес, глядя на своего племянника:

— Воды Азовского моря и воды Черного моря уживаются мирно, не ссорятся, в этом Еникальском проливе.

И этим все кончилось. После того уже ни разу не заходило речи ни о реке племянника Ахмета, ни о мосте Эвксинском друга Фан-Миттена.

ГЛАВА XV

Керабан, Ахмет, Фан-Мыттен и их слуги разыгрывают роли саламандр.

Тамань — очень печального вида станица с неудобными домиками с соломенными кровлями, побуревшими от времени, с деревянной церковью, колокольня {136} которой постоянно окружена стаями летающих вокруг соколов.

Экипаж только проехал через Тамань. Фан-Миттен не мог осмотреть тут ни военного поста, довольно крупного, ни Фанагорийской крепости, ни развалин Тмутаракани.

Если Керчь по населению и нравам — город греческий, то Тамань — поселок казачий. Этот контраст между ними голландец мог наблюдать лишь мимоходом.

Придерживаясь неизменно кратчайшего расстояния, карета сначала катилась в течение часа по южному берегу Таманского залива. Этого проезда было достаточно для того, чтобы путешественники убедились, что эта местность — настоящий охотничий уголок, такой, какого, быть может, не сыскать в целом мире. В самом деле, пеликаны, бакланы, нырки, не говоря о стаях дроф, гнездились на этих болотах в бесчисленном множестве.

— Я никогда не видывал столько водяной дичи,— справедливо заметил Фан-Миттен.— На этих болотах можно смело стрелять наудачу: ни одна дробинка не пропадет даром.

Это замечание голландца не подняло никакого спора. Керабан не был охотником, а Ахмет думал совсем о другом.

Начался было спор по поводу стаи диких уток, которую повозка подняла с места в ту минуту, когда своротила влево от берега и повернула на юго-восток.

— Вот так отрядец! — вскричал Фан-Миттен.— Целый полк!

— Полк? Может быть, вы хотели сказать целая армия! — возразил Керабан, пожав плечами.

— Да, пожалуй, вы правы! — отозвался Фан-Миттен.— Ведь тут сотня тысяч уток!

— Сотня тысяч уток! — вскричал Керабан.— Может быть, скажете две сотни?

— Я скажу даже, что триста тысяч, Фан-Миттен, да и то еще будет меньше, чем на самом деле!

— Пожалуй, что вы и правы, Керабан,— ответил осторожный голландец, которому не хотелось доводить компаньона до того, чтобы тот ему швырнул в голову миллион уток. {137}

Но все же прав то был он. И сто тысяч уток — цифра хорошая, но на самом деле едва ли было меньше птиц в той чудовищной туче, которая поднялась между заливом и солнцем и бросила на залив громадную тень.

Погода была хорошая, дорога сносная. Лошади бежали бодро, на станциях не приходилось дожидаться перепряжек подолгу. Господина Саффара, опережавшего путешественников по дорогам полуострова, больше уже не было.

Само собою подразумевалось, что наступающей ночью будут ехать, не останавливаясь, до первых предгорий Кавказа, масса которого уже неясно обрисовывалась на горизонте. В Керчи хорошо отдохнули и переночевали, и никто теперь не думал выходить из повозки раньше чем через тридцать шесть часов.

Вечером, в часы ужина, ненадолго приостановились перед почтовой станцией, которая в то же время оказалась и постоялым двором. Никто из путешественников не знал, как будет дело насчет провизии в пределах Кавказа, легко ли можно там прокормиться дорогой. Значит, надо было беречь запасы, сделанные в Керчи.

Постоялый двор сам по себе был неважный, но еды было в нем довольно, на это нельзя было жаловаться.

Но — характерная подробность — хозяин, то ли по врожденной недоверчивости, то ли по местному обычаю, требовал немедленной оплаты за все потребляемые предметы.

— За это десять копеек. Ахмет отдал ему десять копеек. Подал яйца и объявил:

Ахмет должен был уплатить потребованные восемьдесят копеек.

За квас — столько-то; за уток — столько-то; за соль, да, и за соль — столько-то.

И надо было платить за скатерть, за салфетки, за скамьи, на которых сидели, и даже за ножи, стаканы, ложки, вилки, тарелки, и все вперед!

Понятно, что это незамедлило раздражить Керабана {138} и кончилось тем, что он купил гуртом все, что требовалось для ужина, разумеется, не без весьма крепких выражений, которые, впрочем, были хозяином приняты с бесстрастностью, какая и самому Фан-Миттену оказала бы честь.

А потом, когда ужин был кончен, Керабан все это вновь продал хозяину, потеряв на этой операции пятьдесят процентов.

— Надо еще сказать спасибо, что он не заставил платить за пищеварение! — говорил он.— Вот человек! Ему бы министром быть в Оттоманской империи! Этот бы обложил пошлиной каждый взмах весла в Босфоре!

Однако поужинали все как следует, и это было главное, как справедливо заметил Бруно; потом снова тронулись в путь, когда уже настала ночь, ночь темная, безлунная.

Особенное, не лишенное очарования ощущение испытывает человек, чувствующий, как его лошади мчат хорошей рысью посреди полной тьмы, через незнакомые места, где селения отдалены одно от другого на значительные расстояния и где встречаются лишь отдельные хутора, рассеянные на огромном пространстве степи. Погремушки лошадей, размеренный стук их копыт по земле, скрип колес на песчаном грунте, их удар о накатанные колеи дороги, изрытой недавними дождями, щелчки кнута, свет фонарей, теряющийся в окружающей тьме, когда дорога ровная и пустынная, или ярко цепляющиеся за деревья, за груды камней, за верстовые столбы, расставленные на откосах дороги,— все это вместе составляет такое сочетание разных звуков и быстрых видений, к которому лишь немногие путешественники способны оставаться равнодушными. Эти звуки слушают, эти видения разглядывают сквозь полусон, придающий им нечто фантастическое.

Керабан и его спутники не избежали этого чувства, которое минутами приобретает особенную силу. Сквозь передние стекла экипажа они смотрели полузакрытыми глазами на длинные тени лошадей, тени изменчивые, несоразмерные, капризные, подвижные, которые падали на слабо освещенный путь впереди кареты.

Было приблизительно около одиннадцати часов вечера, когда какой-то особый шум вывел их из {139} полудремоты. Шум этот походил на шипение газа, вырывающегося из бутылки с сельтерской водой, только был вдесятеро сильнее. Скорее можно было бы сказать, что из какого-нибудь паровика выпускают пары через отводную трубу.

Лошади остановились. Ямщик с трудом управлялся с ними. Ахмет, желая узнать, в чем дело, опустил стекла и выглянул наружу.

— Что там такое? — спросил он.— Отчего мы стали? Что это за шум?

— Грязные сопки? — воскликнул Керабан.— Слыханное ли дело,— вулкан, извергающий грязь? Однако, Ахмет, выбрал же ты для нас дорожку, нечего сказать!

— Господин Керабан, надо бы вам и вашим попутчикам выйти из повозки,— сказал ямщик.

— Да! Лучше вам будет идти за повозкой пешком, пока мы этого места не минуем, потому что тут мне с лошадьми не справиться, они, того и гляди, понесут.

— Ну,— сказал Ахмет,— этот человек, кажется, прав. Надо вылезать.

— Понадобится пройти пешком верст пять, либо шесть,— добавил ямщик,— пожалуй, и все восемь, я думаю, не больше!

— Выйдем, друг Керабан,— сказал Фан-Миттен.— Грязные вулканы?.. Надо бы посмотреть, что это за штука.

Керабан решился, хотя и не без ропота. Все вышли из кареты и пошли сзади нее, в то время как она шагом продвигалась вперед при свете фонарей.

Ночь была чрезвычайно темная. Если голландец собирался посмотреть на феномен, о котором говорил ямщик, то он ошибался,— невозможно было что-либо рассмотреть. Но что касается того шипения, которое наполняло воздух и временами становилось оглушительным, то его трудно было не слышать всякому, кто не был глух.

Будь дело днем, можно было бы видеть степь, усеянную на очень большом пространстве конусами извержения, подобными тем огромным муравейникам, которые встречаются местами в экваториальной Африке. Из этих конусов вырываются струи газов и {140} смолистой жидкости; хотя эти конусы и называются грязевыми вулканами, но вулканизм в собственном смысле тут ни при чем. Из этих горок под давлением углеродисто-водородных газов, а иногда фосфористого водорода, выбрасывается жидкая смесь тины, гипса, известняков, пиритов, иногда даже нефти. Эти холмики сначала понемногу возвышаются, а потом верхушка их под напором газов прорывается, и тогда холмик оседает, и, когда третичные породы, из которых состоит почва полуострова, выкинут весь запас скопившихся в них в том месте газов, сопка совсем замирает.

Газ, образующийся при этом, получается путем медленного, но непрерывного разложения нефти, смешанной с разными другими веществами. Каменистые пустоты, в которых он скопляется, в конце концов не выдерживают его давления, их стенки поддаются, чему много способствуют также подземные воды, воды источников и дождей, постоянно просачивающиеся в глубь земли. Тогда происходит то же, что в бутылке с шипучим напитком. Упругостью газа выкидывает содержимое вон.

Эти конусы в большом числе образуются на пространстве почтового пути Таманского полуострова. Их встречают так же и на Керченском полуострове, но их там нет поблизости от проезжих дорог; вот почему наши путешественники и не заметили их там.

Тем временем они проходили среди этих больших куч, окутанных дымом, среди этих струй жидкой грязи, происхождение которых ямщик кое-как объяснил им. Иной раз случалось проходить так близко к сопке, что струи газа били им чуть не прямо в лицо, и газ этот имел известный характерный запах светильного газа, словно он вырывался из заводского газохранилища.

— Эге,— промолвил Фан-Миттен, различая присутствие светильного газа,— эта дорога небезопасна! Смотрите, как бы не было взрыва!

— Вы правы,— ответил Ахмет.— Надо ради осторожности погасить...

Но замечание, сделанное Ахметом, надо полагать, было предвосхищено ямщиком, человеком привыкшим к путешествию по этим местам: каретные фонари вдруг потухли. {141}

— Смотрите, вы,— крикнул Ахмет, обращаясь к Бруно и Низибу,— курить нельзя!

— Будьте спокойны, господин Ахмет,— ответил Бруно.— У нас мало охоты взлететь на воздух.

— Как! — крикнул Керабан.— Теперь уже и курить стало нельзя?

— Нельзя, дядюшка,— поспешил ответить Ахмет.— Нельзя, надо переждать несколько верст.

— И папироски нельзя? — продолжал упрямец, уже крутивший привычными пальцами щепоть том-беки.

— После, друг Керабан, после... и это в нашим общих интересах! — говорил Фан-Миттен.— В этой степи так же опасно курить, как в пороховом погребе.

— Хорошая стоянка! — пробормотал Керабан.— Тут табачные торговцы не разживутся! Знаешь, Ахмет, лучше было ехать вокруг Азовского моря, хотя там и угрожало запоздание на несколько дней.

Ахмет ничего не ответил; он не хотел поднимать спора об этом предмете. Его дядюшка, продолжая ворчать, спрятал щепоть томбеки обратно в карман, и они продолжали идти за каретой, бесформенная масса которой теперь едва виднелась среди этой непроглядной тьмы.

Идти надо было с большими предосторожностями, чтобы не свалиться. Дорога местами была сильно изрыта и не представляла надежной точки опоры; она постепенно поднималась к востоку. По счастью, в этом затуманенном воздухе не слышалось ни малейшего дуновения. Пары из сопок шли прямо кверху, вместо того, чтобы налетать на путешественников, что было бы весьма для них неприятно.

Так шли около получаса самыми тихими шагами. Впереди лошади все время ржали и брыкались, и ямщик с трудом управлялся с ними. Оси экипажа сильно поскрипывали, когда колеса забивались в глубокую рытвину, но, как уже сказано, экипаж был прочнейший и уже выдержал хорошее испытание в нижнедунайских болотах. Еще с четверть часа — и эта полоса сопок была бы пройдена.

Вдруг на одром из конусов, слева от дороги, вспыхнул яркий свет. Выделяющийся газ загорелся и дал чрезвычайно яркое пламя. Степь осветилась на версту вокруг. {142}

— Кто-нибудь таки начал курить! — закричал Ахмет, который шел несколько впереди и теперь быстро обернулся назад.

Вдруг впереди послышались крики ямщика, и к ним присоединилось щелканье его бича. Он не мог справиться с лошадьми. Пришедшие в ужас животные рванулись, помчались вперед и повлекли с собой экипаж со страшной скоростью.

Все остановились. Степь среди этой темной ночи являла ужасающий вид.

В самом деле, пламя, появившееся из первого конуса, сообщилось соседним. Все они один за другим разражались жесточайшими взрывами, словно батарея фейерверка, огни которой скрещиваются.

Теперь вся равнина была залита ослепительно ярким светом. При этом освещении обозначились сотни этих изрыгающих пламя бугров, газы которых горели посреди выкидываемой жидкой грязи, одни мрачным нефтяным огнем, другие различными цветами, смотря по примеси — серы или пиритов, или углекислого железа.

В то же время во всей почве чувствовалось содрогание. Возникло сомнение, не вскроется ли земля, не превратится ли в громадный кратер под влиянием этого усиленного напора скопившегося в чрезмерном количестве эруптивного материала?

Чуялась какая-то неминуемая опасность. Керабан и его спутники инстинктивно разошлись, чтобы уменьшить шансы одновременного провала. Но останавливаться нельзя было. Надо было быстро идти вперед. Надо было во что бы то ни стало как можно скорее пройти это опасное место. Дорога, ярко освещенная, казалась удобной для движения. Она ясно обозначалась среди этих сопок, и видно было, как она вилась по огненной степи.

Ему никто не отвечал, но все повиновались. Каждый кинулся вслед за экипажем, который скоро совсем пропал из виду. Вдали, за горизонтом, снова начиналась ночь с ее непроглядной тьмой. Там, значит, и была граница этой полосы сопок, которую предстояло пробежать.

Вдруг особенно сильный взрыв послышался посреди {143} самой дороги. Почва вздулась, лопнула, и из образовавшегося мгновенно бугра хлынул сноп пламени.

Керабан был опрокинут, и видно было, как он бьется посреди пламени. Если бы ему не удалось подняться, гибель его была бы неминуема.

Ахмет одним прыжком кинулся на помощь дяде. Он подхватил его, прежде чем его коснулся воспламенившийся газ. Он оттащил его, наполовину задохнувшегося от газа.

Фан-Миттен, Бруно, Низиб подхватили его, оттащили в сторону, старались оживить его дыхание.

Наконец-то послышалось громкое и здоровенное кряхтение. Прочная грудь Керабана начала подниматься и опускаться, вытесняя вон зловредные газы, которые ее наполнили. Потом он глубоко вздохнул, овладел чувствами, жизнью, и его первые слова были:

— Ну что, Ахмет, осмелишься ты утверждать, что не лучше было бы объехать вокруг Азовского моря?

— Всегда моя правда, племянничек, всегда! Едва лишь Керабан проговорил свою фразу, как внезапно глубочайшая тьма сменила яркое освещение степи. Все сопки самопроизвольно и мгновенно потухли. Словно машинист в театре вдруг завернул кран газового освещения. Казалось все стало еще темнее, ибо глаз еще сохранял впечатление этого нестерпимого света, источник которого так внезапно иссяк.

Что же такое произошло? Почему эти сопки загорелись, если никакой огонь не приближался к ним?

Вот вероятное объяснение. Под влиянием газа, самовозгорающегося от соприкосновения с воздухом, произошло такое точно явление, вследствие которого в 1840 году выгорели окрестности Тамани. Газ этот — фосфористый водород, и образуется он из фосфористых веществ, которые в свою очередь получаются от разложения трупов морских животных, погребенных в глубине этой почвы, бывшей когда-то под морем. Он воспламеняется и сообщает огонь углеводородам, которые не что иное, как светильный газ. Значит, эти огненные явления, быть может, под влиянием каких-нибудь климатических условий, могут внезапно возникать в такое время, когда их невозможно будет и предвидеть. {144}

С этой точки зрения дороги Таманского полуострова представляют очень серьезную опасность, с которой, притом же при ее внезапности, трудно и бороться. Так что Керабан был прав, утверждая, что какой угодно другой путь был бы лучше того, на который направило путешественников нетерпение Ахмета.

Но как бы то ни было, опасность миновала. Дядя и племянник вышли из нее немножко поджаренные, но другие спутники без малейшего ожога.

Ямщик, владелец лошадей, остановился дальше, за три версты впереди. Как только сопки потухли, он снова зажег фонари, и на этот свет направились наши путешественники, скоро добравшиеся до экипажа без особых приключений, едва державшиеся на ногах от усталости.

Каждый уселся на свое место. Снова тронулись в путь, и ночь кончилась спокойно. Но Фан-Миттен сохранил прочное воспоминание об этом зрелище. Он не больше был бы восхищен, если бы случайности жизни забросили его в те местности Новой Зеландии, где на амфитеатре вулканических холмов вспыхивают вытекающие из них горючие источники^*.

На другой день, 16 сентября, в восемнадцати лье от Таманской сопки, карета объехала Кизильташскую бухту, потом проехала через Анапу и около восьми часов вечера остановилась в станице Раевской, на самой границе Кавказской области.

ГЛАВА XVI

Разбирается вопрос о преимуществах табаков, персидских и малоазиатских.

Кавказ — часть южной России, состоящая из высоких гор и обширных горных равнин, орографическая система которой направлена почти с запада на восток, на протяжении трехсот пятидесяти километров. К северу от него простирается земля донских казаков, Ставропольская губерния со степями кочевых калмыков и нагайцев. К югу — губерния Тифлисская, со столицей Грузии, Кутаисская, Бакинская, Елизаветпольская, Ереванская, затем провинции Мингрелия, Имеретия, Абхазия, Гурия. К западу от Кавказа — Черное море, к востоку — Каспийское.

Область, расположенная к югу от главного горного кряжа, называется Закавказьем; ее граница соприкасается с Турцией и Персией, близ той самой горы Арарат, где, по Библейскому сказанию, остановился Ноев ковчег после потопа.

Племена, обитающие в этом значительном районе или кочующие в его пределах, очень разнообразны и многочисленны. Они принадлежат к нациям: грузинской, армянской, черкесской, чеченской, лезгинской. На севере живут калмыки, ногайцы, татары, народы монгольской расы; на юге есть татары, курды, казаки.

Если верить ученым, наиболее компетентным в этом вопросе, то отсюда, из этой именно полуевропейской, полуазиатской области и вышла белая раса, которая ныне населяет Европу и Азию, поэтому они и дали этой расе наименование Кавказской.

Три больших русских дороги пересекают этот громадный вал, над которым высятся вершины: Шат-Эльбруса — на четыре тысячи метров, Казбека — на четыре тысячи восемьсот метров (высота Монблана) и Эльбруса — на пять тысяч шестьсот метров.

Первая из этих дорог, обладающая двойным значением, торговым и стратегическим, идет от Тамани до Поти вдоль берега Черного моря. Вторая — от Моздока до Тифлиса, через Дарьялское ущелье. Третья — от Кизляра до Баку, через Дербент.

Само собою разумеется, что из этих трех {146} дорог Керабан, по соглашению со своим племянником Ахметом, должен был избрать первую. К чему было углубляться в дебри кавказских гор, подвергаться разным путевым затруднениям, а следовательно, и задержкам? Тут же дорога идет до самого Поти, а на восточном берегу Черного моря нет недостатка ни в городах, ни в селениях.

Правда, есть еще железная дорога от Ростова до Владикавказа, потом другая, от Тифлиса до Поти, которыми и можно бы последовательно воспользоваться, потому что их линии отделены между собою расстоянием всего лишь в сотню верст. Но Ахмет благоразумно воздержался от этого способа передвижения, которому дядя его оказал слишком неприветливый прием еще раньше, когда дело шло о железных дорогах Тавриды и Херсонеса.

Когда обо всем условились, карета, эта неразрушимая карета, которую подвергли лишь кое-каким незначительным починкам, выехала из станицы Раевской утром 7 сентября и понеслась по побережью.

Ахмет решил подвигаться вперед со всею возможной быстротой. У него оставалось еще двадцать четыре дня, чтобы закончить весь путь и доехать до Скутари к назначенному дню. В этом пункте дядя был с ним в полном согласии. Без сомнения, Фан-Миттен предпочел бы путешествовать не спеша, накоплять более прочные дорожные впечатления, не быть обязанным поспеть на место к определенному дню; но с Фан-Миттеном никто и не думал совещаться. Это был гость, который принял приглашение своего друга Керабана на обед. Ну, его и везли в Скутари. Чего же ему еще было желать?

Однако Бруно, ради очищения совести, счел нужным сделать ему кое-какие замечания в ту минуту, когда они готовились вступить в пределы русского Кавказа. Голландец, выслушав его, просил его сделать окончательное заключение из его слов.

— Да, вот, видите ли, барин,— сказал Бруно,— я думаю, почему бы не предоставить господину Керабану и господину Ахмету одним ехать вдоль этого Черного моря, без отдыха и передышки?

— Бросить, барин, именно бросить, пожелав им счастливого пути! {147}

— Да, остаться тут и спокойно поездить по Кавказу, коли уж нас сюда привела злополучная звезда. В конце концов ведь и здесь, как в Константинополе, мы будем вдали от всяких домогательств госпожи Фан...

— Я не буду его произносить, барин, чтобы не огорчать вас! Но, однако, именно ей мы обязаны тем, что впутались в такое приключение! День и ночь мчаться в карете, рисковать захлебнуться в болоте или зажариться в горящей провинции, ведь, по совести сказать, слишком, даже чересчур слишком! Я вам советую не пререкаться об этом с господином Керабаном,— так вы ничего не добьетесь,— а просто пускай он едет, а перед отъездом с ним любезно проститься и уверить его, что вы с ним увидитесь в Константинополе, когда вам будет угодно туда вернуться!

— Но это будет благоразумно,— возразил Бруно.

— Очень тяжело, да притом же я — не замечаете ли вы это? — но я начинаю худеть!

— Ну, нет! Я ведь чувствую и знаю, что если такой порядок будет продолжаться, то я скоро стану скелет-скелетом!

— Хотел взвеситься в Керчи,— ответил Бруно,— да там нашлись только весы для писем...

— А они оказались маловаты? — смеясь, спросил Фан-Миттен.

— Да, барин,— ответил Бруно серьезнейшим тоном,— пока еще маловаты, но скоро, пожалуй, и их хватит, чтобы взвесить вашего покорнейшего слугу! Нет, в самом деле, предоставим господину Керабану одному проделать путешествие!

Что и говорить, но такое путешествие не могло нравиться и Фан-Миттену, человеку, темперамента усидчивого, никогда ни в чем не спешащему. Но мысль обидеть друга Керабана, покинув его, была так ему неприятна, что он отказался от нее.

— Гость! — вскричал Бруно.— Гость, которого заставляют проехать семьсот лье, вместо одного!

— Позвольте вам сказать, барин, что вы не правы,— возразил Бруно.— Я вам это повторяю в десятый раз! Наши несчастья еще не кончились, и я предчувствую, что вы, именно вы, больше чем мы, вы получите их больше на вашу долю!

Оправдаются ли предчувствия Бруно? Это должно показать будущее. Как бы то ни было, предупредив барина, он исполнил долг преданного слуги, а так как Фан-Миттен решил продолжать путешествие, столь же нелепое, сколь и утомительное, то ему оставалось только следовать за ним.

Эта прибрежная дорога почти неизменно тянется по всем контурам берега Черного моря. Если же местами и отходит от него, обходя какие-нибудь местные преграды или ради обслуживания какого-нибудь лежащего в стороне населенного пункта, то, самое большее, на несколько верст. Последние разветвления Кавказского хребта оканчиваются на этих довольно пустынных берегах, параллельно которым он в этом месте теряется. На горизонте, к востоку, вырисовывается, подобно неровному зубчатому ребру, вечно покрытая снегом вершина хребта.

Около часа пополудни объезжали небольшую Цемесскую бухту, находящуюся в семи лье от Раевской, чтобы попасть в лежащий на восемь лье дальше Геленджик^*.

Эти селения, как видите, не очень удалены одно от другого.

На побережье Черного моря можно насчитать приблизительно по одному селению на таком среднем расстоянии. Но кроме этих групп домиков, иногда похожих на деревеньку или хутор, вся страна представляет почти пустыню, и торговые сношения поддерживаются больше каботажем.

Эта полоса земли между горным хребтом и берегом моря имеет очень привлекательный вид. Она лесиста. {149} Тут встречаются группы дубов, лип, орешника, каштана, платана, которые часто капризно обвиты диким виноградом, словно тропический лес лианами. Повсюду по зарослям азалий, которых одна природа насаждала на этой плодородной почве, порхают и щебечут соловьи и малиновки.

Около полудня путешественники встретили целый аул кочевых калмыков, из числа тех, которые делятся на улусы, состоящие из нескольких хотонов. Хото-ны — это настоящие бродячие деревни, состоящие из некоторого числа кибиток или палаток, расставляемых там и сям: то в степи, то среди зеленеющих долин, то на берегах вод, смотря по фантазии старшины. Эти калмыки, как известно, народ монгольского происхождения. В прежние времена они были гораздо многочисленнее в пределах Кавказа, но придирки, чтобы не сказать притеснения, русской администрации вызвали усиленный их отток в Азию.

Калмыки сохранили свои особенные нравы и особую одежду. Фан-Миттен мог отметить в своей книжечке, что мужчины калмыки носят широкие шаровары, кожаные сапоги, халат — род очень широкого плаща, и четырехугольные колпаки, обшитые куском материи и с подкладкой из овчины. Женщины, за малой разницей, одеваются почти так же, только не носят пояса, а на голову надевают колпак, из-под которого ниспадают их косы, перевитые разноцветными лентами. Что касается детей, то они ходят почти нагишом, а зимой, чтобы согреться, забиваются под очаг кибитки и лежат там в горячей золе.

Эти номады, беспрестанно странствующие по Кавказским степям, люди небольшого роста, но плотные, прекрасные наездники, живые, ловкие, проворные, питающиеся похлебкой из горсти муки с кониной, но в то же время закоренелые пьяницы, бесподобные воры, невежественные до такой степени, что не умеют читать, чрезмерно суеверные, неисправимые игроки. Путешественники проехали через один из их хотонов, почти не привлекая их внимания. Они едва лишь поворачивались, чтобы взглянуть на проезжих, хотя, по крайней мере, один из этих последних, наблюдал за ними с интересом. Быть может, он с завистью смотрел на этих добрых лошадей, галопом мчавшихся по степи. Но, на счастье Керабана, этим они и {150} ограничились. Лошади могли добраться до следующей станции, не променяв яслей своей конюшни на прикол калмыцкого становища. Обогнув Цемесскую бухту, карета покатила по дороге, прижатой к берегу первыми отрогами кряжа. Но дальше дорога расширялась и становилась гораздо удобнее для проезда.

В восемь часов вечера доехали до селения Геленджик^*. Здесь перепрягли лошадей, кое-как поужинали и в девять часов тронулись дальше; ехали всю ночь под небом, временами облачным, временами блиставшим звездами, при шуме прибоя, бушевавшего под влиянием бурной погоды эпохи равноденствия, и на другой день, в семь часов утра, проехали станицу Береговую, в полдень — Джубчу, в шесть часов вечера — местечко Тенгинск^**, в полночь — Небугск, на другое утро, в восемь часов,— Головинскую, в одиннадцать часов — Лаховскую, и в два часа — селение Душа^***.

Ахмет был бы чересчур нелюбезен, если бы стал жаловаться. Путешествие шло без всяких злоключений,— что ему было особенно приятно,— но в то же время и без всяких приключений,— что было не совсем приятно Фан-Миттену. Его записная книжка ничем не пополнялась, кроме скучных географических названий. Ни одного нового осмотра, ни одного нового впечатления, достойного запоминания!

В Душе карета должна была простоять два часа, пока смотритель посылал за лошадьми, которые были угнаны на пастбище.

— Ну,— сказал Керабан,— коли так, пообедаем с комфортом и не спеша, насколько позволяют обстоятельства.

— И хорошенько пообедаем, если только можно! — пробормотал Бруно, взглянув на свою утробу.

— Может быть, эта остановка предоставит нам что-нибудь неожиданное,— сказал голландец,— чего именно не хватает нашему путешествию! Я полагаю, что юный друг Ахмет даст нам немного перевести дух? {151}

— До тех пор, пока не пригонят лошадей,— ответил Ахмет.— Ведь сегодня уже девятый день месяца!

— Вот это ответ такой, какой я люблю! — подхватил Керабан.— Ну-ка, взглянем, что есть на кухне?

Гостиница в Душе была весьма скромная; она построена была на берегу речки Мзымты, которая бурно спускается с близлежащих гор.

Это селение очень походило на те казачьи деревни, которые носят название станиц с частоколом и воротами, над которыми высится четырехугольная вышка, где день и ночь стоит часовой. Жилища с крутыми соломенными крышами, со стенами из бревен, мазанными глиной, приютившиеся в тени прекрасных деревьев, вмещают в себя население, если и не благоденствующее, то все же возвышающееся над уровнем нищеты.

Впрочем, казаки почти совершенно утратили свою самобытность от постоянного соприкосновения с крестьянским населением восточной России. Но они остаются храбрыми, проворными, бодрыми, превосходными охранителями военных линий, порученных их охране, и не без основания считаются первыми в мире кавалеристами, одинаково отличающимися и в своих схватках с горцами, которые живут в хроническом состоянии возмущения, так и в состязаниях или турнирах, где они себя проявляют великолепными наездниками.

Эти туземцы принадлежат к очень красивой нации, которая славится своим изяществом, прекрасным сложением; но по одежде их трудно отличить от кавказских горцев, у которых они ее заимствовали. Однако под всякой меховой шапкой легко отличить эти энергичные лица, покрытые до половины щек густой бородой.

Когда Керабан, Ахмет, Фан-Миттен уселись за столом гостиницы, им подали обед, для которого кушанья были взяты из соседнего духана,— род лавочки, где колбасник, мясник и бакалейщик чаще всего сочетают в себе одного предпринимателя.

Подали им жареного индюка, лепешку из кукурузы, приправленную ломтиками сыра из молока буйволицы — так называемую хачапури, неизбежное национальное блюдо блины — род тонких лепешек на {152} кислом молоке. Затем, в качестве напитков — несколько бутылок густого пива и бутылку водки — очень крепкого спирта с водой, которую русские пьют в неимоверном количестве.

От гостиницы маленького селения, затерянного где-то на краю Черного моря, по совести говоря, нельзя было ничего больше и требовать, и с помощью доброго аппетита застольники отдали честь этому пиршеству, которое внесло разнообразие в их обычное дорожное пропитание.

По окончании обеда Ахмет вышел из-за стола, в то время как Бруно и Низиб доедали свою весьма обильную долю индюка и блинов. Ахмет же, по своему обыкновению, сам пошел на станцию, чтобы поторопить с запряжкой, твердо решившись, если потребуется, хоть удесятерить те пять копеек с лошади и версты, которые по уставу взимают станционные смотрители, не говоря уже о ямщицкой подачке на водку.

А в ожидании отъезда Керабан и его друг Фан-Миттен уселись в зеленой беседке, замшелые сваи которой омывались водами бушующей речки.

Это был для них несравненный случай предаться сладостям того ничегонеделания, той приятной дремы, которой восточные народы дают название кейфа.

Кроме того, после такого хорошего обеда, вполне достойного внимательного и спокойного переваривания, сами собою напрашивались наргиле. Два этих снаряда были извлечены из кареты и принесены курильщикам, которые оба были трогательно согласны насчет услад этого времяпрепровождения, служившего причиной их благосостояния.

Наргиле были набиты табаком. Но, само собою разумеется, что Керабан набил свое наргиле персидским томбеки, следуя своему неизменному обыкновению, Фан-Миттен же — своим любимым табачком, а именно малоазитским латакийским.

Потом трубки зажгли, и курильщики расположились рядышком на скамейке.

Мундштуки из балтийского янтаря, насаженные на концы змеевидных чубуков, изукрашенных золотыми нитями, заняли свои места между губами обоих друзей.

Скоро весь воздух был насыщен благовонным {153} дымом, который доходил до уст только после деликатного освежения прохождением через светлую воду наргиле.

В продолжение нескольких минут Керабан и Фан-Миттен, отдавшись целиком тому наслаждению, доставляемому наргиле, которое знатоки предпочитают и трубке, и сигаре, и папиросе, сидели безмолвные, с полузакрытыми глазами, как бы паря на этих облаках дыма, словно на подушках из воздушного гагачьего пуха.

— А!.. Вот оно чистое-то наслаждение! — проговорил наконец Керабан.— Я не знаю ничего лучшего, как провести часок вот в такой интимной беседе со своим наргиле!

— Беседа без спора,— ответил Фан-Миттен,— и которая от этого только приятнее!

— И опять-таки скажу,— продолжал Керабан,— турецкое правительство поступило, как и всегда, впрочем, очень глупо, учредив налог на табак, который удесятерил его цену. Благодаря этой глупейшей идее наргиле понемногу выходив из употребления, и в один прекрасный день совсем исчезнет.

— Это будет жаль, друг мой Керабан, поистине жаль!

— Что касается меня, друг Фан-Миттен, у меня к табаку такое пристрастие, что мне легче умереть, нежели от него отказаться. Да, умереть! И если бы я жил при Амурате IV, этом деспоте, который хотел запретить курение под страхом смерти, то скорее бы моя голова отвалилась от плеч, нежели моя трубка от моих губ!

— Я одних мыслей с вами, друг Керабан,— отвечал голландец, сразу втягивая в себя два или три добрых клуба дыма.

— Не надо так пыхтеть, Фан-Миттен, не затягивайтесь так часто! Этак у вас не будет времени наслаждаться как следует этим чудным дымом. Вы мне напоминаете обжору, который глотает куски не разжевывая!

— Вы всегда правы, друг Керабан,— отвечал Фан-Миттен, который в ту минуту ни за что в мире не захотел бы возмутить взрывом спора такое сладостное состояние.

— Но меня удивляет, право, друг Керабан, как это мы с вами, торговцы табаком, находим столько удовольствия в потреблении нашего собственного товара?

— Почему же? — спросил Керабан, который никогда не переставал держаться несколько в стороне.

— Да потому что, если верно, что пирожники всегда пресыщены пирогами, а кондитеры сластями, которые они готовят, то, мне кажется, и торговцы табаком должны бы не выносить...

— Постойте, Фан-Миттен, выслушайте одно соображение, только одно,— ответил Керабан.

— Слышали вы когда-нибудь, чтобы виноторговец отворачивался от напитков, которыми торгует?

— Ну, а продавцы вина и табака, это совершенно одно и то же.

— Ну, пусть так,— ответил голландец.— Объяснение, которое вы дали, мне кажется превосходным!

— Да, но только мне кажется, что вы хотите к этому придраться, чтобы вступить в спор со мной...

— Я с вами в спор вовсе не желаю вступать, друг Керабан! — с живостью ответил Фан-Миттен.

— Ну, наконец-то, вы делаете мне замечание насчет моего пристрастия к табаку и замечание вызывающее.

— Да, уж это так, так! — отрезал Керабан, видимо подогреваясь...— Я ведь умею понимать намеки!..

— Ни малейшего намека с моей стороны не было,— отвечал Фан-Миттен, который, сам не зная почему, быть может, под влиянием доброго обеда, начал раздражаться этой настойчивостью.

— Нет, был! — возразил Керабан.— И в свою очередь я тоже вам сделаю замечание!

— Я не понимаю, нет, именно не понимаю, как можете вы себе позволить курить латакие из наргиле? Это безвкусица совершенно недостойная уважающего себя курильщика!

— Но мне кажется, что я имею на это право,— {155} ответил Фан-Миттен,— потому что я предпочитаю малоазиатский табак.

— Малоазиатский! Вот тоже! Малая Азия ничего не стоит в сравнении с Персией, когда дело идет о курительном табаке!

— Томбеки, даже когда он подвергнут двойной промывке, все еще сохраняет действующие начала, несравненно лучшие, нежели у латакие!

— Я думаю, еще бы! — вскричал голландец.— Да, действующие начала, и очень сильные, коли к нему примешана белладонна!

— Белладонна в настоящей пропорции может только улучшить качества табака!..

— Для людей, которые хотят потихонечку отравиться! — возразил Фан-Миттен.

— Да разве я от него умер! — вскричал Керабан, который в защиту своего тезиса целиком проглотил свою затяжку.

— Ну, так даже в самый час смерти,— проговорил Керабан, голос которого начал становиться вызывающе громким,— я буду утверждать, что томбеки лучше того сушеного сена, которое называется латакие!

— Невозможно оставлять без протеста такое заблуждение! — сказал Фан-Миттен, который в свою очередь начинал горячиться.

— И вы осмеливаетесь говорить это человеку, который двадцать лет покупает табаки!

— А вы осмеливаетесь утверждать противное перед человеком, который тридцать лет их продает!

При этой новой фразе оба спорщика одновременно выпрямились. Но пока они неистово жестикулировали, мундштуки вывалились у них изо ртов, и чубуки упали на землю. Оба тотчас бросились их поднимать, продолжая спорить, пока не дошли до самых неприязненных укоров.

— Фан-Миттен,— сказал Барабан,— вы решительно самый несносный упрямец, какого только я знаю! {156}

— Вас! — кричал голландец, который уже не владел собой.— Да, вы только взгляните на дым латакие, который вылетает из моих губ!

— А вы,— возразил Керабан,— на дым томбеки, который я выпускаю, как благовонное облако!

И оба они, чуть не задыхаясь, тянули дым из своих мундштуков. И оба пускали этим дымом друг другу в лицо.

— Да вы понюхайте запах моего табака! — говорил один.

— Я заставлю вас признаться,— крикнул наконец Фан-Миттен,— что вы в табаках ничего не понимаете!

— А я вас,— возражал Керабан,— что вы ниже всякого самого последнего из курильщиков!

Теперь уже оба они под влиянием раздражения говорили так громогласно, что их слышали снаружи. Очень вероятно, что между ними начался бы обмен крупной бранью, которая стала бы раздаваться, как взрывы бомб на поле битвы.

Но в эту минуту вошел Ахмет. За ним шли, привлеченные криками, Бруно и Низиб. Все трое остановились на пороге беседки.

— Ну, смотрите, пожалуйста,— вскричал Ахмет, покатываясь со смеху,— мой дядюшка Керабан тянет из наргиле господина Фан-Миттена, а господин Фан-Миттен — из наргиле дядюшки Керабана!

И в самом деле, подымая свои трубки, спорщики ошиблись и взяли чужие чубуки. И вышло, что они, сами того не замечая, а главное, продолжая превозносить качества своего любимого табака, начали,— Керабан курить латакие, а Фан-Миттен томбеки!

Они и сами не могли не расхохотаться, и в конце концов с чувством и от всего сердца пожали друг другу руки, как два друга, союз которых не мог быть разбит никаким спором, даже о самом малейшем предмете.

— Лошадей запрягли, — сказал Ахмет.— Нам остается только сесть и поехать.

— Так и едем! — ответил Керабан. Фан-Миттен и Керабан передали Бруно и Низибу {157} свои наргиле, которые едва не обратились в военные снаряды, и затем все заняли свои места в экипаже.

Но садясь туда, Керабан не утерпел, чтобы не шепнуть своему другу:

— Вы теперь сами попробовали томбеки, Фан-Миттен. Признайтесь же, что он гораздо лучше, чем латакие.

— Да, уж лучше я в этом признаюсь! — ответил голландец, который сердился на себя за то, что осмелился ратоборствовать со своим другом.

— Благодарю, друг Фан-Миттен,— ответил Керабан, тронутый такой уступчивостью.— Вот признание, которое я никогда не забуду!

И они скрепили свой новый дружественный договор, который никогда не должен был нарушаться, крепким рукопожатием.

А карета, увлекаемая лошадьми в галоп, быстро мчалась по прибрежной дороге.

В восемь часов вечера доехали до границы Абхазии, и путешественники остановились на почтовой станции, где проспали до следующего утра.

ГЛАВА XVII

Происшествие чрезвычайной важности, заканчивающее собою первую часть этой истории.

Абхазия — провинция, состоящая на особом положении среди других местностей Кавказа, в которой гражданское управление еще не введено и где до сих пор удерживается военное положение. С юга она ограничена рекой Ингуром, воды которой образуют окраину Мингрелии, одной из главных частей Кутаисской губернии.

Это прекрасная область, одна из богатейших на Кавказе, только установленное в ней управление вовсе не способствует использованию ее богатств. Жители ее лишь постепенно и понемногу становятся собственниками земли, которая целиком принадлежала ее {158} прежним царям, происходившим из персидской династии. Поэтому туземец там еще полудикарь, едва имеющий кое-какие понятия о разделении времени, не обладающий письменностью, говорящий на каком-то особом наречии, которое непонятно соседям, наречии до такой степени бедном, что в нем нет слов для обозначения самых заурядных представлений.

Фан-Миттен, не упустил заметить мимоходом живой контраст этой области с областями более цивилизованными, через которые он только что проехал.

Слева от дороги всюду виднелись преимущественно поля кукурузы и редко поля пшеницы, стада коз и овец, старательно оберегаемые; буйволов, лошадей, коров, свободно бродящих по пастбищам; чудная древесная растительность: белые тополя, фиги, орешник, дубы, липы, платаны, длинные заросли самшита и падуба — таков общий облик этой провинции Абхазии. По замечанию отважной путешественницы, госпожи Карлы Серена „если сравнить между собою три соприкасающиеся области: Мингрелию, Самурзакан и Абхазию, то можно сказать, что их относительная цивилизованность характеризуется обработкой окружающих их гор. В Мингрелии, которая по общественному развитию идет впереди других двух, горы обсажены лесом и представляют ценное имущество; в Самурзакани, несколько отставшей, горы еще наполовину стоят в диком состоянии; наконец, в Абхазии, остающейся почти в первобытном состоянии, имеются только скаты необработанных гор, до которых еще и не касалась рука человека. Абхазия из всех областей Кавказа будет последняя, которая воспользуется благодеяниями личной свободы”.

Первая остановка, которую путешественники сделали, перевалив через границу, была в местечке Гагры, хорошенькой деревеньке, с прелестной церковью Святой Ипатии, алтарь которой в настоящее время используется как подвал; с фортом, который вместе с тем служит и военным госпиталем; с речкой, в то время пересохшей, называемой Гагринкой; с морем с одной стороны, а с другой стороны — с плодоносной равниной, засаженной акациями, усеянной зарослями благоухающих роз. Вдали, верст за пятьдесят, виднеется пограничная цепь гор между Абхазией и областью Черкесов, жители которой после кровавой кампании {159} 1859 года, когда они были покорены русскими, покинули это чудное побережье.

Путники прибыли сюда в девять часов вечера и тут переночевали. Керабан со спутниками расположились в духане. Наутро тронулись дальше.

В полдень им доставила смену лошадей деревня Пицунда, лежащая на шесть лье дальше. Здесь Фан-Миттен располагал получасом времени, чтобы полюбоваться на церковь, где имели резиденцию древние патриархи западного Кавказа. Это здание со своим кирпичным куполом, в прежнее время покрытым медью, построено по греческому крестообразному плану; фрески на его стенах, его фасад, осененный вековыми вязами, заслуживает причисления к любопытнейшим памятникам византийской архитектуры шестого века.

В тот же день проехали через местечки Гудаута и Гунлету, а в полночь, после быстрого перегона в восемнадцать лье, путники прибыли в Сухум-Кале, где несколько часов отдыхали. Этот городок построен на широком заливе, простирающемся к югу до мыса Кодора.

Сухум-Кале — главная гавань Абхазии. Но в последнюю кавказскую войну городок был отчасти разрушен; в нем было смешанное население — греки, армяне, турки, русские, все в большем числе, чем абхазцы. Теперь тут господствует военный элемент, и пароходы из Одессы и Поти доставляют сюда многочисленных посетителей в казармы, построенные близ прежней крепости, сооруженной в XVI веке в царствование Амураха, во времена турецкого владычества.

Завтрак с чисто грузинским меню, состоящий из кислого куриного супа, рагу из фаршированного мяса, приправленного кислым молоком с шафраном,— блюда, которые не могли особенно прельстить двух турков и голландца,— предшествовал отправке в дальнейший путь в девять часов утра.

Оставив позади хорошенькое селение Келасури, расположенное в тенистой долине Келасурь, путешественники проехали через Кодор, в двадцати семи верстах от Сухум-Кале. После того карета мчалась вдоль громадных зарослей, которые можно бы сравнить с девственным лесом, с запутанными лианами, непролазными кустарниками, с которыми можно {160} справляться лишь огнем да железом и в которых нет недостатка ни в волках, ни в медведях, ни в шакалах. Это был настоящий уголок тропической Америки, заброшенный на берег Черного моря. Но топор промышленника уже начал гулять сквозь эти леса, которые берегли столько веков, и эти чудные деревья скоро исчезнут отсюда для нужд промышленности, постройки домов и судов.

В этот же день проехали Очамчиру, главный город округа, включающего в себя Кодор и Самурзакан, довольно значительный приморский городок, расположенный между двумя потоками Илори, в котором стоило посетить старый византийский храм, если бы было время; но посещение не состоялось на этот раз. В этот день было пройдено значительное расстояние, благодаря неприрывной езде, совершенной большею частью галопом. Правда она заняла мало времени, но благодаря этому путешественники к одиннадцати часам вечера добрались до границы Абхазии, перебрались вброд через реку Ингур и, отъехав двадцать пять верст от нее, остановились в Редут-Кале, главном городе Мингрелии, одной из областей Кутаисской губернии.

Несколько остававшихся часов ночи были посвящены сну. Однако, как ни был утомлен Фан-Миттен, он поднялся рано утром, чтобы успеть совершить до отъезда познавательную экскурсию. Но он нашел Ахмета уже вставшим так же рано, как и он сам, в то время как Керабан еще спал в довольно сносном номере главной гостиницы этого города.

— Вы уже поднялись? — сказал Фан-Миттен, увидев Ахмета, который собирался уходить.— Не пожелаете ли, мой юный друг, сопровождать меня в моей утренней прогулке?

— Разве у меня на это есть время, господин Фан-Миттен? — отвечал Ахмет.— Ведь мне надо еще возобновить наши дорожные запасы провизии. Скоро мы перевалим через русско-турецкую границу, а в пустынях Лазистана и Анатолии будет не так легко запастись провизией. Как видите, у меня нет ни минутки свободного времени.

— Но, когда вы это покончите, разве вы не можете располагать несколькими часами?..

— Когда это покончу, господин Фан-Миттен, надо {161} будет сходить осмотреть нашу повозку, да уговориться с мастером насчет того, чтобы подвинтить гайки, да смазать оси, да чтобы он осмотрел, не ослаб ли тормоз, да переменил бы цепь. Надо так наладить дело, чтобы по ту сторону границы нам не было надобности чиниться. Надо, значит, привести экипаж в полную исправность, и я твердо рассчитываю, что он окончит это удивительное путешествие вместе с нами!

— Хорошо! Но после того, как это будет все сделано?..— продолжал свое Фан-Миттен.

— А после того, как это будет сделано, надо уже будет хлопотать о лошадях, и я отправлюсь на станцию, чтобы все это уладить.

— Очень хорошо! А потом? — настаивал Фан-Миттен, не хотевший отказаться от своей мысли.

— А потом,— ответил Ахмет,— придет время отправиться в путь, и мы отправимся! А посему, ухожу от вас!

— Еще минуточку, мой юный друг,— продолжал голландец,— позвольте только мне задать вам один вопрос.

— Говорите, господин Фан-Миттен, только поскорее.

— Вы, без сомнения, знаете, что такое представляет собою эта любопытная страна Мингрелия?

— Это страна, орошаемая поэтическим Фазом, золотые песчинки которого некогда прилипали к мраморным ступеням дворца, воздвигнутого на его берегах?

— Здесь была та легендарная Колхида, где Язон и аргонавты с помощью волшебницы Медеи добывали драгоценное руно, которое сторожил ужасный дракон, не говоря уже о грозных быках, изрыгавших фантастическое пламя.

— Наконец, здесь же в этих горах, толпящихся на горизонте, на этой скале Хомли, господствующей над нынешним Кутаиси, был прикован по приказу Юпитера сын Япета и Клименты, Прометей, после того как отважно похитил небесный огонь, и здесь коршун из века в век терзал его сердце!

— Верно, верно все это, господин Фан-Миттен, {162} да только, повторяю вам, я тороплюсь! К чему вы ведете вашу речь?

— А к тому, мой юный друг,— ответил голландец, стараясь говорить самым любезнейшим тоном,— к тому, что несколько дней, проведенных в этой части Мингрелии, а также и в Кутаиси, могли бы быть употреблены с пользой для нашего путешествия, и что...

— Значит, вы предлагаете остановиться на некоторое время в Редут-Кале? — перебил Ахмет.

— А вы предложили бы это самое моему дядюшке Керабану? — задал коварный вопрос Ахмет.

— Я! Никогда, мой юный друг! — ответил голландец.— Это дало бы повод к спору, а после злополучной сцены с наргиле, уверяю вас, я уже никогда не предприму никакого пререкания с этим превосходным человеком!

— Но в настоящую-то минуту я ведь говорю не с грозным Керабаном, а с моим юным другом Ахметом.

— В этом-то вы и заблуждаетесь, господин Фан-Миттен,— отвечал Ахмет, беря его за руку.— Вы говорите в эту минуту вовсе не с вашим юным другом!

— С женихом Амазии, господин Фан-Миттен, а вы знаете, что жених Амазии не может терять даром ни единого часа!

И Ахмет побежал распоряжаться приготовлениями к путешествию. Раздосадованный Фан-Миттен мог только совершить прогулку, не особенно поучительную, по городку Редут-Кале в сопровождении верного, но обескураживающего Бруно.

В полдень все было уже готово к отъезду. Экипаж был заботливо весь осмотрен, где надо исправлен, и обещал еще сделать длинные перегоны в полном благополучии. Ящик для провизии был нагружен, и в этом смысле нечего было опасаться в течение длинного ряда верст или, скорее, агачей, потому что в этой второй части путешествия предстояло ехать по областям Азиатской Турции. Но Ахмет, как человек предусмотрительный, мог себя поздравить с тем, что ему удалось как следует обеспечить и питание, и передвижение. {163}

Господин Керабан с чувством живейшего удовольствия видел, что поездка происходит без всяких бед и случайностей. А уж как он будет удовлетворен в своем старотурецком самолюбии в ту минуту, когда появится на левом берегу Босфора, издеваясь над оттоманскими властями и установителями всех этих беззаконных поборов,— об этом не стоит и распространяться.

Так как Редут-Кале находится всего лишь в девяноста верстах от турецкой границы, то упрямейший из османлитов рассчитывал менее чем через двадцать четыре часа ступить ночью на оттоманскую землю. Там он будет, наконец, у себя дома!

— В дорогу, племянник, и пусть Аллах нас и впредь хранит! — воскликнул он добродушным тоном.

И оба уселись в карете. Вслед за ними уселся и Фан-Миттен, тщетно старавшийся разглядеть ту мифологическую кавказскую вершину, на которой Прометей искупал свое святотатственное покушение.

Под свист ямщицкого кнута и при ржании лошадей экипаж тронулся в путь.

Через час проехали границу Гурии, присоединенной к Мингрелии в 1801 году. Здесь главный город Поти, очень важный порт на Черном море, который связан железной дорогой со столицей Грузии, Тифлисом.

Дорога несколько отошла внутрь материка и углублялась в плодородную область. Местами виднелись селения, но не с сомкнутыми дворами, а с разбросанными среди полей кукурузы. Очень странен вид этих построек, сооруженных не из дерева, а из плетеной соломы, словно корзины. Фан-Миттен не забыл отметить эту особенность в своей книжечке. А между тем такие ли впечатления собирался он вынести при своем проезде через древнюю Колхиду! Ну, быть может, он будет удачливее, когда доберется до берегов Риона, протекающего через Поти, который и есть не что иное, как знаменитый Фаз классической древности и, если верить некоторым ученым географам, одна из четырех рек Эдема.

Через час путешественники остановились у линии Поти-Тифлисской железной дороги, в том месте, где грунтовая дорога пересекает полотно, за версту от {164} станции Сакарио. Здесь был устроен переезд через полотно, по которому было необходимо проследовать, чтобы добраться до Поти по левому берегу Риона, сократив этим путь.

Карета остановилась перед шлагбаумом, который в эту минуту был заперт.

Окна кареты были открыты, так что Керабан и его спутники могли видеть все, что перед ними происходило.

Ямщик крикнул барьерного сторожа, который не сразу вышел на зов.

— Эта проклятая железнодорожная компания опять заставит нас даром терять время! — вскричал он.— Почему эта загородка заперта?

— Без сомнения, потому, что скоро пройдет поезд,— спокойно заметил Фан-Миттен.

— Какой поезд? Зачем поезд? — кричал Керабан. Ямщик продолжал звать, но без успеха. Никто не

— О, чтобы Аллах свернул ему шею! — кричал Керабан.— Если он не выйдет, я сам открою!

— Успокойтесь, дядюшка! — сказал Ахмет, удерживая Керабана, готовившегося вылезти из кареты.

В самом деле, сторож вышел из своей будочки и спокойно направился к проезжим.

— Можем мы проехать, да или нет? — сухим тоном спросил Керабан.

— Можно,— ответил сторож.— Поезд из Поти подойдет не раньше чем через десять минут.

— Так откройте ваш барьер и не задерживайте нас. Мы спешим.

И сказав это, он подошел к шлагбауму по ту сторону полотна, потом вернулся на эту сторону, где стояла повозка, делая это тихо и спокойно, как человек, который к требованиям проезжих привык относиться совершенно равнодушно.

Наконец проезд с обеих сторон был открыт, и экипаж направился через полотно.

Как раз в эту минуту с противоположной стороны {165} появилась группа проезжих, какой-то барин турок, верхом на великолепном коне, и за ним четверо всадников, очевидно составлявших его свиту; они тоже намеревались переехать через полотно железной дороги.

Видно было, что барин был важный. Ему было на вид лет тридцать пять, и его высокая фигура выделялась из ряда других особенно гордой осанкой, свойственной азиатской знати. Лицо у него было довольно красивое, с глазами, оживлявшимися только под влиянием страстей, лоб смугло-матовый, черная борода, волны которой доходили до середины груди, рот с очень белыми зубами, губы, не умевшие смеяться. В общем — физиономия человека властного, сильного своим положением и богатством, привыкшего к исполнению всех своих желаний, всех приказаний, человека, которого всякое сопротивление может довести до крайних поступков. В этой натуре, в которой турецкий тип сходился с арабским, оставалось еще много дикарского.

Барин был в простом дорожном костюме, шитом по моде, принятой богатыми османлитами, по типу более турецкому, чем европейскому. Без сомнения, под своим темным кафтаном ему желательно было скрыть свое богатство и знатность.

В ту минуту, когда карета выехала как раз на середину пути, группа всадников подъехала к тому же месту. А так как проезд был узкий, то для того, чтобы разъехаться, было необходимо тем или другим податься назад. Повозка остановилась, всадники тоже. Но видно было, что встречный барин не имел никакого желания уступать дорогу Керабану. Турок шел на турка — это сулило осложнения.

— Подайтесь назад! — крикнул Керабан всадникам, лошади которых сошлись головами с лошадьми, запряженными в экипаж.

— Сами подайтесь! — ответил проезжий, казалось, решившийся не делать ни шагу назад.

Начатый в таком тоне, спор угрожал принять сквернейший оборот. {166}

— Дядюшка,— начал было Ахмет,— не все ли нам равно...

— Оставьте меня в покое! — ответил Керабан таким тоном, который пригвоздил голландца в его углу.

Тем временем подошел к ним барьерный сторож и крикнул:

— Скорее, скорее проезжайте! Скоро подойдет по-тийский поезд! Скорее!

Но Керабан его не слышал! Отворив дверцу, он спустился на полотно, за ним Ахмет и Фан-Миттен; Бруно и Низиб соскочили тоже со своих мест.

Керабан прямо подошел к всаднику и схватил его лошадь под уздцы.

—. Дадите вы мне дорогу или нет? — вскричал он с яростью, которой не в силах был сдерживать.

В самом деле, это был Саффар, который направлялся в Поти, после беглой экскурсии по южному Кавказу. Но это имя Саффар, имя того, кто перехватывал коней по всей дороге в Керчь, конечно, как раз пришлось кстати, чтобы довести раздражение Керабана до бешенства. Уступить этому человеку, которого он уже успел осыпать проклятиями! Hpi за что! Он готов скорее быть раздавленным копытами его коня!

— А, так это вы, господин Саффар! — вскричал он.— Ну, так поворачивайте назад, господин Саффар.

— Вперед! — скомандовал Саффар, делая знак своим людям, чтобы они расчистили путь.

Ахмет и Фан-Миттен, понимая, что Керабана уже теперь ничем не остановишь, приготовились броситься ему на помощь.

— Проезжайте же, проезжайте! — все продолжал кричать сторож.— Проезжайте!.. Вон и поезд идет!..

И в самом деле, послышался свисток локомотива, которого еще не было видно за поворотом пути.

В ту же минуту послышалось пыхтение локомотива. {167}

Растерявшийся сторож махал флагом, чтобы остановить поезд. Но было уже поздно. Поезд выдвинулся из-за поворота.

Саффар, видя, что ему уже не успеть переехать через рельсы, быстро подался назад. Бруно и Низиб бросились в сторону. Ахмет и Фан-Миттен, схватив Керабана, быстро отдернули его, а ямщик, хлестнув кнутом коней, заставил их выскочить за барьер.

В ту же минуту поезд промчался с быстротой курьерского. Но, пролетая мимо, он задел за заднюю часть кузова кареты, которая не вся сошла с пути, разнес ее вдребезги и исчез из виду, так что пассажиры его даже и не почувствовали этого ничтожного толчка.

Керабан вне себя от бешенства, бросился на своего противника. Но тот, пришпорив коня, презрительно, даже не удостоив его взглядом, переехал через полотно и в сопровождении своих четырех верховых унесся галопом по той дороге, которая идет по правому берегу реки.

— Подлец, презренный!..— орат Керабан, удерживаемый своим другом Фан-Миттеном.— Если только когда-нибудь ты мне попадешься!..

— Да... Но пока что, у нас ведь кареты-то больше не имеется!..— ответил Ахмет, глядя на безобразные обломки повозки, сброшенные с пути.

— И пусть!.. И пусть!.. А я все же проехал, проехал первый!..

В это время несколько казаков, из числа тех, которым в России поручается надзор за дорогами, подъехали к тому месту. Они видели все, что произошло у переезда. Первым их делом было подъехать к Керабану и ухватить его за шиворот. Последовали протесты Керабана, бесполезное заступничество его друга и племянника, отчаянное сопротивление упрямейшего из смертных, который после нарушения правил железнодорожного движения угрожал еще подгадить себе бунтом против властей предержащих.

Рассуждать с казаками столь же безнадежное дело, как и рассуждать с жандармами. И сопротивляться им тоже не полагается. Как бы то ни было, Керабан, доведенный до высшей степени ярости, был увезен на станцию Сакарио, а Ахмет, Фан-Миттен, Бруно и Низиб остались стоять над своей разбитой повозкой. {168}

— Вот так попали мы в историю! — сказал голландец.

— А дядя-то! — отозвался Ахмет.— Но ведь не можем же мы его так бросить!

Через двадцать минут перед ними пробежал Тифлисский поезд, шедший в Поти. Они взглянули на него. В окне одного купе вдруг появилась всклокоченная голова Керабана, багрового от бешенства, с глазами налившимися кровью, разъяренного до исступления не столько на то, что его арестовали, сколько на то, что эти свирепые казаки заставили его ехать по железной дороге в первый раз в жизни.

Но нельзя было оставлять его одного в этом положении. Надо было во что бы то ни стало и как можно скорее его выручить из этого скверного дела, в которое он впутался прямо-таки из-за своего упрямства, и постараться, чтобы через все это не замедлилось возвращение в Скутари. Итак, бросив остатки экипажа, ни на что не нужные, Ахмет и его спутники наняли телегу, ямщик запряг в нее своих лошадей, и они помчались по дороге в Поти. Ехать надо было шесть лье. Проехали их в два часа.

Ахмет и Фан-Миттен как только приехали в город сейчас же отправились в полицию, чтобы выручить злополучного Керабана.

Там они получили вести, которые их до некоторой степени успокоили — и насчет участи арестованного, и насчет возможных задержек в путешествии.

Керабан, заплатив большой штраф прежде всего за нарушение железнодорожных правил и затем за сопротивление властям, был передан казакам и ими направлен на границу. Значит, следовало теперь как можно скорее его догнать и с этой целью добыть себе какие-нибудь средства передвижения. Что касается Саффара, то Ахмет и о нем пожелал навести справки.

Саффар уже выбыл из Поти. Он сел на пароход, который должен был посетить разные порты малоазиатского берега. Но Ахмету не удалось разузнать, куда именно направился этот важный барин, и он видел только на горизонте последнюю полосу дыма парохода, который вез его в Требизонд.

ГЛАВА I

итатели, без сомнения, помнят, что Фан-Миттен, огорченный тем, что ему не удалось посетить развалины древней Колхиды, Я изъявил желание вознаградить себя за это исследованием мифологической Фазы, которая, под не столь благозвучным именем Риона, впадает в море у нынешнего города Поти, делая из него небольшую гавань на берегу Черного моря.

Но достойный голландец должен был оставить и эти надежды! Дело шло теперь совсем не о том, чтобы пуститься по следам Язона и аргонавтов, проследовать по тем прославленным местностям, куда направлялся отважный сын Эзопа на поиски золотого руна! Нет, надо было как можно скорее уезжать из Поти и мчаться по следам Керабана, чтобы перехватить его на русско-турецкой границе.

Отсюда — новое крушение мечтаний Фан-Миттена. Было уже пять часов вечера. Ехать рассчитывали на другой день, 13 сентября, с утра. Поэтому в Поти Фан-Миттен мог видеть только публичный сад, где высятся руины древней крепости; домики, построенные на сваях, в которых ютится шесть-семь тысяч населения городка; широкие улицы, с канавами по краям, откуда несется вечная музыка лягушек; и гавань, довольно оживленную и освещенную первоклассным маяком.

Фан-Миттену, расстроенному из-за недостатка времени, удалось себя утешить только тем соображением, {171} что, возможно, скорый отъезд из такого города, расположенного посреди болот Риона и Капачи, избавляет его от риска схватить злокачественную лихорадку, чего следует очень опасаться на этом нездоровом побережье.

Пока голландец предавался этим разнообразным размышлениям, Ахмет хлопотал насчет экипажа, способного заменить Керабанову карету, которая могла бы еще так долго нести верную службу, если бы не непостижимое упрямство ее хозяина. А найти такой экипаж, новый или случайно продающийся, в таком городке, как Поти,— на это трудно было рассчитывать. Перекладная или арба, конечно, могли найтись, и кошель Керабана был под рукой, чтобы уплатить за такое приобретение. Но эти экипажи, в сущности, не что иное, как телеги более или менее первобытного устройства, лишенные всяких удобств, и не имеющие ничего общего с дорожной каретой. Каких бы здоровенных лошадей в них ни запрягли, эти телеги со скоростью дорожного экипажа двигаться не могут. А коли так, то как это может замедлить путешествие и когда оно окончится!

Однако надо заметить, что Ахмету даже некогда было и затрудняться выбором экипажа. Ни повозки, ни телеги! Ничего не было под рукой в ту минуту! Но ему во что бы то ни стало надо было догнать своего дядю, чтобы помешать ему, при его упрямстве, впутаться еще в какую-нибудь новую беду. Поэтому он решил проехать верхом эти двадцать лье между Поти и русско-турецкой границей. Он, само собою разумеется, был добрый наездник, и Низиб часто его сопровождал в его прогулках верхом. Спрошенный им Фан-Миттен оказался владеющим кое-какими основными правилами верховой езды, и, кроме того, он брал на себя ответственность, если не за наездническое искусство, то, по крайней мере, за послушание Бруно.

Итак, было решено тронуться в путь на другой день утром, так, чтобы доехать до границы в тот же день.

Решив с этим, Ахмет написал длинное письмо по адресу банкира Селима, письмо, разумеется, начинавшееся словами: „Милая Амазия”. Он рассказывал в нем все путевые приключения, случай, происшедший {172} в Поти, почему он отстал от дяди, как рассчитывал вновь найти его. Прибавлял, что возвращение никоим образом не будет этим замедлено, что он сумеет заставить двигаться вперед и людей, и животных, рассчитывая на запас времени, которое еще у него оставалось, и соизмеряя с ним скорость передвижения. Заканчивал же он настойчивой просьбой, быть на даче в Скутари с отцом и с Неджеб к назначенному дню, а если можно, то и пораньше, чтобы как-нибудь не опоздать к встрече.

Письмо это, наполненное всяческими нежностями в адрес девушки, должно было отправиться на другой день с пароходом, совершающим регулярные рейсы между Поти и Одессой. Значит, оно дойдет по назначению до истечения двух суток и будет вскрыто и прочитано, и прочитано все, даже между строк, и, быть может, прижато к сердцу, биение которого Ахмет слышал на другом конце Черного моря.

А обрученные и в самом деле находились в это время на наибольшем расстоянии по морю один от другого, у оконечностей большой оси эллипса, который Ахмет должен был описать по неукротимому упрямству своего дяди.

А пока он писал это ради успокоения и утешения Амазии, что поделывал Фан-Миттен?

А Фан-Миттен, пообедав в гостинице, прогуливался в качестве любознательного проезжего по улицам Поти, под деревьями центрального сада, вдоль набережных гавани, по молам, которые тогда только что достраивались. Но он был один. Бруно на этот раз с ним не было.

А почему же Бруно не шел позади своего барина, делая ему почтительные, но справедливые предостережения насчет осложнений в настоящем и угроз в будущем?

Это потому, что Бруно пришла в голову некая мысль. Если в Поти не было ни дорожных карет, ни почтовых экипажей, то, быть может, в нем найдутся весы? А для отощавшего голландца это был бы случай, упускать который не следовало, взвеситься, установить свой вес наличный по сравнению с весом первоначальным.

Итак, Бруно ушел из гостиницы, захватив с собою, не говоря о том ни слова, путеводитель своего барина, {173} по которому он мог сделать перевод русских мер веса, ему пока еще малоизвестных, на знакомые ему батавские фунты.

На набережных гавани, где таможня справляет свое дело, всегда найдутся весы с достаточно просторными досками, чтобы на них мог взвеситься человек.

Бруно не испытал в этом никакого затруднения. За несколько копеек люди приставленные к весам, осуществили его фантазию. На одну из досок нагрузили довольно почтенной величины гирю, а Бруно не без тайного замирания сердца влез на другую доску.

К его неимоверному огорчению, доска с гирями нисколько не отошла от земли. Бруно делал усилия, чтобы перетянуть груз, чтобы утяжелить себя — не стану ли тяжелее, думалось ему, если надуюсь? — но ему не удалось даже и приподнять гирь.

— Черт возьми,— сказал он,— вот этого-то я и боялся.

На доску положили гирю поменьше... Доска не шевелилась.

— Может ли быть? — вскричал Бруно, который чувствовал, как кровь прилила к его сердцу.

В эту минуту его глаза остановились на добродушной фигуре, исполненной к нему всяческого благоволения.

Это в самом деле был Фан-Миттен, который случайно забрел на набережную, как раз на то место, где весовщики усердствовали над его слугой.

— Да, это я,— ответил Фан-Миттен.— - Я рад видеть, что ты пожелал...

— То, что я не знаю, есть ли гиря такого малого размера, чтобы обозначить ею мой вес в настоящее время!

Бруно проговорил это с таким скорбным выражением на лице, что упрек, заключавшийся в его словах, проник прямо в сердце Фан-Миттена.

— Как,— сказал он,— разве ты так отощал, мой бедный Бруно, со времени нашего отъезда?

В самом деле, на доску весов поставили третью гирю, еще меньшего веса, чем две первые.

На этот раз Бруно понемногу преодолел груз, и обе доски весов стали на одном горизонтальном уровне.

— Наконец-то! — сказал Бруно.— Ну, сколько же это будет?

— Да... сколько это будет?..— повторил Фан-Миттен.

А было на русский вес ровно четыре пуда, ни больше ни меньше.

Фан-Миттен вооружился путеводителем, который ему подал Бруно, и отыскал таблицу сравнения мер разных государств.

— Ну-те, барин? — спросил Бруно, пожираемый любопытством, к которому прибавлялся явный страх.— Сколько же будет в русском пуде?

— Около шестнадцати с половиной голландских пондсов,— ответил Фан-Миттен, сделав в уме расчет.

— Значит, это будет семьдесят пять пондсов, то есть сто пятьдесят один фунт.

Бруно испустил крик отчаяния, сорвался с доски весов, так что другая доска с треском хлопнула о землю, и повалился на скамью чуть не в обмороке.

— Сто пятьдесят один фунт! — твердил он, словно потеряв девятую часть своей жизни.

В самом деле, при отъезде Бруно весил восемьдесят четыре пондса, или сто шестьдесят восемь фунтов, а теперь весил только семьдесят пять пондсов, то есть сто пятьдесят один фунт. Значит, отощал на семнадцать фунтов. И это за двадцать шесть дней пути еще сравнительно легкого, без настоящих лишений и без особого утомления! И главное, теперь, когда зло уже началось, спрашивается, когда же оно остановится? Что станется с этим чревом, которое Бруно себе сфабриковал, которое он около двадцати лет округлял, благодаря тщательному соблюдению правильной гигиены? На какую же цифру опустился он ниже той почтенной средней, на которой до тех пор держался,— и в особенности теперь, когда это нелепое путешествие будет совершаться в новых условиях, сквозь области с тощей провизией, под угрозой утомления и опасностей? {175}

Вот о чем себя спрашивал боязливый служитель Фан-Миттена. И в его уме мелькали зловещие призраки разных страшных происшествий, среди которых он видел себя, Бруно, но уже в совершенно неузнаваемом виде, в виде какого-то ходячего скелета.

Он без тени колебания принял определенное твердое решение. Он встал, подхватил голландца, не имевшего сил ему противиться, и, остановившись у самого входа в гостиницу, на набережной, сказал ему:

— Барин, всему есть границы, даже человеческой глупости! Мы дальше не поедем!

Фан-Миттен принял это объявление со своим обычным спокойствием, которое никогда его не покидало.

— Как, Бруно, сказал он, ты предлагаешь, чтобы мы остановились и стали жить здесь, в этом затерянном уголке Кавказа?

— Нет, барин, нет! Я просто только предлагаю вам предоставить господину Керабану возвратиться в Константинополь как он там хочет, а мы туда вернемся удобно и спокойно на пароходе из Поти. Вы морской болезнью не страдаете, я тоже, и я не рискую еще пуще отощать, что со мной наверное случиться, если буду продолжать путь в этих условиях.

— С твоей точки зрения такое решение быть может и благоразумно, Бруно,— ответил Фан-Миттен,— но с моей — другое дело. Покинуть моего друга Керабана в ту минуту, когда три четверти пути уже пройдены,— это требует некоторого размышления.

— Господин Керабан вовсе вам не друг,— ответил Бруно.— Он друг господина Керабана, вот и все. Кроме того, и мне он тоже не друг, и я вовсе не намерен жертвовать ему то, что мне остается от моей полноты, ради его самолюбивых капризов. Вы говорите — три четверти дороги пройдены; это верно, но остальная четверть мне представляется особенно трудной, потому что идет по полудикой стране. Пока еще с вами лично ничего особенно неприятного не приключилось, я с этим согласен. Но, повторяю вам, если будете упорствовать — берегитесь!.. С вами случится несчастье!

Эта назойливость Бруно в предсказывании какого-то важного осложнения, из которого он будто бы не выберется жив и здоров, порядочно-таки {176} раздражала Фан-Миттена. Эти советы верного слуги, несомненно, оказывали на него некоторое действие. И в самом деле, путешествие за русскими пределами, через мало посещаемый Трабзонский пашалык и северную Анатолию, местности, почти не подвластные турецкому правительству, заслуживало того, чтобы хорошенько подумать, прежде чем на него решиться. Фан-Миттен, при его слабом характере, оказался несколько поколебленным, и Бруно не мог этого не заметить. Поэтому он удвоил свою настойчивость. Он усиливал доказательства для поддержки своей мысли; он указывал на свою одежду, которая начала висеть складками на животе, день ото дня опадавшем. Он изощрялся в намеках, убеждениях, стал даже красноречив под влиянием глубокого убеждения, и наконец довел-таки своего господина до того, что тот стал с ним соглашаться насчет необходимости отделить свою судьбу от судьбы своего друга Керабана.

Фан-Миттен раздумывал. Он слушал внимательно, кивая головой в тех местах, с которыми особенно охотно соглашался. Когда эта важная беседа кончилась, у него уже оставался только единственный сдерживающий довод — опасение спора по этому предмету со своим неисправимым путевым товарищем.

— Да,— возражал на это Бруно, у которого на все был готовый ответ,— но теперь именно настал самый благоприятный момент. Господина Керабана нет, значит, нам нечего с ним и считаться, и предоставить его племяннику Ахмету догонять его на границе!

— Этому есть одна очень существенная помеха,— сказал он.

— А та, что я уехал из Константинополя почти без денег и что теперь мой кошелек пуст!

— Разве вы не могли бы, барин, перевести сюда деньги из Константинополя?

— Нет, Бруно, невозможно. В Роттердаме мои дела, вероятно, еще не окончательно ликвидированы, и деньги еще не переведены в Константинополь.

— Итак, для того, чтобы добыть денег на наш обратный путь?..— спросил Бруно. {177}

— Совершенно необходимо обратиться к моему другу Керабану! — ответил Фан-Миттен.

Это обстоятельство подействовало на Бруно не очень успокоительно. Если только его барин снова встретится с Керабаном, да сообщит еще о своем намерении, то, конечно, произойдет спор, и в нем верх возьмет не Фан-Миттен. Но как же быть? Обратиться прямо к Ахмету? Нет! Это будет бесполезно! Никогда Ахмет не возьмет на себя ссужать Фан-Миттена деньгами для того, чтобы тот мог бросить его дядю! Об этом не стоит и думать.

Наконец, после долгих переговоров вот что было решено между барином и слугой. Из Поти уедут вместе с Ахметом и съедутся с Керабаном на турецко-русской границе. Там Фан-Миттен, под предлогом нездоровья, в предвидении утомительности дальнейшей дороги, объявит, что он не в силах продолжать дальше подобное путешествие. При таких условиях его другу Керабану уже нельзя будет упрямиться, и он не откажет дать денег, нужных на возвращение Фан-Миттена морем в Константинополь.

„Да, все это прекрасно,— думал Бруно,— а все же разговор моего барина с господином Керабаном по этому поводу —вещь весьма опасная!..”

Они вернулись в гостиницу, где Ахмет ожидал их. Конечно, они ничего не говорили ему о своих проектах, которые он никак бы не одобрил. Поужинали, улеглись спать. Фан-Миттену снилось, что Керабан мелко-мелко рубит его, словно начинку в пирог. Поднялись рано утром и нашли у ворот гостиницы четырех лошадей, готовых пожирать пространство.

Любопытно было наблюдать мину Бруно, когда ему пришлось взбираться на коня. Это была еще одна лишняя вина, записанная им в счет господина Керабана. Но другого способа путешествия не было. Бруно пришлось покориться. По счастью, его лошадь оказалась старой клячей, совершенно не способной проявить свой норов, так что с нею нетрудно было ладить. Лошади Фан-Миттена и Низиба тоже не внушали беспокойства. Только Ахмету попался бойкий конь; но он был хороший наездник, и ему приходилось только умерять пыл своего скакуна, чтобы спутники от него не отставали.

Из Поти выехали в пять часов утра. В восемь {178} часов был первый завтрак в поселке Николаевском, за двадцать верст от Поти, потом через пятнадцать верст дальше — второй завтрак в Кинтрыши, около одиннадцати часов, и после нового перегона в двадцать верст остановились в Батуми, в той части северного Лазистана, которая принадлежит Российской империи.

Некогда эта гавань была турецкой. Она расположена очень хорошо в устье реки Чорок, которая в древности называлась Бафис. Утрата этого порта для Турции была весьма чувствительна, потому что он очень просторен, имеет хорошую якорную стоянку, может вместить множество судов, притом самой значительной осадки.

Что касается города, то это просто-напросто большой базар, состоящий из деревянных лавок, через который и тянется главная улица. Но Россия безмерно тянется по Закавказью, и она захватила Батуми, как захватит потом и весь Лазистан до крайнего его предела.

Ахмет тут еще не был у себя дома, как был бы за несколько лет перед тем. Ему надо было проехать через Гуние, в устье Чорока, потом в двадцати верстах от Батуми проехать через селение Макриалос, и только через десять верст за ним он достигал границы.

В этом самом месте, на краю дороги, твердо опираясь обеими ногами на оттоманскую почву, под неласковыми взглядами отряда казаков, стоял и ждал человек, терзаемый яростью, которую легче понять, нежели описать.

Было шесть часов вечера, и начиная с полуночи — точного времени, когда его выпустили на свободу вне русской территории,— Керабан не переставал кипеть яростью.

Жалкая хижина, построенная у самой дороги, худо покрытая, худо запиравшаяся, почти пустая, скупо снабженная лишь необходимым по части продовольствия, все это время служила ему убежищем.

Еще за полверсты Ахмет и Фан-Миттен заметили — первый дядю, а второй друга, и, подогнав коней, остановились в нескольких шагах от него.

Керабан расхаживал взад и вперед, жестикулировал, {179} говорил или, правильнее сказать, спорил сам с собой, потому что около него никого не было; он не сразу и обратил внимание на своих.

— Дядюшка! — вскрикнул Ахмет, протягивая к нему руки, в то время как Бруно и Низиб держали лошадь его и голландца.

Керабан схватил их обоих за руки и, показывая на казаков, которые ходили по дороге, прокричал:

Очевидно, это-то именно, то есть этот способ передвижения, столь позорный для истинного турка, и доводил Керабана до его яростного исступления. Нет, этого он переварить не мог! Его встреча с Саффаром, ссора с этим дерзким барином и все, что за тем последовало: поломка экипажа, затруднение, в которое это печальное обстоятельство его поставило, невозможность продолжить путь —все это он забыл, все стушевалось перед ездой по железной дороге!

— Да, это подло! — отозвался Ахмет, понимавший, что именно в эту минуту, больше чем когда-либо, необходимо воздержаться от всякого спора с дядей.

— Конечно, подло! — добавил и Фан-Миттен.— Однако ведь ничего особенно важного с вами при этом не произошло, друг Керабан?

— А, будьте внимательнее к тому, что говорите, господин Фан-Миттен,— вскричал Керабан.— Ничего важного, по-вашему?

Ахмет сделал знак голландцу, дабы предупредить его, что он стал на ложный путь. Керабан сразу стал звать его „господин” Фан-Миттен, и так и продолжал дальше.

— Не потрудитесь ли мне объяснить, что вы подразумеваете под этими словами: ничего важного?

— Друг мой, я хотел сказать, что не случилось никакого обычного железнодорожного происшествия — схода с рельсов, столкновения, поломки...

— Господин Фан-Миттен, лучше было бы, если поезд сошел с рельсов! — вскричал Керабан.— Да, клянусь Аллахом! Лучше бы сойти с рельсов, потерять руку, ногу, голову, понимаете ли вы это, чем претерпеть такой позор!

— Поверьте мне...— начал было Фан-Миттен, уж {180} и не знавший, как бы смягчить свои необдуманные слова.

— Не о том речь,— - грозно ответил Керабан, наступая на голландца,— чему я могу верить или не верить, а о том, чему вы верите, что вы думаете о том, что приключилось с человеком, который тридцать лет считал себя вашим другом.

Ахмету хотелось замять этот разговор, самым явным результатом которого могло быть только ухудшение положения.

— Дядюшка,— сказал он,— мне кажется, что вы положительно не так поняли господина Фан-Миттена

— Или, скорее, господин Фан-Миттен неудачно выразил свою мысль. Как и я, он чувствует глубочайшее негодование на то обращение, которому вас подвергли эти проклятые казаки.

По счастью, все это говорилось по-турецки, и „проклятые казаки” ничего не могли понять.

— Но ведь, в конце концов, дядюшка, виноват в этом другой, ему надо приписать все это! Другой ответствен за все, что с вами приключилось. И это именно тот бессовестный человек, который загородил перед вами путь на железной дороге у Поти! Это Саффар!..

— О, да!.. Это Саффар! — вскричал Керабан, чрезвычайно кстати натравленный племянником на этот новый след.

— Вот это всего правильнее, именно Саффар! — поспешил подтвердить Фан-Миттен.— Именно это я и хотел сказать, друг Керабан.

— Подлый Саффар! — повторил Фан-Миттен, подлаживаясь под камертон собеседника.

Ему хотелось употребить еще более энергичное прилагательное, да он не мог припомнить.

— Попадись он нам когда-нибудь!..— проговорил Ахмет.

— И какая досада, что нельзя вернуться в Поти,— вскричал Керабан,— чтобы заставить его поплатиться за дерзость, вызвать его на поединок, вырвать у него душу из тела, отдать его в руки палача!..

— Посадить его на кол!..— счел не лишним добавить Фан-Миттен, напустивший на себя свирепость, {181} чтобы только вновь завоевать нарушенную дружбу.

Это предложение, столь турецкое по существу, привлекло ему рукопожатие друга Керабана.

— Дядюшка,— сказал тогда Ахмет,— в настоящую минуту не стоит разыскивать этого Саффара!

— Этого человека в Поти нет,— ответил Ахмет.— Когда мы туда прибыли, он уже успел сесть на пароход, который делает рейсы по берегу Малой Азии.

— По берегу Малой Азии! — вскричал Керабан.— Но ведь это как раз у нас на дороге?

— Ну, ладно же! Если только этот каналья Саффар встретится на моем пути, валлах-биллах-тиеллах! Горе ему! — крикнул Керабан.

Произнеся эту формулу, Керабан уже ничего не мог сказать страшнее и потому замолк.

Однако, как же теперь путешествовать, после того как путники оказались без экипажа? Ехать все время верхом — это было затруднительно для Керабана. Его тучность этому противилась. Он страдал бы от лошади, лошади еще покрепче доставалось бы от него. Было решено, что доберутся до ближайшего селения Хоппы. До него было всего лишь несколько верст. Керабан пройдет это расстояние пешком, Бруно так же, потому что его так измотало, что он более уже не в силах был сесть на коня.

— А насчет денег-то вы хотели с ним поговорить?..— сказал он барину, отведя его в сторону.

Он, однако, не мог и подумать без серьезного волнения о приближении той минуты, когда ему придется поднять этот деликатный вопрос.

Через несколько минут путешественники наши вышли на дорогу, огибающую побережье Лазистана.

Керабан в последний раз обернулся, чтобы показать кулак этим казакам, которые так бесцеремонно ввергли его — его! — в вагон поезда. Но на повороте дороги из его глаз пропала русская граница.

ГЛАВА II

Фан-Миттен решается уступить настойчивым советам Бруно, и что из этого вышло

„Удивительная сторона! — писал в своей книжечке Фан-Миттен, схватывая на лету и отмечая свои впечатления.— Женщины обрабатывают землю, носят тяжести, а мужчины прядут пеньку и вяжут шерсть”.

И добрый голландец не ошибался. Это действительно так и делается в отдаленном уголке Лазистана, в котором начиналась вторая часть путешествия.

Это страна еще малоизвестная. Она составляет часть турецкой Армении и заключает территорию, простирающуюся от кавказской границы, ограничивающуюся долинами Шаршута и Чорока и берегом Черного моря. После француза Дейроля мало путешественников проезжали сквозь эту часть Трабзон-ского пашалыка, среди этих средней высоты гор, отроги которых спускаются до самого озера Ван и обходят кругом столицы Армении Эрзерума, главного города вилайета, в котором насчитывается до одного миллиона двухсот тысяч жителей.

Между тем эта страна видела важные исторические события. С этих плоскогорий, где берут начало две ветви Евфрата, Ксенофонт и его „десять тысяч”, отступая перед полчищами Артаксеркса Мнемона, вышли на берега Фазы. Но эта Фаза не Рион, который впадает у Поти, это Кура, спускающаяся с высот Кавказа, и протекает она неподалеку от этого Лазистана, сквозь который теперь собирались тронуться Керабан и его спутники.

Ах, если бы у Фан-Миттена было время, какие бы он сделал драгоценные наблюдения, которые теперь остались утерянными для голландских ученых! Почему бы, например, он не мог отыскать с точностью того самого места, где Ксенофонт, военачальник, историк, философ, дал сражение таокам и халибам при выходе из земли кардуков, и эту гору Хениум, с которой греки приветствовали криками столь ими желанные волны Понта Евксинского?

Но Фан-Миттен не имел ни времени, чтобы осматривать, ни досуга, чтобы изучать, или, вернее сказать, ему их не предоставляли. А Бруно все твердил свое, {183} все поджигал барина, чтобы тот занял у Керабана денег, чтобы от него отвязаться.

Итак, направились к Хоппе. Но найдется ли там какое-нибудь средство передвижения, хоть какой-нибудь экипаж, чтобы заменить комфортабельную карету, разрушенную под Поти?

Это была тяжкая неудача. Предстояло сделать еще около двухсот пятидесяти лье, и оставалось всего семнадцать дней до 30 числа. А к этому числу Керабан должен был вернуться! В этот день Ахмет рассчитывал встретить на даче в Скутари молодую Амазию, которая будет его там дожидаться, чтобы отпраздновать их свадьбу! Понятно, что и дядюшка, и племянник — оба были полны нетерпения. Отсюда и происходило то затруднение, в какое их повергал способ совершения этой второй части пути.

Нечего было и думать отыскать почтовую карету или даже простую повозку в этих затерянных местечках Малой Азии. Надо было волей-неволей как-нибудь приспособить местный экипаж, а такой снаряд для передвижения уже не мог быть иным, как только первобытным.

Задумчивые и озабоченные, двигались наши путники по береговой дороге. Керабан шел пешком, Бруно тоже, но ведя в поводу своего коня и коня своего барина, который предпочел идти пешком рядом со своим другом. Низиб ехал верхом впереди маленького каравана. Что касается Ахмета, то он умчался вперед в Хоппу, чтобы там распорядиться, приготовить какое-нибудь помещение и приобрести телегу, чтобы с восходом солнца тронуться в путь.

Шли тихо, молча. Керабан таил внутри свое раздражение, и оно только прорывалось у него часто повторяемыми отрывистыми словами: „Казаки, железная дорога, вагон, Саффар!” Фан-Миттен все сторожил случай, чтобы объявить о своих сепаратистских проектах; но он все набирался смелости, не находил момента удобным, принимая в расчет состояние духа своего друга, который готов был разъяриться от каждого слова.

В Хоппу прибыли в девять часов вечера. Переход, совершенный пешком, был утомителен и требовал отдыха всю ночь. Гостиница оказалась плохая, но {184} усталость помогла, и все спали десять часов подряд. Ахмет же еще с вечера пустился на поиски чего-либо, годного для путешествия.

На другой день, 14 сентября, в семь часов утра, перед гостиницей стояла запряженная арба.

О, как им пришлось тяжко вздохнуть по старой почтовой карете, взамен которой теперь явилась какая-то грубая телега на двух колесах, в которой едва могли поместиться трое! Пары лошадей едва-едва было достаточно для того, чтобы сдвинуть с места эту махину. По счастью еще Ахмету удалось добыть для арбы покрышку из непромокаемого холста, который натянули на обручи, так что он мог защищать от дождя и ветра. Надо было пока довольствоваться и этим; но не было надежды до самого Трабзона достать что-либо поудобнее и полегче на ходу.

При виде этой арбы и Фан-Миттен, при всем своем философском настроении, и совершенно расстроенный Бруно не могли удержаться от гримасы, которая, впрочем, тотчас же и рассеялась от одного взгляда, брошенного на них Керабаном.

— Вот все, что мне удалось найти, дядюшка! — сказал Ахмет, показывая на арбу.

— И это все, что нам нужно! — ответил Керабан, которому ни за что на свете не хотелось выказать ни тени сожаления о своей превосходной карете.

— Да... если бы в эту арбу, да хорошую соломенную подстилку,— сказал Ахмет.

— Как театральные принцы! — пробормотал Бруно.

— Ну, да ведь и то надо сказать: мы всего в ста шестидесяти агачах от Трабзона, а там-то, я уверен, мы добудем экипаж получше.

— А я повторяю, что и этот хорош! — сказал Керабан, стараясь уловить своим нахмуренным взглядом хоть какую-нибудь тень противоречия на лицах спутников.

Но все они, подавленные этим свирепым взором, сделали бесстрастные физиономии.

Условились так: Керабан, Фан-Миттен и Бруно займут места в арбе; одна из упряжных лошадей будет оседлана ямщиком, обязанным делать перепряжки на станциях. Ахмет же и Низиб, как неутомимые всадники, {185} будут ехать верхом. Надеялись, что при таком порядке до Трабзона путь не очень затянется. А там, в таком большом городе, уже можно добыть экипаж для окончания путешествия с полным комфортом.

Керабан подал сигнал к отъезду, после того как арба была нагружена кое-какими припасами, не считая пары наргиле, которые, по счастью, удалось спасти от крушения и которые были выданы обратно их владельцам. Поселки на этом пространстве побережья расположены близко один к другому; редко между ними бывает больше четырех-пяти лье. Поэтому тут можно делать частые остановки и запастись провизией, если бы только нетерпеливый Ахмет согласился давать по нескольку часов на отдых, и особенно, если бы деревенские духаны были как следует снабжены припасами.

— Едем! — повторил Ахмет вслед за дядей, который уже уселся в арбе.

В эту минуту Бруно подошел к Фан-Миттену и важным, почти повелительным тоном сказал ему:

— Барин, а как же то, что вы хотели сказать господину Керабану?

— Не было еще случая,— уклончиво ответил Фан-Миттен.— Притом, мне кажется, что он не особенно расположен к тому, чтобы...

— Значит, надо туда залезать? — спросил Бруно, указывая на арбу жестом глубочайшего презрения.

— Но когда же вы, наконец, решитесь заговорить об этих деньгах, от которых зависит наша свобода?

— А вот в следующем поселке,— отвечал Фан-Миттен.

Бруно неодобрительно покачал головой и уселся в арбе позади своего барина. Тяжелая телега покатилась довольно крупной рысью по скату пути.

Погода стояла ненадежная. На западе скапливались облака, похожие на грозовые тучи. Чуялась буря за горизонтом. Эта часть берега, открытая для натиска всех ветров, дующих с моря, могла оказаться очень неудобной для путешествия. Но погодой не распоряжаются, и поклонники Магомета, с фатальной {186} неизбежностью лучше всякого другого умеют ее принимать такой, какова она есть. Все же, однако, было страшно, как бы море не оправдало скорее своего турецкого названия „Кара Денгиз”^*, нежели классического греческого „Pontus Euxinus”^**.

По счастью еще, ехать приходилось не по возвышенной и гористой части Лазистана. Там вовсе нет никаких дорог, и надо продираться наудачу через леса, которые еще не ведали топора дровосека. Там проехать на арбе было почти невозможно. Но по побережью можно проехать, там никогда нет недостатка в дороге между соседними селениями. Дорога обычно тянется среди фруктовых деревьев, под тенью орешника, каштана, между кустами лавров и альпийских роз, перепутанных с непролазными гирляндами дикого винограда.

Но хотя эта часть Лазистана предоставляет сносные дороги путешественникам, зато в своих низменных местах она очень нездорова. Тут тянутся полные миазмов болота; тиф здесь царит как местная болезнь, с мая по август. По счастью, Керабан и его спутники путешествовали в сентябре, и их здоровью ничто не угрожало. Утомление — это так, но болезни — нет! Но, если не всегда можно выздороветь, то всегда можно отдохнуть от усталости. И когда упрямейший из турок рассуждал таким манером, спутники, конечно, ничего не имели ему возразить.

Арба остановилась в Аршаве около девяти часов утра. Начались хлопоты о том, чтобы через час тронуться дальше, и Фан-Миттен никак не мог улучить минуты для того, чтобы сказать слово своему другу Керабану о знаменитом проекте займа.

И Бруно, в денежном отношении зависевший от своего барина, как сам барин от Керабана, снова влез {187} на свое место в арбе, будучи не в силах скрывать своего дурного настроения.

— Что с ним, с вашим молодцом? — спросил Керабан.

— Ничего,— поспешил ответить Фан-Миттен, чтобы переменить разговор.— Устал, должно быть!

— Он-то! — возразил Керабан.— Да у него отличнейший вид! Мне даже кажется, что он жиреет!

— Да, у него есть склонность сделаться добрым турком, самой величественной осанки.

Фан-Миттен схватил за руку Бруно, собиравшегося вспылить от этого столь мало уместного комплимента, и Бруно умолк.

Тем временем арба довольно быстро подвигалась вперед. Если бы не встряска, которая передавалась внутрь экипажа жестокими толчками, оканчивавшимися контузиями, правда, больше неприятными, чем болезненными, то, пожалуй, не на что было бы жаловаться.

Дорога не была совсем пустынна. По ней попадались лазы, которые спускались с Понтийских Альп ради потребностей своих промыслов или торговых дел. Если бы Фан-Миттен не был так глубоко занят своей „интерпелляцией”, он мог бы отметить у себя в книжке разницу в одежде кавказцев и лазов. Грузинскую шапку у них заменяет что-то вроде фригийского колпака, завязки которого обвиваются вокруг головы на манер украшения. Эти горцы — народ высокий, хорошего сложения. Белокожий, изящный, худощавый. Они носят на груди с обеих сторон патронницы, устроенные на манер свирели. Их обычное вооружение — ружье с коротким дулом и широкий кинжал, заткнутый за пояс, отделанный медными украшениями.

Попадались также по дороге нагруженные ослы с их погонщиками, перевозившими в приморские деревеньки всевозможные фрукты, какие возделываются в средней части страны.

Словом сказать, если бы погода стояла хорошая, небо не так грозно хмурилось, то путешественникам не на что было бы пожаловаться, даже при поездке, совершаемой в таких условиях.

В одиннадцать часов утра прибыли в селение Вице, на речке Абу, называвшейся в древности Пикситес, {188} от греческого слова, означающего самшит (пальмовое дерево). Название это вполне оправдывается множеством этих деревьев, растущих в окрестностях Вице. Здесь слегка закусили,— пожалуй, даже очень уж слегка, так что Керабан даже осердился и заворчал.

Значит, и тут Фан-Миттен не уловил благоприятного случая, чтобы сказать ему пару слов насчет своего дельца. В минуту отъезда, когда Бруно, отведя его в сторону, сказал ему:

Бруно, решительно огорченный такой слабостью духа, ворча улегся в глубине арбы, в то время как его барин бросал растроганные взоры на окружающий романтический пейзаж, где сочеталась голландская опрятность с итальянским изяществом.

Но в Арташине повторилось то, что было в Вице и Аршаве. Тут перепрягали коней в три часа дня, а в четыре уже отправились дальше. На серьезнейшие убеждения Бруно, который не давал ему дальше откладывать дело, барин согласился поднять разговор до прибытия в Атину, где было предположено переночевать. Чтобы доехать до этого местечка, надо было сделать пять лье, чем перегон того дня был бы доведен до пятнадцати лье. Для простой телеги это было совсем недурно. Но собиравшийся дождь, без сомнения, должен был замедлить ход, испортив дорогу.

Ахмет с беспокойством смотрел на эту упрямую перемену погоды к худшему. Грозовые тучи вдали все росли. Воздух стал так тяжел, что дышать было трудно. Наверное можно было сказать, что вечером или ночью на море разразится гроза. После первых же разрядов электричества взбудораженный воздух, наверное, разразится шквалом, а шквал не пройдет без того, чтобы пары не осели из воздуха в виде дождя.

Между тем арба могла вместить только трех седоков. Ни Ахмет, ни Низиб не могли найти убежища под ее брезентом, да еще он, может быть, не выдержит ветра. Так что и для всадников, и для остальных было существенно важно, как можно скорее добраться до ближайшего селения. {189}

Раза два или три Керабан высовывал голову из-под навеса и смотрел на небо, которое все больше и больше затягивало тучами.

— Да, дядюшка,— ответил Ахмет.— Хорошо, если бы нам удалось добраться до деревни прежде, чем разразится гроза.

— Как начнется дождь,— сказал Керабан,— так ты садись с нами в телегу.

— Бруно! Он добрый малый, он поедет на твоей лошади...

— О, конечно,— живо подхватил Фан-Миттен, которому казалось невежливым заступиться за своего верного слугу.

Но ручаемся, что он даже на него не взглянул, давая такой ответ. Не осмелился взглянуть. Бруно должен был употребить все усилия, чтобы не прорваться. И его барин это чувствовал.

— Всего лучше нам поспешить,— сказал Ахмет.— Если только буря разразится, навес промочит в одну минуту, и тогда арба все равно не спасет.

— Погоняй, погоняй! — крикнул Керабан ямщику.— Не жалей кнута!

Ямщик и сам торопился доехать до Атины не меньше, чем пассажиры, и потому лошадей не жалел. Но бедные лошади, измученные душным воздухом не в силах были идти рысью по дороге, которая еще не была выровнена, как мостовая.

Как должны были завидовать Керабан и его спутники „чапару”, экипаж которого встретился с ними по дороге около семи часов вечера!

Это был английский курьер, который раз в две недели перевозит в Тегеран депеши из Европы. Он всего лишь двенадцать дней едет от Трабзона до персидской столицы, в сопровождении двух-трех вьючных лошадей, везущих его чемоданы и нескольких эскортирующих его заптиев. Но на станциях он имеет преимущество над всеми другими путешественниками насчет лошадей, и Ахмет уже начал опасаться, что, пожалуй, в Атине ему свежих коней не найти.

По счастью, эта же мысль не пришла в голову Керабану. Это дало бы ему случай для новых жалоб {190} и ропота, случай, которым он, без сомнения, воспользовался бы.

Он, быть может, и искал подобного случая. И вот он был ему предоставлен Фан-Миттеном.

Голландец, не имея уже возможности дольше откладывать обещаний, данных Бруно, рискнул, наконец, их исполнить, со всяческими, однако же, подвохами и подходами. Наступившая непогода показалась ему превосходной точкой отправления, чтобы приступить к делу.

— Друг Керабан,— начал он тоном человека, который не только не намеревается навязывать советы, а скорее сам их просит,— что вы думаете об этом состоянии атмосферы?

— Да... Вы ведь знаете, теперь близко осеннее равноденствие, и можно опасаться, что наше путешествие будет уже не так благоприятно во вторую половину, как было в первую.

— Ну, стало быть, оно и будет не так приятно, вот и все! — сухо ответил Керабан.— У меня нет власти изменять по своему желанию атмосферное состояние! Я стихиями не командую, сколько мне известно, Фан-Миттен.

— Нет... очевидно,— ответил голландец, которого это начало не очень ободряло.— Я совсем не то хотел сказать, мой достойный друг!

— Что, в сущности, это, может быть, только так кажется, что будет гроза, или, если и будет, так пройдет...

— Все грозы проходят, Фан-Миттен! Они приходят, некоторое время продолжаются, как ссоры, но потом проходят, и вслед за ними настает хорошая погода, само собою разумеется!

— Да, если только атмосфера не так глубоко возмущена! Если гроза бывает не во время равноденствия...

— Коли попал в равноденствие,— отвечал Керабан,— так надо покориться и пребывать в равноденствии. Я не могу сделать так, чтобы мы не были в равноденствии! Можно подумать, Фан-Миттен, что вы ставите мне это в вину?

— Нет!.. Уверяю вас... Вам в вину, друг мой Керабан! — ответил Фан-Миттен. {191}

Очевидно было, что дело туго подвигается вперед. Очень может быть, что не будь Бруно у него за спиной со своими подстрекательствами под сурдинку, Фан-Миттен просто оставил бы этот опасный разговор, дав себе слово возобновить его впоследствии. Но теперь отступать нельзя было, тем более, что Керабан нахмурил брови и уже прямо спросил его:

— Да что с вами, Фан-Миттен? У вас как будто есть какая-то задняя мысль?

— Да, у вас. Послушайте, объяснитесь откровенно. Я не люблю людей, которые корчат недовольные мины и не говорят почему!

— В чем можете вы меня укорять? Я пригласил вас обедать в Скутари, так разве я не везу вас в Скутари? Разве моя вина, что моя карета разбилась на этой проклятой железной дороге?

О, конечно, это была его вина и никого больше, как его вина. Но голландец не пожелал этого ему поставить в упрек.

— Разве теперь опять моя вина, что нам угрожает непогода, как раз в такое время, когда у нас, вместо хорошего экипажа, простая арба? Ну, говорите!

Смущенный Фан-Миттен не знал, что и ответить. Он ограничился тем, что спросил у своего разговорчивого компаньона, намерен ли он остановиться в Атине или в Трабзоне, если из-за дурной погоды будет трудно ехать дальше.

— Трудно, не значит невозможно, не правда ли? — ответил Керабан.— А так как мне надо быть в Скутари к концу этого месяца, то мы и будем продолжать путь, хотя бы все стихии ополчились против нас.

Тут Фан-Миттен призвал на помощь все свое мужество и, не без видимого колебания, сформулировал свое знаменитое предложение.

— Друг Керабан,— сказал он,— если это не будет вам очень неприятно, то я попрошу у вас для себя и для Бруно позволения... да, именно... позволения остаться в Атине.

— Вы просите у меня позволения остаться в Атине? — спросил Керабан, делая ударение на каждом слоге.

— Да... да... позволение... разрешение... потому {192} что я не хотел бы ничего делать без вашего согласия на... на...

— О, конечно, на время... совсем ненадолго!..— поспепгал добавить Фан-Миттен.— Мы оба, Бруно и я, очень утомились! Мы предпочитаем вернуться в Константинополь морем... да... морем...

— Да, друг Керабан. О, я знаю, что вы не любите моря! И я это говорю не для того, чтобы сказать вам наперекор! Я понимаю, как вам неприятна одна мысль о переезде по воде! И, конечно, я понимаю, что вам желательно путешествовать по берегу! Но я очень устал, и мне становится трудно ехать дальше... и... притом же, Бруно тоже, если к нему присмотреться, видимо худеет...

— А!.. Бруно худеет? — сказал Керабан, даже не повернувшись к злополучному слуге, который лихорадочным движением руки показывал свои одежды на обвисшем корпусе.

— Поэтому, друг Керабан,— продолжал Фан-Миттен,— я прошу вас не сердиться на нас, если мы останемся в Атине, откуда доберемся до Европы в более приемлемых условиях передвижения... Я повторяю вам, что мы вновь увидимся в Константинополе или, лучше сказать, в Скутари... именно в Скутари, и уж, конечно, не я заставлю себя ждать на свадьбу моего молодого друга Ахмета.

Фан-Миттен выговорил все, что собирался сказать. Он ждал ответа Керабана. Будет ли этот ответ простым согласием на такую естественную просьбу, или же он сформулируется в какой-нибудь выходке, порожденной взрывом гнева?

Голландец даже голову опустил, не смея поднять глаза на своего грозного компаньона.

— Фан-Миттен,— ответил Керабан несравненно более спокойным тоном, нежели можно было ожидать,— Фан-Миттен, вы, конечно, согласитесь с тем, что ваше предложение меня изумляет и что оно само по себе таково, что может вызвать...

— Керабан, Керабан, друг мой! — воскликнул Фан-Миттен, который, услышав такое слово, сейчас же подумал о какой-нибудь неминуемой жестокой выходке. {193}

— Дайте мне, пожалуйста, кончить! — перебил Керабан.— Вы должны же подумать о том, что я не могу отнестись к нашей разлуке, не чувствуя истинного горя. Прибавлю также, что я этого не ожидал со стороны корреспондента, с которым связан тридцатилетием деловых сношений...

— Э, ради Аллаха, дайте же мне досказать! — вскричал Керабан, который не мог сдержать свойственного его натуре гневного движения.— Ведь вы же свободны, Фан-Миттен. Вы мне ни родственник, ни слуга. Вы только мой друг, а друг может себе все позволять, даже порвать связь старой дружбы!

— Керабан!.. Дорогой мой Керабан!..— ответил Фан-Миттен, живо тронутый этим упреком.

— Вы останетесь в Атине, если вам угодно остаться в Атине, или в Трабзоне, если вам угодно остаться в Трабзоне.

И сказав это, Керабан прижался у себя в углу с видом человека, видящего вокруг себя только чужих, равнодушных людей, которых лишь простой случай сделал его спутниками.

В общем выводе Бруно остался доволен оборотом, который приняло дело, но Фан-Миттен крепко был опечален огорчением, которое он причинил своему другу. Во всяком случае, его замысел удался, и хотя ему немножко и хотелось взять свое предложение назад, но он подумал и не стал этого делать. Правда, Бруно-то ведь был тут.

Оставался еще денежный вопрос, заем, который необходимо сделать, для того, чтобы было на что прожить некоторое время в той местности или окончить путешествие по новому способу. Это, конечно, не могло породить затруднения.

Очень крупная сумма, которая приходилась на долю Фан-Миттена от ликвидации его роттердамского торгового дома, в скором времени должна была прибыть переводом в Константинополь, и Керабан получит свое по чеку, который ему выдаст Фан-Миттен.

— Друг Керабан! — начал Фан-Миттен, прерывая продолжавшееся несколько минут и не нарушавшееся ни тем ни другим молчание.

— Что еще, милостивый государь? — спросил {194} Керабан, словно отвечая какому-нибудь надоевшему человеку.

— Доехав до Атины...— начал Фан-Миттен, которого это „милостивый государь” ударило по сердцу.

— Ну, что же, доехав до Атины, мы расстанемся,— ответил Керабан,— это решено.

— Да, конечно... И поэтому я и хотел вас просить одолжить мне денег.

— Небольшую сумму... которую вы получите обратно, через константинопольский банк...

— Вы знаете, что я поехал почти без денег... и так как вы великодушно приняли на себя все расходы по этому путешествию...

— Эти расходы, кроме меня, никого не касаются!

— Я не дал бы вам израсходовать ни одной лиры,— ответил Керабан.— Ни единой!..

— Я вам глубоко признателен,— ответил Фан-Миттен,— но теперь у меня не остается ни одной пара, и я вам буду очень обязан...

— У меня денет нет, чтобы дать вам в долг,— сухо ответил Керабан.— У меня осталось столько, сколько надо на окончание поездки.

— И Бруно, кажется, позволяет себе разговаривать? — сказал Керабан тоном, полным угрозы.

— Молчи, Бруно,— сказал ему Фан-Миттен, который не хотел, чтобы вмешательство слуги еще хуже расстроило все дело.

— Дорогой мой Керабан,— начал опять Фан-Миттен,— ведь дело идет об относительно небольшой сумме, такой, которая мне бы только дала возможность прожить несколько дней в Трабзоне.

— Небольшой или какой там, не ждите от меня ничего, милостивый государь,— сказал Керабан.

— Ни тысячи, ни сотни, ни десяти, ни одного! — отрезал Керабан, начинавший сердиться.

— Если так, то вам остается только продолжать это путешествие с нами, господин Фан-Миттен. Вы не будете иметь ни в чем недостатка! Но что касается того, чтобы дать вам пиастр, пара, полпара, и чтобы вы на эти деньги прогуливались, где вам вздумается... никогда!

Манера, которой это „никогда” было произнесено, была такова, что и Фан-Миттен и Бруно поняли, что решение упрямца было окончательное и неотменимое. Когда он сказал „нет”, то это было нет десятерицею.

Был ли Фан-Миттен очень обижен этим отказом Керабана, своего старого корреспондента и друга, это было бы трудно истолковать, ибо сердце человеческое, а особенно сердце голландское, флегматичное и сдержанное, таит в себе тайны. Что касается Бруно, он был возмущен. Как! Ему, значит, придется путешествовать при таких условиях, а пожалуй, еще и похуже! Ему надо тащиться по этой нелепой дороге, по этому безумному пути, в телеге, верхом, пешком, и кто знает, как еще. И все это ради удовлетворения самолюбия какого-то упрямого турка, перед которым его барин трепетал! Ему надо ради этого утратить последки своего живота, в то время как сам Керабан, назло тягостям и трудностям пути, будет несомненно толстеть в своей величественной округлости?

Да, но что же делать? У Бруно не было другого ресурса, кроме ворчания, и он ворчал в своем углу. Одну минуту он даже думал было остаться один, бросить Фан-Миттена в жертву всем последствиям этой тирании. Но перед ним сейчас же предстал денежный вопрос, как он раньше встал перед его барином, которому нечем даже было платить ему жалованье. Значит, надо покориться!

Во время всех этих пререканий арба медленно двигалась вперед. Страшное, тяжелое небо, казалось, опускалось на море. Глухие грохотанья указывали на то, {196} что в открытом море уже расходились валы. За горизонтом, значит, ветер уже превратился в бурю.

Ямщик изо всех сил старался, погоняя лошадей. Но бедные животные с трудом передвигали ноги. Ахмет тоже помогал подгонять их; он спешил добраться до Атины. Но теперь уже не было сомнения, что гроза опередила путников.

Керабан сидел молча, закрыв глаза. Это молчание томило Фан-Миттена, который предпочел бы, пожалуй, какую-нибудь свирепую выходку со стороны своего старого друга. Он чувствовал, как Керабан копил внутри раздражение против него. Если этот запас злобы когда-нибудь даст взрыв, он будет страшен.

Наконец Фан-Миттен не вытерпел и, наклонившись к уху Керабана так, чтобы Бруно ничего не слышно было, шепнул ему:

— Как я мог забрать себе в голову эту мысль покинуть вас, хотя бы на одну минуту? — продолжал Фан-Миттен.

И только. Рука Фан-Миттена нашла руку Керабана, принявшим это покаяние с великодушным рукопожатием, следы которого немало времени еще оставались на пальцах голландца.

Было девять часов вечера. Ночь становилась все темней и темней. Гроза разразилась наконец с чрезвычайной силой. Весь горизонт загорелся белыми молниями, хотя грома еще не было слышно. Ветер скоро стал так силен, что арба несколько раз готова была повалиться от его напора. Изнуренные и испуганные лошади каждую минуту останавливались, вставали на дыбы, пятились, и ямщик едва ладил с ними.

Что было делать в таких обстоятельствах? Остановиться вне всякого пристанища на этих прибрежных скалах, в которые хлестал западный ветер, было невозможно. А до селения оставалось добрых полчаса езды.

Встревоженный Ахмет не знал, на что решиться. Но вот при повороте дороги показался яркий свет на расстоянии ружейного выстрела. Это был свет Атинского {197} маяка, построенного на скалистом берегу, невдалеке от селения; он-то и кидал этот яркий свет, прорезавший тьму.

Ахмет решил пристроиться на ночь к маячным сторожам, которые, несомненно, должны были находиться на своем посту.

Он постучался в дверь домика, выстроенного у подножья маяка.

Еще несколько минут — и Керабан со спутниками оказались бы не в силах более противиться натиску бури.

ГЛАВА III

Бруно выкидывает со своим приятелем Низибом штуку, которую читатель охотно ему простит.

Простой деревянный домик, разделенный на две комнатки с окнами на море, башня из бревен для оптического аппарата, состоявшего из фонаря с рефлекторами, возвышавшаяся над кровлею домика футов на шестьдесят — таков был Агинский маяк и его пристройки. Самое простейшее устройство.

Но при всей своей первобытности этот огонь оказывал великие услуга мореходству в этих местах. Его устроили всего лишь за несколько лет перед тем. А раньше, когда затруднительные проходы к маленькому Агинскому порту, открытому на запад, еще не освещались, сколько судов гибло в глубине этого глухого уголка азиатского материка! Под напором северного и западного ветров даже паровое судно едва может удержать нужный курс, не говоря уже о парусном, которое может только лавировать.

В домике, расположенном у подножия маяка, жили два постоянных бессменных сторожа. Первая комната служила им как бы приемной, а в задней стояло две койки, которые никогда не были заняты одновременно, потому что по ночам один из них стоял на карауле, {198} чтобы поддерживать огонь и давать сигналы, когда какое-нибудь судно входило без лоцмана в Атинские проходы.

На стук снаружи дверца домика отворилась. Керабан под жестоким напором урагана сам, подобно урагану, ворвался в домик, а за ним Ахмет, Фан-Миттен, Бруно и Низиб.

— Что вам? — спросил один из сторожей, к которому сейчас же присоединился и другой, разбуженный стуком.

— Нам бы приютиться на ночь,— ответил Ахмет.

— Приютиться на ночь? — спросил сторож.— Коли вам только приютиться, так оставайтесь.

— Нам только бы переждать до утра,— прибавил Керабан,— да хоть чего-нибудь поесть.

— Так-то так,— сказал сторож,— да ведь вам бы лучше добраться до какой-нибудь гостиницы в Атине.

— Около полулье от маяка, за скалами,— отвечал сторож.

— Пол-лье среди такой ужасной бури! — вскричал Керабан.— Нет, милые люди, нет! Вот тут скамейки есть, мы на них и можем переночевать! Если наша арба и кони могут укрыться за домиком, то нам больше ничего и не нужно... А завтра, чуть свет, мы доберемся до селения, и авось Аллах нам поможет найти там какую-нибудь повозку получше...

— А особенно полегче на ходу! — добавил Ахмет.

— Чтобы в ней не так колотило! — пробормотал сквозь зубы Бруно.

— ...чем эта арба, о которой,— докончил Керабан, бросая строгий взгляд на злопамятного служителя Фан-Миттена,— о которой, впрочем, нельзя сказать, чтобы она была плоха!

— Господин,— возразил сторож,— повторяю вам, что наше жилье к вашим услугам. У нас уже немало путников искали убежища в непогоду, и, ничего, оставались довольны.

— И мы останемся довольны тем, что есть,— ответил Керабан.

И вслед за тем путешественники начали устраиваться, чтобы провести ночь в этом домике. Во всяком случае, им оставалось только поздравить себя с тем, {199} что они нашли такое убежище, как бы там оно и не было убого, потому что буря и ливень буквально бесновались снаружи.

Но хорошо уснуть можно только при условии доброго ужина перед сном. Натурально, такое замечание было сделано со стороны Бруно, который при этом заявил, что запасы в арбе совершенно истощились.

— В самом деле,— спросил Керабан,— что вы могли бы нам предложить, добрые люди, само собою разумеется за хорошую плату?

— Да вот, что есть, то и есть. Худо ли, хорошо ли, а здесь у нас за все пиастры султанской казны не найдете ничего другого, кроме того, что осталось от запасов нашей маячной провизии.

— Да! Лишь бы всем хватило! — проворчал Бруно, губы которого вытянулись под влиянием истинно волчьего аппетита.

— Пройдите в ту комнату,— ответил сторож.— Все, что там есть на столе,— все ваше!

— А Бруно нам прислужит,— сказал Керабан.— Низиб пока пусть идет помогать ямщику прибрать нашу арбу и коней, чтобы, сколько возможно, укрыть их от бури.

По знаку господина, Низиб тотчас вышел, чтобы устроить все.

В то же время Керабан, Фан-Миттен и Ахмет, сопровождаемые Бруно вошли в заднюю комнату и уселись перед очагом, в котором горели дрова, около небольшого столика. Тут в грубой посуде было холодное мясо, которое путники охотно принялись истреблять. Бруно, глядя на жадность, с какой они ели, казалось, думал про себя, что они уж чересчур усердствуют.

— Однако не надо забывать Бруно и Низиба,— заметил Фан-Миттен, потрудившись с четверть часа над разжевыванием,— время, показавшееся служителю достойного голландца нескончаемым.

— Ну, конечно,— ответил Керабан.— Как их господам нет резону умирать с голоду, так и им.

— Нечего сказать, добрая душа! — сердито проворчал Бруно.

— Нельзя же с ними обращаться, как с какими-нибудь {200} казаками! — добавил Керабан.— Ох уж эти казаки! Если бы их повесить этак с сотню...

— Тысячу! — сейчас же подхватил Керабан, потрясая своего друга дюжей рукой.— Десять тысяч! Сто тысяч! Так их все же еще осталось бы больше, чем надо! Однако, вот уж и ночь! Давайте спать!

— Да, это будет всего лучше,— ответил Фан-Миттен, который своим несвоевременным „охом” рисковал вызвать поголовное истребление всех кочующих племен Российской империи.

Керабан, Фан-Миттен и Ахмет вышли в первую комнату, в то время как вернувшийся Низиб присоединился к Бруно, чтобы вместе с ним поужинать. Завернувшись в свои плащи и растянувшись на скамьях, трое господ старались сократить сном долгие часы бурной ночи. Но спать в таких условиях было не очень приятно.

Тем временем Бруно и Низиб уселись за столом друг против друга и готовились добросовестно прикончить то, что осталось в посудинах и кувшинах. Бруно, по обыкновению, держался с Низибом несколько свысока, а тот с ним почтительно.

— Низиб,— сказал Бруно,— когда господа поужинают, слуги имеют право подобрать остатки, если только господа соблаговолят что-нибудь им оставить.

— Вам всегда хочется есть, господин Бруно? — спросил одобрительным тоном Низиб.

— Всегда хочется, Низиб,— а особенно, когда двенадцать часов подряд ничего не ел.

— Неужто?! Да разве вы не видите, Низиб, что я за неделю еще отощал на десять фунтов. В мою одежду, которая теперь стала для меня совсем велика, можно одеть человека, вдвое толще меня.

— Очень странная штука с вами делается, господин Бруно! А я так вот скорее полнею от такой жизни.

— А, полнеешь...— пробормотал Бруно, косо посматривая на товарища.

— Ну-ка, что тут есть, на этом блюде? — сказал Низиб.

— Гм! Тут осталось не бог весть что...— заметил Бруно.— Для одного и то мало, а для двух-то уж и подавно! {201}

— В дороге надо уметь довольствоваться тем, что есть, господин Бруно!

„А, ты философствуешь,— сказал про себя Бруно.— А, ты позволяешь себе жиреть!”

И он вдруг подвинул к себе тарелку Низиба, и сказал ему:

— Что это за дьявольщина тут у вас наложена?

— Не знаю, очень похоже на остатки баранины,— ответил Низиб, переставляя тарелку к себе.

— Баранины! — воскликнул Бруно.— Эге, Низиб, смотрите хорошенько, не ошибаетесь ли вы?

— Я смотрю,— ответил Низиб, поднося на вилке ко рту поддетый с тарелки кусок.

— Постойте! Постойте! — говорил Бруно, хватая его за руку.— Не спешите! Клянусь Магометом — как вы говорите — я боюсь, не мясо ли это некоего поганого животного, поганого для турка, конечно, а не христианина?

И Бруно переложил к себе на тарелку кусок мяса, взятого Низибом. Потом, под предлогом „взглянуть”, он уничтожил его в несколько глотков.

— Ну? — спросил Низиб, не без некоторого беспокойства.

— Ну, вот видите, я не ошибся! Это свинина... О ужас! Вы ели свинину!

— Свинину? — вскричал Низиб.— Это же запрещено...

— Ну, какого черта, Низиб! Разве вы не можете положиться на человека, который в этом лучше вас понимает толк?

— Да уж я бы на вашем месте довольствовался вот тем куском овечьего сыра.

И Бруно положил сыр перед своим товарищем. Низиб начал есть, будучи не в состоянии удержаться от грикасы, в то время как его приятель живо приканчивал более существенное, совершенно неосновательно принятое за свинину. {202}

— За ваше здоровье, Низиб,— сказал он, наливая себе полную кружку содержимого одного из кувшинов, стоявших на столе.

— Что это? — спрашивал Низиб, протягивая свой стакан.

— Да тут есть немножко водки,— ответил Бруно,— но ведь доброму мусульманину не следует...

— Не запивая! Конечно! Но вот тут в этом кувшине свежая вода, и вам придется ею довольствоваться, Низиб. Какие счастливые вы, турки, что привыкаете к такому здоровому напитку!

Но вот вдруг Низиб, повернув голову, увидел на печке еще одно блюдо, на котором виднелся аппетитный кусок какого-то мяса.

— А,— воскликнул он,— кажется, на этот раз мне можно будет поесть посытнее!

— Да... Низиб, на этот раз... на этот раз мы с вами поделимся как следует, по-товарищески! А то, знаете, мне было даже жалко на вас смотреть, когда вам пришлось сидеть на одном сыре.

— Это, должно быть, баранина, господин Бруно.

И Бруно, поставив перед собою блюдо, начал отрезать куски, которые Низиб пожирал глазами.

— Да... Это баранина...— отвечал Бруно.— Это, наверное, баранина!.. Сколько мы по дороге встречали стад этого интересного четвероногого!.. Можно было подумать, что тут, в этой местности, только и разводят, что одних баранов!

— Ну?..— повторил Низиб, протягивая тарелку.

— Постойте, Низиб, подождите!.. Ведь в ваших же интересах лучше будет, если я уверюсь как следует... Вы сами понимаете, что тут... всего лишь в нескольких лье от границы... почти еще, можно сказать, господствует русская кухня... А ведь русские... Их надо остерегаться!..

— Но я вам повторяю, что на этот раз не может быть ошибки! {203}

— Нет...— ответил Бруно, уписывавший новое блюдо,— это баранина., настоящая... но все ж таки...

— Можно подумать...— говорил Бруно, глотая кусок за куском, которые он отложил на свою тарелку.

— Гм!.. Если это баранина... то... странный какой-то у нее вкус!

— А!.. Ничего, давайте, я сам распознаю вкус! — вскричал Низиб, который, назло своему врожденному спокойному нраву начинал сердиться.

— Да, Низиб, теперь я уже окончательно распознал!.. На этот раз вы совершенно правы!

— Сожрал, Низиб?.. Фи, какое слово! Сожрал!.. Нет, я только попробовал.

— Ну, хорошо же я поужинал! — сказал Низиб жалобным голосом.— А мне кажется, господин Бруно, что вы могли бы оставить кое-что и на мою долю и не есть всего, чтобы удостовериться в том...

— Что это баранина, верно, Низиб. Моя совесть обязывала...

— ...в точности распознать это!.. А вам, Низиб, право, не стоит об этом жалеть!

— Потому что баранина была нашпигована салом... вы слышите, Низиб, нашпигована свиным салом... а разве свиное сало правоверным можно употреблять в пищу?

Тут Бруно встал из-за стола, потирая себе живот, как человек хорошо поужинавший, а потом прошел в переднюю комнату, сопровождаемый обескураженным Низибом.

Керабан, Фан-Миттен, Ахмет, расположившись на деревянных скамьях, все еще не могли ни на минуту уснуть. Буря снаружи удвоила свою свирепость. Стены {204} деревянного домика скрипели под ее натисками. Можно было опасаться, как бы буря совсем не сокрушила маяк. Ветер потрясал двери и ставни окон, словно в них ударяли какие-то чудовищные тараны. Надо было их накрепко запереть. Но по сотрясениям вышки, связанной с домиком, можно было судить о страшной силе ветра на высоте пятидесяти футов над крышей. Устоит ли маяк под этим натиском, будет ли фонарь благополучно освещать воды гавани, где волны, очевидно, бушуют во всю силу? На этот счет возникали сомнения, за которыми начинались опасения грозных последствий. Было половина двенадцатого ночи.

— Здесь нет возможности уснуть! — сказал Керабан, который встал с лавки и тихонько ходил по комнате.

— Да,— отозвался Ахмет,— а если ярость урагана еще усилится, то, боюсь, как бы этот домик не разрушился! Я думаю, что нам не мешает держаться наготове на случай всяких неожиданностей.

— Неужели вы спите, Фан-Миттен, неужели вы можете спать? — спрашивал Керабан своего друга, потрясая его.

— Вот они, мирные и спокойные натуры! Там, где никто не знает ни минуты покоя, голландец найдет еще минутку, чтобы поспать!

— Я такой ночи и не помню! — сказал один из сторожей.— Ветер бьет прямо в берег, и завтра, того и гляди, все скалы около Атины будут усеяны обломками судов!

— Есть какое-нибудь судно в виду? — спросил Ахмет.

— Нет,— отвечал сторож.— До заката солнца не было видно. Когда я поднимался на вышку зажигать огонь, на море ничего не было видно. И слава Богу, потому что подходы к Атине очень опасны. Даже с помощью этого светоча, который освещает море на пять миль от порта, и то трудно подобраться.

В эту минуту порыв бури распахнул дверь с такой страшной силой, как будто ее разбили в щепы.

Но Керабан бросился к двери, ухватился за нее, и вдвоем со сторожем им удалось ее затворить.

— Ишь какая упрямая! — вскричал он.— А я все-таки ее переупрямил. {205}

— В самом деле, страшная,— отозвался Фан-Миттен,— почти такая же, как те, которые обрушиваются на наши голландские берега, перенесясь через весь Атлантический океан.

— Да вы подумайте, Керабан, ведь эти бури несутся к нам из Америки через весь океан!

— Да разве буйство океана можно сравнить с яростью Черного моря?

— Друг Керабан, я не хочу вам противоречить, но, право же...

— Но право же, ищете как бы это сделать! — ответил Керабан, которому не было причины сохранять доброе настроение.

— Я говорю, что в сравнении с океаном, с Атлантическим океаном, Черное море не больше, чем озеро!

— Озеро!..— вскричал Керабан, вскидывая голову.— Клянусь Аллахом, мне кажется, вы сказали озеро?

— Большое озеро, если хотите! — ответил Фан-Миттен, стараясь смягчить выражение.— Огромное озеро, но... все ж таки озеро.

— Ну, хорошо, пусть!.. Лохань!.. Но пусть какая-нибудь катастрофа бросит вашу Голландию в эту лохань, и ваша Голландия вся целиком в ней утонет!.. Лохань!..

И повторяя это презрительное слово, Керабан снова зашагал по комнате.

— Да, но только я очень хорошо помню, что не сказал „лохань”,— пробормотал совершенно обескураженный Фан-Миттен.— Поверьте, мой юный друг,— прибавил он, обратясь к Ахмету,— что мне это слово даже на мысль не приходило!.. Атлантический... {206}

— Это так, господин Фан-Миттен,— ответил Ахмет,— только теперь право не время об этом спорить.

И он останавливался, чтобы уставиться глазами прямо в лицо своему другу голландцу, больше уже не осмеливавшемуся защищать свою Голландию, которую Керабан угрожал утопить в волнах Понта Эвксинского.

Почти в течение целого часа напряжение бури все увеличивалось. Сторожа, крепко встревоженные, все выходили на заднюю сторону домика да посматривали на вышку, на вершине которой горел огонь. Их гости, сломленные утомлением, снова улеглись на лавках и тщетно пытались хоть на несколько минут уснуть.

Около двух часов утра господа и слуги внезапно были выведены из своей дремоты. С окон сорвало ставни и стекла с грохотом полетели на пол.

В ту же самую минуту, среди на мгновение наступившего затишья на море раздался пушечный выстрел.

ГЛАВА IV

Все совершается посреди грохота грома и блеска молний.

Все вскочили с мест, бросились к окнам, взглянули на море, волны которого, распыляемые ветром, обдавали маяк целым ливнем дождя. Царил полный мрак, и рассмотреть что-либо не было бы никакой возможности даже в нескольких шагах, если бы яркие молнии временами не освещали горизонта.

И вот при свете одной из этих вспышек Ахмет разглядел какую-то подвижную точку, которая то появлялась, то исчезала вдали, среди моря.

— И если судно, то не оно ли стреляло из пушки? — добавил Керабан.

— А вот я поднимусь на галерею маяка,— сказал {207} один из сторожей, направляясь к деревянной лесенке, которая вела к внутренней лестнице.

Все это время Керабан, Фан-Миттен, Бруно, Низиб и другой сторож, несмотря на бурю и тучи брызг, оставались около зияющих окон.

Ахмет и его спутник быстро взбежали на площадку, которая служила подножием вышки маяка и находилась на одном уровне с кровлею домика. Отсюда между столбов, соединенных перекладинами, шла открытая лестница, шестидесятая ступень которой упиралась в верхушку маяка, поддерживающую осветительный прибор.

Буря была так ужасна, что было трудно подниматься. Столбы вышки качались на своей основе. Минутами Ахмета так притискивало ветром к перилам лестницы, что он не мог от них оторваться. Но дождавшись ослабления ветра, он успевал взобраться еще на две-три ступени и, следуя за сторожем, бившимся, как и он, добрался наконец до верхней части вышки.

Какое разительное зрелище открывалось отсюда! Взбаламученное море чудовищными волнами налетало на прибрежные скалы, и брызги воды целым ливнем перекидывались даже через фонарь маяка. Вдали сталкивались настоящие горы воды, и слабые остатки света отражались от их гребней, которые чуть-чуть белелись грудами своей пены. Черное небо было все загромождено низко нависшими тучами, которые неслись с неимоверною скоростью; временами они разрывались, и тогда в разрыве были видны новые скопления выше лежащих туч, более плотных, среди которых играли те длительные безмолвные вспышки молнии, которые являются только отражением где-то вдали свирепствующей грозы.

Ахмет и сторож стояли, ухватившись за перила галереи. Они стали — один справа, другой слева от фонаря — и напряженно вглядывались, ища глазами замеченную черную подвижную точку либо вспышку света от пушечного выстрела, по которой можно было бы определить местонахождение объекта.

Они не переговаривались, да и не могли бы слышать друг друга, но у них перед глазами разворачивался довольно обширный сектор моря, освещенный маяком. Светоч фонаря, заключенный в рефлектор, {208} не слепил их, а в то же время освещал впереди пространство на несколько миль.

Одно было опасение — как бы вдруг не потух фонарь. Временами дуновение бури доходило до пламени, которое пригибалось так, что почти переставало светить. Морские птицы, обезумевшие от бури, летели на свет маяка, подобно гигантским насекомым, привлекаемым огнем лампы, и разбивали себе головы о железную решетку, окружавшую фонарь. Птицы усиливали своими криками общий гул бури. Сила ветра дошла до такого напряжения, что верхняя часть вышки сильно колебалась. В этом ничего удивительного не было. Иногда каменные башни европейских маяков так качаются, что гири часовых механизмов, движущих световой аппарат, качаются, перепутываются, и аппарат прерывает свою работу. Тем легче могут качаться такие деревянные постройки, не обладающие устойчивостью каменной кладки. Если бы на верхнюю вышку поставить Керабана, которого укачивали даже волны Босфора, то он, наверное, испытал бы тут настоящую морскую болезнь.

Ахмет и сторож все старались разглядеть эту замеченную ими подвижную точку. Но, либо эта точка исчезла, либо молния не могла осветить того места, где она находилась. Если это было судно, то, что же мудреного, что оно погибло под ударами урагана?

И вдруг рука Ахмета протянулась вперед. На этот раз глаз не мог обмануть его. На поверхности моря образовалось что-то ужасающее и взлетело до самой поверхности туч.

Два столба веретенообразной формы, сверху газовые, снизу жидкие, слились своими тонкими концами и, приобретя страшно быстрое вращательное движение, изогнувшись под напором бури, неслись по морю, вздымая и взбудораживая воду на своем пути. В момент затишья бури был слышен свистящий шум такого страшного напряжения, что его, наверное, было далеко слышно. Быстрые зигзагообразные молнии бороздили эти столбы целыми снопами и быстро пропадали в тучах.

Это были два морских смерча, которые по всей справедливости внушают ужас; причины этого феномена до сих пор еще не удалось в точности выяснить.

Вдруг на небольшом расстоянии от одного из смерчей {209} раздался глухой удар, которому предшествовал яркий свет.

— Пушечный выстрел! — вскричал Ахмет, протягивая руку в направлении выстрела.

Сторож стал пристально вглядываться в этом направлении.

И при свете яркой молнии Ахмет разглядел небольшое судно, боровшееся с бурей.

Это была тартана, совершенно разбитая, с мачтой в обломках. Она не располагала уже никакими средствами борьбы с бурей, и ее неудержимо влекло к берегу. Имея под ветром скалы, а под боком два смерча, она никак не могла избегнуть гибели. Еще несколько минут — и она либо пойдет ко дну, либо будет разбита.

Между тем эта тартана все еще боролась. Если ей удастся отбиться от притяжения смерчей, то не подхватит ли ее какое-нибудь попутное течение, которое и вынесет ее прямо в гавань? С помощью этого ветра, дувшего прямо на берег, она, даже без парусов, могла попасть в проход, направление которого ей указывал огонь маяка. Правда, это был единственный шанс.

Поэтому-то тартана пыталась бороться с ближайшим из смерчей, который угрожал втянуть ее в свой водоворот. Эти выстрелы производились не как сигналы бедствия, а как защита. Надо было разбить этот вертящийся столб, попав в него ядром. Это и удалось, но не вполне. Ядро пронзило столб на треть его высоты, и он разорвался в этом месте, но его два обрывка продолжали кружиться, словно части какого-то фантастического животного. А потом они вновь слились, и снова смерч завертелся, втягивая воду и воздух на своем пути.

Было три часа утра. Тартану все подвигало к оконечности фарватера.

В эту минуту налетел шквал, который потряс всю вышку до основания. Ахмет и сторож сильно испугались, как бы все сооружение не выкорчевало из грунта. Заскрипевшие балки грозили выскочить из скоб, которые их связывали. Надо было немедленно спуститься и укрыться в домике.

Ахмет и сторож так и сделали. Им, однако, с {210} трудом это удалось, потому что лестница так и крутилась у них под ногами. Но в конце концов они все же сошли вниз и показались у спуска в комнату.

— Да,— ответил сторож,— если только его не занесет прямо в фарватер, ведущий к Атине.

— Если капитан знает проход и если маяк будет хорошо указывать направление.

— А разве ничего нельзя сделать, чтобы его направить, помочь ему? — спросил Керабан.

Вдруг ослепительная молния осветила весь домик своим светом, и вслед за нею разразился удар грома. Керабан и все другие были словно парализованы электрическим разрядом. Чудо, что их не поразило молнией тут же на месте, если не прямым, то возвратным ударом.

В то же время раздался неимоверный грохот. Тяжелая масса обрушилась на кровлю домика, которая провалилась, а ураган, ринувшись через это широкое отверстие внутрь, разметал все в комнатах и повалил стены на землю.

По благости Провидения никто из бывших в домике не был ранен. Сорванная крыша свалилась вправо, а они все стояли, столпившись в левом углу комнаты.

— Выходите, выходите! — крикнул один из сторожей, кидаясь на скалы берега.

Все бросились за ним и тут увидели, что было причиной катастрофы.

Маяк, пораженный молнией, надломился у самого своего основания. Вследствие этого верх вышки свалился на кровлю и пробил ее. А затем ураган в одну минуту закончил разрушение домика.

Теперь уже не оставалось и огня, чтобы освещать проход в маленькую спасительную гавань. Если тартана избегла смерчей, которые ей грозили гибелью, то теперь уже ничто не мешало тому, чтобы ветер вынес ее на прибрежные скалы.

Видно было, как она качается на волнах, а столбы волн и воздуха кружатся около нее. Расстояние, не {211} большее полукабельтова, отделяло ее от огромной скалы, которая торчала футах в пятидесяти от северозападной стрелки бухты. Очевидно, сюда и толкнет буря маленькое судно, тут оно и будет разбито и погибнет.

Керабан и его спутники ходили по берегу, с ужасом глядя на это потрясающее зрелище, будучи бессильны оказать помощь погибающему судну, которое само едва могло противостоять разнузданному ветру, обдававшему их брызгами, в которых песок был смешан с морской водой.

Подоспели к месту происшествия несколько рыбаков из Атины, быть может с целью поживиться добычей, когда тартану выкинет на скалы. Но Керабан, Ахмет и их спутники смотрели на дело иначе. Они хотели, чтобы все, что возможно, было сделано для оказания помощи погибающим. Больше того, они хотели, чтобы по мере возможности экипажу был указан вход в гавань. Быть может, какое-нибудь попутное течение могло их пронести мимо подводных скал и направить куда следовало.

— Факелов! Факелов! — кричал Керабан. Несколько смолистых ветвей, сорванных с сосен, росших около стен разрушенного домика, были зажжены, и их дымный свет, худо ли, хорошо ли, заменял свет потухшего маячного фонаря.

А тартана тем временем все подвигалась. При блеске молнии видно было, как работал ее экипаж. Капитан силился поставить запасной парус, чтобы с его помощью взять курс на береговые огни. Но едва поставили парус, как ураган растерзал его в клочья, которые долетели до берега, словно стая чаек.

Корпус маленького судна временами вздымался на чудовищную высоту, а потом погружался в бездну, где, конечно, погиб бы, если бы встретил подводные камни.

— Несчастные! — громко крикнул Керабан.— Друзья мои... неужели же ничего нельзя сделать, чтобы их спасти?

— Ничего! Ничего! Ну —тысячу пиастров... десять тысяч пиастров... сто тысяч... тому, кто им поможет!

Но эти роскошные предложения не могли быть {212} приняты! Невозможно было пуститься в плавание по бешено вздымающимся волнам, чтобы установить постоянное сообщение между тартаной и крайней точкой берега бухты. С помощью современных орудий, например пушек, кидающих чалку, может быть и удалось бы установить сообщение; но этих машин не было в крошечном Атинском порту, где не было даже спасательного бота.

— Не можем же мы дать им погибнуть! — повторял Керабан, который не мог себя сдерживать при этом зрелище.

Ахмет и его спутники, приведенные в ужас, как и он, были бессильны.

Вдруг крик, раздавшийся с тартаны заставил Ахмета подскочить. Ему почудилось, что среди рева ветра и волн прозвучало его, именно его, имя!

И в самом деле, в момент затишья этот крик повторился и повторился внятно:

Кто мог его звать? Под влиянием неодолимого предчувствия, сердце его билось так, как будто готово было разорваться! Эта тартана... ему казалось, что он ее признает... что он ее видел... Где? Не в Одессе ли, не перед дачей ли банкира Селима, в день его отъезда?

Керабан, Фан-Миттен, Бруно, Низиб подошли к молодому человеку, который, протянув руки к морю, стоял, как окаменелый.

— Твое имя! Это твое имя? — повторял Керабан.

И вдруг долгая молния, продержавшаяся секунды две, проскочившая с одного края горизонта до другого, осветила все пространство. Среди этого громадного сияния тартана обрисовалась так отчетливо, как будто какая-то игра электричества нарисовала ее белым на черном фоне ночи. Ее большая мачта была зажжена молнией и горела, как факел, раздуваемый бурей.

На корме тартаны были две девушки, охватившие одна другую руками, и с их уст еще раз сорвался крик:

— Она! Это она! Амазия! — вскричал молодой человек, прыгая на скалу. {213}

— Ахмет! Ахмет! — закричал в свою очередь Керабан.

И он бросился к племяннику, не для того, чтобы его удержать, а чтобы ему помочь, если это понадобится.

Это имя еще раз прозвучало в пространстве. Сомнений больше никаких не было.

В эту минуту один из смерчей настиг тартану с носа; он вовлек ее в свой круговой вихрь, швырнул ее налево, на камни, к самой скале, к тому месту, где она поднимается близ северо-западной стрелки бухты. Судно разбилось со страшным треском, заглушившим вой урагана. Потом оно было поглощено в мгновение око, а вместе с ним и разбитый ударом о скалу смерч тоже распался, лопнул, словно гигантская бомба, отдав морю свою жидкую часть, а тучам свои пары, которые образовали на нем его крутящуюся вершину.

Всех, кто был на тартане, следовало считать погибшими; несомненно, погиб также и мужественный спасатель, бросившийся на выручку девушек.

Керабан хотел броситься в эту бешеную воду, чтобы поспешить к нему на выручку. Его спутникам пришлось бороться с ним, чтобы помешать ему идти на верную гибель.

Но в это время при свете беспрестанных молний, озарявших пространство, удалось рассмотреть Ахмета. С нечеловеческой силой он взобрался на скалу. Он поднял на руки одну из погибавших! Другая, уцепившись за его одежду, поднялась вслед за ним. Но кроме них, никого не появилось... Без сомнения весь экипаж тартаны, бросившийся в море в ту минуту, когда налетел смерч, погиб. Только эти двое спаслись при крушении.

Ахмет, когда выбрался на место, куда не доставали волны, на минуту остановился и взглянул на промежуток, отделявший его от берега. Тут было не более пятнадцати шагов. Он воспользовался моментом, когда от берега отступила громадная волна, оставив воды всего лишь на несколько дюймов, и бросился по этому промежутку со своей ношей, а за ним и другая девушка, и быстро и удачно перебежал до берега. {214}

Спустя минуту, Ахмет был уже среди своих спутников. Тут он свалился с ног, разбитый волнением и усталостью, передав спасенных им девушек на руки своим спутникам.

Да! Это была Амазия! Амазия, которую он оставил в Одессе, дочь его друга Селима. Это была, несомненно, она, и она была на этой тартане, и гибла с нею за триста лье от Одессы, на другом конце Черного моря! И с нею Неджеб, ее служанка! Что же такое произошло? Но ни Амазия, ни ее служанка в настоящую минуту не могли этого сказать. Обе были в обмороке.

Керабан взял девушку на руки, а один из сторожей поднял Неджеб. Ахмет пришел в себя, но ничего еще не сознавал, как человек, еще не успевший вернуться к действительности. Потом все они направились в Атину, где один из рыбаков приютил их в своей хижинке.

Амазию и Неджеб положили перед очагом, где горел хороший огонь.

Ахмет, наклонившись над девушкой, поддерживал ей голову.

— Амазия!.. Моя милая Амазия!.. Она не слышит меня!.. Она мне не отвечает!.. О, если она умерла — и я умру!

— Нет, она не умерла! — вскричал Керабан.— Она дышит! Ахмет, она жива!

В эту минуту Неджеб очнулась, приподнялась. Потом бросилась к Амазии, обняла и завопила:

— Барышня моя!.. Милая моя барышня!.. Да!.. Она жива!.. Ее глаза открываются!

И в самом деле, веки девушки на мгновение приподнялись.

— Ахмет!.. Мой милый Ахмет!..— ответила девушка.

— Но что это была за тартана? — спросил Ахмет.

— Та самая, на которую мы тогда собирались, господин Ахмет, перед вашим отъездом из Одессы,— отвечала Неджеб.

— Тоже не знаем, Ахмет,— ответила Амазия.— Но вы тут!.. Я все забыла!

И если бы в эту минуту он обернулся, то заметил бы человека, который стоял, притаившись у дверей хижины, и теперь быстро убежал.

Это был Ярхуд, единственный оставшийся в живых из всего экипажа. Почти не медля, никем не замеченный, удалился он в сторону, противоположную Атину.

Мальтийский капитан все слышал. Теперь он знал, что благодаря непостижимой случайности Ахмет находился как раз на месте крушения „Гуйдара”, в ту минуту, когда Амазия погибала!

Пройдя последние домики деревни, Ярхуд приостановился на повороте дороги.

— Путь от Атины до Босфора длинен,— сказал он.— Я еще сумею исполнить приказ господина Саффара!

ГЛАВА V

О чем беседуют и что видят на пути от Атины до Трабзона.

Как они были счастливы, эти двое обрученных, что нашли один другого, как благодарили Аллаха за этот провидческий случай, который привел Ахмета как раз на то место, куда буря пригнала тартану, как они были полны одним из тех ощущений, в которых радость смешана с ужасом, и которое оставляет неизгладимое впечатление,— об этом не стоит распространяться.

Но, само собою разумеется, и Ахмет и даже Керабан так спешили узнать все, что произошло после их отъезда из Одессы, что Амазия, с помощью Неджеб, должна была немедленно все им рассказать во всех подробностях. {216}

Конечно, прежде всего постарались достать для девушек другие одежды, и сам Ахмет тоже облачился в костюм местного производства. Все они, и господа, и слуги, сидели теперь перед потрескивавшим огнем, нимало не заботясь об урагане, бушевавшем снаружи.

С каким волнением все узнали о том, что произошло на даче Селима через несколько часов после того, как Керабан увлек всю компанию на крымскую дорогу! Нет! Не затем, чтобы продать девушке драгоценные ткани Ярхуд бросил якорь в бухточке около самой дачи банкира Селима, а для того, чтобы устроить гнусное похищение,— и все случившееся подтверждало, что это дело было давно задумано.

После похищения девушек тартана немедленно ушла в море. Но чего ни та, ни другая не могли сказать, чего они не знали еще, так это того, что Селим слышал их крики, что несчастный отец приехал домой в ту минуту, когда „Гуйдара” огибала последние скалы бухточки, что Селим был ранен выстрелом с борта тартаны, что он упал — быть может, мертвый! — будучи не в состоянии ни сам преследовать похитителей, ни направить на это своих людей.

Что касается времени, проведенного девушками на судне, то об этом Амазия могла сообщить очень немного. Капитан и его экипаж выказывали ей и Неджеб такое почтительное внимание, которое им, очевидно, было внушено кем-то, кому они свято повиновались. Им предоставили самую удобную каюту на судне. Там они ели, там спали. Они могли каждый раз, когда того желали, выходить на палубу. Но они чувствовали, что за ними неослабно наблюдают, быть может, опасаясь, что в минуту отчаяния они захотят самоубийством избавиться от участи, которая их ожидает.

Ахмет слушал этот рассказ с ноющим сердцем. Он спрашивал, действовал ли при этом похищении капитан на свой риск, имея в виду продажу девушек на одном из малоазиатских рынков,— эта гнусная торговля там вовсе не редкость,— или же преступление было совершено по заказу какого-нибудь богатого анатолийского туза.

Но на это, хотя вопрос был им поставлен очень ясно, ни Амазия, ни Неджеб не могли ответить. Каждый раз, когда в порыве отчаяния они, умоляя и {217} рыдая, спрашивали об этом Ярхуда, тот отказывался давать объяснения. Поэтому они не знали, для кого работал капитан тартаны, и — что особенно желательно было вызнать Ахмету,— куда должна была доставить их „Гуидара”.

Что касается плавания, то оно сначала шло благополучно, только медленно из-за затишья, которое держалось несколько дней подряд. Видно было, что эта задержка ужасно раздражала капитана, не скрывавшего своего нетерпения. Девушки из этого заключили,— да и Ахмет с Керабаном были того же мнения,— что Ярхуд обязался доставит их к известному сроку... Но куда? Это оставалось неизвестным, хотя и было вероятно, что „Гуйдару” ожидали в одном из портов Малой Азии.

Наконец штиль кончился и тогда тартана снова пошла на восток, или, как говорила Амазия, в ту сторону, где всходит солнце. Она шла так две недели без всяких особых приключений. Несколько раз попадались навстречу парусные, военные и торговые суда, быстрые пароходы, делающие регулярные рейсы по обширной площади Черного моря; при этом капитан Ярхуд заставлял пленниц уходить в их каюту, из опасения, чтобы они не подали какого-нибудь сигнала бедствия, который мог быть замечен.

Потом погода понемногу ухудшилась, стала наконец ужасной. За два дня до крушения „Гуйдары” разразилась страшная буря. Амазия и Неджеб по раздражению капитана заключили, что он должен был изменить курс и что буря влекла его туда, куда он вовсе не намеревался идти. Девушки испытывали какое-то безотчетное удовольствие от того, что их несло куда-то бурей, просто потому, что несло их не туда, куда направлялась „Гуидара”.

— Да, милый Ахмет,— говорила Амазия, заканчивая свой рассказ,— размышляя об участи, которая мне грозила, видя себя разлученной с вами, увлекаемой куда-то, где вы меня никогда не увидите, я приняла твердое решение! Неджеб знала это! Она бы мне не помешала!.. И прежде чем тартана дошла бы до этого проклятого места... я кинулась бы в воду!.. Но тут налетела эта буря!.. И что грозило нас погубить, спасло нас!.. Ахмет, вы явились передо мною среди бешеных волн!.. Нет, никогда я этого не забуду! {218}

— Милая Амазия,— ответил Ахмет,— Аллах судил, чтобы вы были спасены... и спасены мною!.. Но если бы я не опередил дядю, он сам кинулся бы вам на помощь!

— Клянусь Магометом, это верно! — вскричал Керабан.

— Такой упрямый и такое у него доброе сердце,— не удержалась и пробормотала Неджеб.

— А эта девочка все мне подпускает шпильки! — возразил Керабан.— Однако, друзья мои, признайте же, что мое упрямство иной раз приносит добрые плоды.

— Иной раз? — спросил Фан-Миттен, весьма маловерный по этой части.— Я хотел бы знать...

— А как же, друг Фан-Миттен! Ведь если бы я уступил фантазии Ахмета, и мы поехали по железной дороге через Крым и Кавказ, вместо того чтобы следовать по берегу, так разве Ахмет попал как раз в нужное время на место крушения, чтобы спасти свою невесту?

— Нет, конечно,— ответил Фан-Миттен.— Но, друг Керабан, если бы вы его не вынудили покинуть Одессу, то, без сомнения, похищение не состоялось бы и...

— Вот вы как рассуждаете, Фан-Миттен! Вы хотите об этом спорить?

— Нет, нет! — ответил Ахмет, чуявший, что в этом споре голландец верха не возьмет.— Притом, поздно уже теперь и спорить за и против! Лучше бы немного соснуть...

— Чтобы завтра же тронуться в путь дальше! — сказал Керабан.

— Завтра, дядюшка? — заметил Ахмет.— А не надо ли дать Амазии и Неджеб...

— Эге, племянничек! — вскричал Керабан.— Ты что-то вдруг перестал торопиться, после того как малютка Амазия очутилась с тобой!.. Однако конец месяца приближается... Число-то роковое... и, главное, тут замешан интерес, которым пренебрегать не следует... и уж ты предоставь старому купцу быть по-практичнее тебя!.. Итак, каждый спи теперь, кто как ухитрится, а завтра, когда отыщем какие-нибудь средства для путешествия, тронемся в путь! {219}

Все устроились в рыбацкой хижинке, кто как сумел, и наверное, не хуже, чем устроились бы в гостинице в Атине. После перенесенных волнений все были рады хоть несколько часов провести в отдыхе. Фан-Миттену снилось, что он все спорит со своим неподатливым другом, а этому последнему, что он встретился лицом к лицу с Саффаром, на которого призывал все проклятия Аллаха и его пророка.

Один лишь Ахмет ни на минуту не мог сомкнуть глаз. Ему хотелось непременно узнать, с какой целью Амазия похищена была Ярхудом, это его тревожило не задним числом, не в прошлом, а в будущем. Он спрашивал себя: прекратилась ли всякая опасность вместе с крушением „Гуйдары”? Правда, можно было думать, что ни единый человек из экипажа не пережил катастрофы, а о том, что капитан вышел из нее жив и здоров, он не знал. Но это бедствие в скором времени станет известным по всей округе. Так, по чьему поручению действовал Ярхуд — без сомнения какой-нибудь богач, может быть, какой-нибудь паша Анатолийских областей — очень скоро об этом будет осведомлен. Долго ли будет ему напасть на след девушки? Между Трабзоном и Скутари, среди этой очень глухой, почти пустынной местности, по которой пролегал их путь, сколько им могло предстоять опасностей, сколько им может быть устроено ловушек и западней?

Поэтому Ахмет принял твердое решение бодрствовать. Он не расстанется теперь с Амазией. Он возьмет на себя предводительство маленьким караваном и, в случае надобности, наймет какого-нибудь надежного проводника, который направит его по побережью кратчайшей дорогой.

В то же время Ахмет решил поставить отца Амазии, банкира Селима, в полную известность обо всем, что произошло с минуты похищения его дочери. Необходимо было успокоить его, что Амазия спасена, и чтобы он постарался прибыть в Скутари к условленному дню, то есть через две недели. Но письмо, отправленное из Атины или Трабзона, шло бы слишком долго до Одессы. Поэтому Ахмет решил, конечно, ничего не говоря дяде, послать Селиму телеграмму из Трабзона. Он думал также, что надо упомянуть о том, что, быть может, опасность еще не миновала и что {220} Селим хорошо сделает, если выйдет навстречу каравану.

На другой день при первой встрече с девушкой, Ахмет сообщил ей свои планы, по крайней мере отчасти, конечно, не упоминая об опасностях, которые ей еще могли угрожать. Амазия во всем этом увидела только одно, что отец будет успокоен и притом в кратчайший срок. Поэтому она заспешила в Трабзон, откуда предстояло послать эту телеграмму, без ведома дяди Керабана.

Проспав несколько часов, все поднялись, Керабан более, чем когда-либо терзаемый нетерпением, Фан-Миттен — покорившийся всем капризам своего друга, Бруно — укутывающий то, что оставалось от его живота, в складки своей слишком просторной одежды, и отвечающий своему барину на его вопросы односложными словами.

Прежде всего Ахмет сделал повальный обыск по всей Атине — незначительном местечке, которое, однако же, как указывает его имя, когда-то было Афинами Понта Эвксинского; там еще и до сих пор есть остатки колонн дорического ордена, на развалинах древнего храма Паллады. Но если эти руины интересовали Фан-Миттена, то Ахмет остался к ним совершенно равнодушен. Он решительно предпочел бы отыскать какую-нибудь повозку не столь первобытного устройства, как та, которая была взята на русской границе. Но делать было нечего, пришлось прибегнуть к той же арбе, которую и предназначили для девушек. Возникла надобность добыть еще каких-нибудь верховых животных — коней, ослов, мулов, чтобы господа и слуги могли добраться до Трабзона.

Ах, как жалел Керабан о своей карете, разбитой на железной дороге у Поти! И сколько отсюда воспоследовало всяких крепких слов и угроз по адресу этого надменного Саффара, который в глазах Керабана нес ответственность за все это зло!

Что касается Амазии и Неджеб, то им это путешествие в арбе представлялось самым приятнейшим развлечением. Как же! Ведь это так ново, неожиданно! Они эту телегу не променяли бы на великолепнейшую из карет падишаха! Как им будет хорошо под этим непромокаемым брезентом на свежей подстилке, которую можно будет переменять на каждой станции! {221} Временами они будут давать около себя место Керабану, Ахмету, Фан-Миттену! А радом еще будут ехать всадники, которые будут их экскортировать, словно принцесс!.. Словом, прелесть, да и только!

Само собою разумеется, что все эти восторги исходили от этой сумасшедшей Неджеб, которая готова была всякое событие принимать с одной лишь веселой стороны. Что касается Амазии, то могла ли она жаловаться после стольких испытаний, теперь, когда Ахмет был около нее и когда это путешествие должно было окончиться при иных условиях и в такой короткий срок! И вот, наконец, приедут в Скутари!.. Скутари!..

— Я уверена,— твердила Неджеб,— что встав на цыпочки, его уже можно видеть отсюда!

Во всей компании были только двое, которые находили на что пожаловаться, это Керабан, который все боялся опоздать из-за того, что не достали удобного экипажа, и Бруно, которого от Трабзона отделял переезд в тридцать пять лье — тридцать пять лье на спине мула!

Там, как его уверял Низиб, можно будет добыть дорожный экипаж, лучше приспособленный к дорогам Анатолийских равнин.

Итак, в тот день, 15 сентября, около одиннадцати часов утра караван тронулся в путь из местечка Атины. Буря была столь жестока, что эта ее жестокость была в ущерб ее продолжительности; так что теперь в воздухе воцарилась нерушимая тишь. Облака были вознесены в высшие слои атмосферы и стояли там почти неподвижно, оставаясь разорванными в клочья порывами урагана. Временами солнце кидало между ними свой луч, оживлявший пейзаж. Только море, все еще взволнованное, с грохотом разбивалось о подножия скал.

Теперь Керабан и его спутники следовали по западным дорогам Лазистана, стараясь продвигаться вперед с такой скоростью, чтобы до вечера перевалить через границу Трабзонского пашалыка. Тут дороги не были пустынны. По ним двигались караваны из сотни верблюдов. Уши глохли от звона погремушек, колокольчиков, даже колоколов, которые были надеты им на шеи, и в то же время в глазах пестрило от резких и разнообразных красок их украшений, {222} разубранных раковинами. Эти караваны шли из Персии или возвращались туда.

И побережье, как и дороги, тоже не пустело. Тут толкалось целое население рыбаков и охотников. Рыбаки в ночное время ловят здесь в значительном количестве особую рыбку хамсу, род анчоуса, выезжая на лов в барках, на корме которых зажигается смоляной костер. Эта хамса массами потребляется на побережье Анатолии и доходит даже до центральной части Армении. Что касается охотников, то им не приходится завидовать ловцам хамсы, потому что дичь их тоже чрезвычайно изобильна. По берегу этой части Малой Азии во множестве водится птица кукарина, из породы гагар. Они сотнями тысяч добывают шкурки этой птицы, которые очень ценятся, и потому окупают и провоз, и время, и труды, которые на них тратятся.

Около трех часов пополудни караван остановился в местечке Манавре в устье речки одноименного названия, чистые воды которой смешиваются с маслянистыми струями нефти, источники которой имеются поблизости. Обедать в этот час было еще рано, но так как до вечерней остановки было еще много времени, то и следовало все-таки немного подкрепиться. По крайней мере, таково было мнение Бруно, и это мнение взяло верх, что и было правильно.

Нечего и говорить о том, в каком изобилии появилась хамса на столе, за который уселись Керабан с его спутниками. Это любимое блюдо в этих малоазиатских пашалыках. Подавали эту рыбку и соленую, и свежую, по вкусу потребителей. Но были блюда и посущественней, весьма сочувственно принятые. А главное, среди застольников царило такое веселье, такое прекрасное настроение. Разве это не лучшая приправа ко всему на свете?

— Ну, что, Фан-Миттен,— сказал Керабан,— вы все еще досадуете на упрямство, законное упрямство вашего друга и корреспондента, который принудил вас за ним следовать в такой поездке?

— Нет, Керабан, нет,— отвечал Фан-Миттен.— Хотите, готов начать все сначала!

— Увидим, увидим, Фан-Миттен. А ты, моя крошка, Амазия, что ты думаешь о злом дяде, который у тебя похитил твоего Ахмета? {223}

— Что он все такой же, каким я его всегда знала,— лучший из людей! — ответила девушка.

— И самый покладистый! — добавила Неджеб.— Мне даже кажется, что господин Керабан теперь далеко уж не так упрямится, как раньше.

— Вот как! Эта вертушка надо мной трунит! — вскричал Керабан с добродушным смехом.

— Верно, малютка!.. Что же! Ты права!.. Я больше не спорю!.. Я больше не упираюсь!.. Даже самому другу Фан-Миттену не удастся меня раззадорить!

— Ну... это надо бы посмотреть!..— ответил голландец, покачивая головой, с малоубежденным видом.

— Да, клянусь! Клянусь!..— ответил Керабан, уже начиная несколько воспламеняться.— Отчего бы мне не поклясться?

— Во всяком случае не так трудно, как удержать свой язык, Фан-Миттен, потому что, например, в эту минуту из одного удовольствия противоречить мне...

— Про вас!.. И коли я повторяю вам, что твердо решился никогда более ни в чем не упрямиться, то прошу и вас не упрямиться в том, чтобы мне противоречить.

— Господин Фан-Миттен, а ведь на этот раз вы не правы, совсем не правы,— сказал Ахмет.

— Совсем не правы! — с улыбкой подтвердила Амазия.

— Совершенно не правы! — добавила и Неджеб. Достойный голландец, видя против себя большинство, счел за лучшее умолкнуть.

На самом деле исправился ли Керабан, как он хотел думать, после всего, что произошло, после всех полученных им уроков, и особенно во время этого путешествия, которое было так неразумно предпринято и могло так скверно окончиться,— это будет потом видно.

Но, по правде сказать, все были одного мнения с Фан-Миттеном. И можно было сильно сомневаться в {224} том, что на этой упрямой голове уменьшилось число шишек упрямства.

— В дорогу! — возгласил Керабан, когда обед был кончен.— Вот обед, который был недурен; только я знаю обед еще получше этого!

— Тот, который нас ожидает в Скутари! Тронулись дальше около четырех часов, а в восемь

вечера, без всяких приключений доехали до местечка Ризо, около которого море усеяно подводными камнями.

Здесь пришлось переночевать в неудобном хане, до такой степени неудобном, что девушки предпочли остаться под брезентом своей арбы. Всего существеннее впрочем, было то, что кони и мулы могли тут передохнуть от утомительного пути. По счастью, овес нашелся в достаточном запасе. Керабан и его спутники получили в свое пользование только подстилки из сена, но сухие, свежие, что вполне их удовлетворило. Ведь следующую ночь они проведут уже в Трабзоне, со всем комфортом, какой может им предоставить этот город в лучшей из его гостиниц.

Что касается Ахмета, ему было мало дела до того —хорошо или дурно его ложе. Его тревожили разные мысли, и он не мог спать. Он все опасался за девушку и все повторял себе, что, быть может, с гибелью „ГУйдары” не вся опасность прошла. Он вооружился и бодрствовал, расхаживая вокруг хана.

В самом деле, весь этот день Ярхуд не выпускал из виду маленький караван. Он шел по его следам, но так, чтобы его не могли видеть, потому что его узнали бы в лицо и Ахмет, и девущки. Он шпионил, он строил планы, как бы вновь овладеть ускользнувшей добычей; на всякий случай он написал Скарпанте. Управляющий Саффара, следуя условию, заключенному в Константинополе, должен был теперь уже находиться в Трабзоне. Ярхуд назначил ему на завтра свидание в Риссарском караван-сарае, находящемся на расстоянии одного лье от этого города; о крушении тартаны и его роковых последствиях он его не уведомил.

Значит, у Ахмета были все причины смотреть в оба, предчувствия не обманывали его. В течение {225} ночи Ярхуд мог совсем близко подойти к постоялому двору и удостовериться в том, что девушки спали в арбе. По счастью для него, он вовремя заметил, что Ахмет сторожит, и успел скрыться, будучи незамеченным.

Но на этот раз, вместо того, чтобы следовать за караваном, мальтийский капитан умчался на запад, по дороге в Трабзон. Ему надо было опередить Керабана и его спутников. До их прибытия в город ему хотелось столковаться с Скарпанте. И потому, заставив лошадь, которую он взял в Атине, сделать обход, он быстро поскакал по направлению Риссарского караван-сарая.

Аллах велик, это так, но зачем же он, однако, дал капитану Ярхуду пережить свой экипаж, сплошь состоявший из негодяев и погибший при крушении „Гуйдары”!

На другой день, 16 сентября, все поднялись с зарей в прекрасном расположении духа, кроме Бруно, который задавал себе вопрос, сколько еще фунтов он утратит до прибытия в Скутари.

— Моя крошка Амазия,— сказал Керабан, потирая руки,— иди-ка сюда, я поцелую тебя!

— С удовольствием, дядюшка, если только вы позволите мне так звать вас,— сказала девушка.

— Если позволю, милая девочка! Да называй меня хоть папашей! Разве Ахмет не сын мне?

— До такой степени сын,— отозвался Ахмет,— что даже отдает вам приказ, как подобает делать сыну по отношению к отцу.

— Немедленно ехать. Кони готовы, и нам надо к вечеру поспеть в Трабзон.

— И поспеем,— крикнул Керабан,— и поедем дальше завтра, на восходе солнца! Ну, друг Фан-Миттен, видно так вам было на роду написано, что вы рано или поздно увидите Трабзон!

— Да, Трабзон!.. Какое великолепное имя! — ответил голландец.— Трабзон и его холм, на котором десять тысяч” справляли игры и гимнастические состязания под председательством Драконтия, если верить моему путеводителю, который, мне кажется, составлен тщательно. Сказать по правде, друг Керабан, я радуюсь, что увижу Трабзон! {226}

— А ведь у вас останутся глубокие воспоминания об этом путешествии, друг Фан-Миттен!

— Но вообще говоря, вам не на что будет пожаловаться!

— Не кончилось еще!..— шепнул Бруно на ушко своему барину, словно мрачный авгур, приставленный к людям, чтобы напоминать им о бренности всего людского.

Караван выступил из хана в семь часов утра. Погода все улучшалась, небо было прекрасное, лишь покрытое клочками утреннего тумана, который постепенно расходился от солнечных лучей.

В полдень остановились в маленьком местечке Оф, на речке, носившей в древности название Офис, откуда произошли знатные фамилии Греции. Тут позавтракали в скромной гостинице теми запасами, какие еще нашлись в арбе, хотя уже и на исходе.

Впрочем, хозяину гостиницы было не до того, чтобы заниматься с гостями. Нет! У бедного человека жена тяжко хворала, а в тех местах не нашлось ни одного лекаря. Привезти же лекаря из Трабзона было не по карману бедному хозяину постоялого дворика.

Кончилось тем, что Керабан, при содействии Фан-Миттена, почел нужным исполнить должность „хаки-ма”, то есть доктора, и прописал кое-какие простые лекарства, которые можно было достать в Трабзоне.

— Да хранит тебя Аллах, господин! — сказал супруг, смотря на Керабана.— Но, скажи мне, что мне будут стоить эти зелья?

— Двадцать пиастров! — вскричал хозяин.— Да за эту цену я себе новую жену добуду!

И он удалился, продолжая благодарить гостей за добрые советы, которыми решил не пользоваться.

— Вот муж с расчетом! — сказал Керабан.— Вам бы надо жениться в этих местах, Фан-Миттен!

В пять часов вечера остановились обедать в местечке Сюрменё. В шесть — отправились дальше, надеясь доехать до Трабзона засветло. Но вышли задержки; около девяти часов вечера сломалось колесо у арбы. Это было в двух лье от города. Пришлось {227} ночевать в караван-сарае, выстроенном у дороги, хорошо известном всем путешественникам, посещающим эту часть Малой Азии.

ГЛАВА VI

Речь идет о новых лицах, которых Керабан встречает в Риссарском караван-сарае.

Риссарский караван-сарай, как и все сооружения этого рода, вполне приспособлен к надобностям путешественников, останавливающихся в нем прежде, чем въехать в Трабзон. Хозяин его, или сторож, если кому угодно так его называть,— был некий турок, по имени Кидрос. Это была основательная бестия, много хитрее среднего уровня людей его национальности. Он очень успешно вел дела своего заведения. Он умел угодить своим мимолетным гостям, не забывая своих интересов, которые очень тонко понимал. Он всегда был одного мнения с посетителями, даже тогда, когда дело шло о сбавке со счета, который он предварительно, на всякий случай несколько приподнимал так, чтобы при надобности низвести его к такому итогу, который все еще был ему очень выгоден, а между тем делалось это якобы только в угоду посетителям.

Вот как был устроен Риссарский караван-сарай. Он состоял из обширного двора, окруженного четырьмя стенами, с широкими воротами. По бокам ворот стояли две башенки с турецкими флагами, с высоты которых можно было наблюдать за окрестностями, в случае если бы дороги стали небезопасны. В стенах были двери, которые вели в отдельные комнаты, предназначенные для путешественников, останавливающихся на ночь, потому что редко случалось, чтобы они были заняты днем. По сторонам двора росло несколько сикомор, бросавших тень на песчаную почву, которую южное солнце нещадно жгло своими лучами. В середине двора был колодец, отверстие {228} которого было в уровень с землей; для добывания из него воды служил чигирь, черпаки которого выливали воду в полукруглый водоем. Снаружи были устроены стойла под навесами, где для лошадей была предусмотрена площадка и где их кормили. Позади двора — места для привязи мулов и верблюдов, не привыкших к комфорту конюшень, как кони.

В тот вечер караван-сарай, хотя и не был полон, но все же в нем набралось изрядно народу; одни ехали в Трабзон, другие в восточные провинции, в Армению, Персию, Курдистан. Десятка два номеров было занято, и большая часть гостей уже спали в них.

Около десяти часов вечера во дворе прогуливалось всего двое гостей. Они вели очень оживленный разговор, который прерывали временами, чтобы бросить за ворота нетерпеливый взгляд.

Эти два человека были в очень простой одежде, чтобы не привлекать внимания прохожих и путешественников. Это были Саффар и его управляющий Скарпанте.

— Повторяю вам, господин Саффар,— говорил этот последний,— здесь именно и есть Риссарский караван-сарай. Именно здесь и именно сегодня Ярхуд в своем письме назначает нам свидание.

— Собака! — вскричал Саффар.— Что же его нет до сих пор?

— И что за дичь — везти сюда Амазию, вместо того, чтобы отвезти ее прямо в Трабзон?

Саффар и Скарпанте, как видно, не знали еще о крушении „Гуйдары” и его последствиях.

— Письмо, которое мне прислал Ярхуд,— начал снова Скарпанте,— пришло из Атины. В нем ничего не сказано насчет похищенной девушки, а только он просит в нем приехать сегодня вечером в Риссарский караван-сарай..

— А его все еще нет! — воскликнул Саффар, делая два-три шага к воротам.— Напрасно он истощает мое терпение! Я предчувствую, что вышла какая-нибудь катастрофа...

— Почему же, господин Саффар? Погода на море стояла скверная, и очень может быть, что тартана не добралась до Трабзона и, без сомнения, была отброшена к Атинскому порту... {229}

— Да откуда же мы знаем, Скарпанте, что Ярхуду удалось похитить девушку в Одессе?

— Ярхуд не только смелый моряк, господин Саффар,— ответил Скарпанте,— но и ловкий человек!

— А одной ловкости не всегда бывает достаточно! — ответил на это спокойный голос мальтийского капитана, который несколько мгновений уже стоял в воротах караван-сарая.

Саффар и Скарпанте тотчас обернулись, и управляющий крикнул:

— Наконец-то ты явился! — грубо крикнул ему Саффар, направляясь к нему.

— Да, господин Саффар,— ответил почтительно поклонившийся ему капитан,— да, вот я, наконец.

— А дочь банкира Селима? — спросил Саффар.— Тебе разве в Одессе не удалось?

— Дочь банкира Селима была мной похищена,— ответил Ярхуд,— около шести недель тому назад, вскоре после отъезда ее жениха Ахмета, вынужденного своим дядей следовать за ним в объезд вокруг Черного моря. Я немедленно взял курс на Трабзон. Но, при этой погоде эпохи равноденствия, тартана моя была отброшена к востоку и, невзирая на все мои усилия, была выкинута на берег около Атины, а весь мой экипаж погиб.

— А Амазия? — с живостью спросил Саффар, которого гибель „Гуйдары” мало тронула.

— Она спасена,— ответил Ярхуд,— спасена вместе с молодой служанкой, которую я был вынужден похитить в одно время с нею.

— Господин Саффар,— ответил мальтийский капитан,— сама судьба против меня, или, скорее, против вас!

— Да говори же толком! — крикнул Саффар, вся фигура которого была полна угрозы.

— Дочь банкира Селима,— отвечал Ярхуд,— была спасена своим женихом Ахметом, которого какой-то прискорбнейший случай привел к месту крушения.

— Теперь эта девушка едет в Трабзон, под защитой Ахмета, дяди Ахмета и нескольких лиц, которые их сопровождают. А оттуда все они поедут в Скутари, чтобы отпраздновать свадьбу, которая должна совершиться до конца этого месяца.

— Эх ты, зевака! — вскричал Саффар.— Упустил Амазию, вместо того, чтобы самому ее спасти!

— Я бы это и сделал, рискуя собственной жизнью, господин Саффар,— отвечал Ярхуд,— и она в эту минуту уже была бы у вас в доме, в Трабзоне, если бы этот Ахмет не случился там, как раз в ту именно минуту, когда „Гуйдара” шла ко дну.

— Не стоишь ты того, чтобы тебе давать поручения! — ответил Саффар, который был не в силах сдерживать жесточайшего гнева.

— Благоволите меня выслушать, господин Саффар,— сказал Скарпанте.— Если вы несколько успокоились бы, то сами бы поняли, что Ярхуд сделал все, что мог сделать.

— Все — это еще недостаточно,— ответил Саффар,— дело идет об исполнении моих приказаний!

— Что прошло, то стало прошлым, господин Саффар,— сказал Скарпанте.— Рассмотрим настоящее и исследуем, какие шансы оно нам предоставляет. Дочь банкира Селима могла ведь остаться не похищенной из Одессы... Но она похищена! Она могла погибнуть при этом крушении „Гуйдары”,— она осталась жива! Она могла уже стать женой этого Ахмета... она еще не жена его!.. Значит, ничего ведь еще не потеряно!

— Нет!.. Ничего...— подхватил Ярхуд.— После крушения я следовал за ними, я высматривал, я шпионил за Ахметом и его спутниками с самого их отъезда из Атины. Они едут без всякого опасения, без предосторожностей, а ведь дорога им еще предстоит длинная, через всю Анатолию, от Трабзона до берегов Босфора! Ни Амазия, ни ее служанка не знают, куда шла „Гуйдара”! Мало того, никто не знает ни господина Саффара, ни Скарпанте! Так разве нельзя будет заманить этот маленький караван в какую-нибудь западню и...

— Скарпанте,— холодно ответил Саффар,— мне необходима эта девушка! Если судьба встала против {231} меня, я сумею бороться с ней! Пусть никто не смеет сказать, что хоть одно из моих желаний не было исполнено!

— И будет исполнено, господин Саффар! — ответил Скарпанте.— Да! Между Трабзоном и Скутари, среди этих пустынь, можно будет... даже легко... отклонить этот караван в сторону... можно, пожалуй, подсунуть ему проводника, который сумеет его сбить с дороги. А потом напасть на него с отрядом людей, нанятых на ваши деньги!.. Но это будет уже насилие, а ведь, может быть, удастся как-нибудь устроить все хитростью, так лучше же и прибегнуть к хитрости.

— Ты говоришь, Ярхуд,— сказал Скарпанте, обращаясь к мальтийцу,— ты говоришь, что в настоящее время Ахмет и его спутники понемногу приближаются к Трабзону?

— Да, Скарпанте,— отвечал Ярхуд,— и прибавлю, что они, наверное, ночуют сегодня в этом караван-сарае.

— Так вот,— предложил Скарпанте,— нельзя ли здесь что-нибудь такое придумать и устроить, какую-нибудь такую историю, чтобы их задержать... Или разлучить Амазию с ее женихом?..

— Я больше доверия питаю к силе! — жестко и свирепо отозвался Саффар.

— Ну, хорошо, мы ее и употребим, коли хитрость не удастся,— сказал Скарпанте.— Дайте мне только тут оглядеться, сообразить... понаблюдать...

— Тише, Скарпанте,— сказал Ярхуд, схватив управителя за руку,— мы не одни...

В самом деле, на двор вышли два человека. Один был Кидрос, хозяин караван-сарая, а другой — важная особа,— по крайней мере, по его собственным словам,— которую надо представит читателю.

Саффар* Скарпанте и Ярхуд отошли в темный угол двора. Откуда они могли легко все слышать, тем более что названная особа нисколько не стеснялась говорить очень громко и надменно.

Та гористая область Азии, которая включает в себя древнюю Ассирию и древнюю Мидию, в новейшей географии называется Курдистаном. Она разделяется на Курдистан турецкий и персидский, смотря по тому, {232} с чем граничит: с Турцией или с Персией. Турецкий Курдистан образует пашалыки Шехрезур и Моссуль, а также захватывает часть пашалыков Ванского и Багдадского; в ней насчитывают несколько сот тысяч жителей, и среди них этого самого господина Янара, вчера только прибывшего в Риссарский караван-сарай со своей сестрой, высокорожденной Сарабулью.

Господин Янар и его сестра выехали из Моссуля два месяца тому назад и путешествовали ради собственного удовольствия. Они направлялись теперь в Трабзон, где рассчитывали пробыть несколько недель. Высокорожденная Сарабуль — так ее звали в родном пашалыке — в возрасте тридцати—тридцати двух лет, была вдовой уже трех знатных курдских вельмож. Эти разные супруги могли посвятить ее счастью лишь весьма, к несчастью, короткие жизни. Вдова их, женщина еще весьма приятная лицом и фигурой, оказалась в положении дамы, которая охотно предоставила бы четвертому мужу утешить себя в утрате первых трех. Но это было не так легко осуществить, если только имелось налицо хоть некоторое знакомство с ее нравом, хотя она и была и богата, и знатного происхождения. Резкость ее манер и жестокость курдского темперамента были таковы, что способны были привести в робость какого угодно искателя ее руки, если таковой оказался бы. Ее брат Янар, являвшийся ее защитником и покровителем, посоветовал ей путешествие — ибо случай столь великое дело в дороге! И вот поэтому-то оба эти лица, покинувшие свой Курдистан, и очутились на пути в Трабзон.

Господин Янар был мужчина сорока пяти лет, высокого роста, жестоковатого вида, с грозной физиономией, очевидно, один из тех воителей, которые родятся на свет с нахмуренными бровями. Его орлиный нос, глаза, глубоко западавшие в свои впадины, бритая голова и огромные усы больше сближали с армянским, нежели турецким типом. На нем был надет высокий войлочный колпак, обвитый яркой красной шелковой материей, кафтан без рукавов, а поверх него куртка, шитая золотом, широкие шальвары, падавшие до пят, кожаные сапоги, обшитые позументом со сборчатыми голенищами; талия была перетянута шерстяной шалью, за которой ютился целый арсенал оружия — кинжалов, пистолетов, ятаганов. Вид его, {233} вообще, был поистине страшен. Поэтому хозяин Кидрос говорил с ним с особенной почтительностью, с видом человека, которого принудили рассыпаться в любезностях перед дулом пушки, снаряженной для пальбы.

— Точно так, господин Янар,— говорил Кидрос, подчеркивая каждое слово успокоительным жестом,— я вам повторяю, что судья должен сюда приехать сегодня же вечером, а завтра утром на заре он приступит к следствию.

— Кидрос,— ответил Янар,— вы хозяин этого караван-сарая, и да удавит вас Аллах, если вы не приложите руку к тому, чтобы приезжие были здесь в безопасности.

— Ну, а между тем этой ночью какие-то злодеи, воры или кто, залезли... имели наглость залезть в комнату моей сестры, высокорожденной Сарабуль!

И Янар указал на одну из дверей в стене, замыкавшей двор справа.

— Мы не удалимся из этого караван-сарая,— продолжал Янар,— пока они не будут найдены, схвачены, осуждены и повешены.

Была ли в действительности совершена попытка кражи в предшествующую ночь, в этом хозяин Кидрос как будто бы не был вполне убежден. Верно лишь одно, что неутешная вдова, чем-то пробужденная от сна, выбежала из своей комнаты, испуганная, с громкими воплями, призывая своего брата. Весь караван-сарай поднялся на ноги и был взбудоражен, а злоумышленники скрылись, не оставив ни малейшего следа.

Как бы то ни было, Скарпанте, который не проронил ни единого слова из этой беседы, сейчас же задал себе вопрос, нельзя ли из этого происшествия извлечь что-либо полезное?

— Мы курды,— продолжал господин Янар, весь надуваясь, чтобы придать этому слову всю его важность,— мы курды из Моссуля, курды из великолепной столицы Курдистана, и мы никогда не потерпим, чтобы курдам была нанесена какая-либо обида, без справедливого возмездия за нее со стороны правосудия! {234}

— Но, господин, какая же собственно обида? — осмелился сказать Кидрос, на всякий случай, однако же, отступив на несколько шагов из предосторожности.

— Да... господин!.. Без сомнения, злодеи пытались этой ночью проникнуть в комнату вашей высокопочтенной сестрицы, но ведь, в конце концов, они ничего не похитили...

— Ничего...— отвечал Янар,— да, ничего, это верно, но лишь благодаря мужеству моей сестры, ее энергии! Она умеет отлично владеть и пистолетом, и ятаганом.

— Поэтому-то,— продолжал Кидрос,— эти злодеи, кто бы там они ни были, и бежали!

— И хорошо сделали, хозяин Кидрос! Благородная и отважная Сарабуль перебила бы их всех, одного за другим, сколько бы их ни было! Поэтому и нынешней ночью она будет вооружена, как и я сам, и горе тому, кто осмелится приблизиться к ее комнате!

— Но вы сами понимаете, господин Янар,— возразил Кидрос,— что бояться нечего и что эти воры,— если это были воры,— в другой раз уже не посмеют...

— Как, „если это были воры”! — рявкнул Янар громовым голосом.— А кто же они были, эти разбойники?

— Да, может быть, какие-нибудь нахалы... дураки! — проговорил Кидрос, которому хотелось отстоять порядочность своего заведения.— Да, что же тут такого? Какой-нибудь влюбленный, привлеченный, очарованный прелестями благороднейшей Сарабуль...

— Клянусь Магометом! — закричал Янар, хватаясь рукой за свой арсенал.— Хотел бы я на это посмотреть! Играть честью курда! Посягать на честь курдской дамы!.. Если так, то злодею мало тюрьмы, посадки на кол!.. Самая ужасная казнь для него недостаточна, если только дерзкий не обладает общественным положением и богатством, которые дадут ему возможность загладить свою вину!

— Умоляю вас, успокойтесь, господин Янар,— отвечал Кидрос,— и, главное, потерпите! Следствие обнаружит нам того или тех, кто совершил это покушение. Я повторяю вам, что за судьей уже послали. Я сам ездил за ним в Трабзон, и когда рассказал ему {235} все дело, он меня уверил, что у него есть свое особое средство — самое верное средство — обнаружить злодеев, кто бы они ни были!

— Какое же средство? — спросил Янар, слегка ироничным тоном.

— Не знаю,— отвечал Кидрос,— только судья уверяет, что средство это безошибочное.

— Хорошо,— сказал Янар,— завтра увидим. Я ухожу в свою комнату, но я буду бодрствовать... Я буду бодрствовать в полном вооружении!

И сказав это, страшный курд направился в свою комнату, соседнюю с той, которую занимала его сестра. Он остановился на пороге, угрожающе простер руку по направлению двора караван-сарая и ужасающим голосом крикнул:

— Честью курдской дамы не шутят! Затем он скрылся.

— Ну, да ладно! Там увидим, чем все это кончится! Ну, а что касается воров, если только они были, то лучше бы было, чтобы они успели улизнуть!

В то же время Скарпанте тихим голосом переговаривался с Саффаром и Ярхудом.

— Да, благодаря этому делу, можно будет, пожалуй, что-нибудь и попытать!

— Я полагаю, что этого Ахмета можно будет втравить в какую-нибудь скверную историю, которая могла бы его задержать в Трабзоне, а пожалуй и разлучить с невестой!

В эту минуту Кидрос увидел Саффара, Скарпанте и Ярхуда, которых он еще вовсе не видел. Он подошел к ним и любезнейшим тоном произнес:

— Мы поджидаем с минуты на минуту проезжих, которые должны здесь переночевать,— ответил Скарпанте.

В эту минуту снаружи послышался шум, шум от каравана, лошади и мулы которого остановились у ворот.

— Вот это они и есть, надо полагать? — сказал Кидрос. {236}

И он направился вглубь двора, навстречу вновь прибывшим.

„Да, в самом деле, это приезжие, прибыли верхом,— рассуждал он про себя.— Должно быть, богатые, судя по их внешности!.. Надо выйти да предложить им свои услуги”.

Но в одно время с ним к воротам подошел и Скарпанте. Выглянув за ворота, он спросил у мальтийского капитана:

— Эти приезжие, может быть, Ахмет со своими спутниками?

— Это они! — отвечал Ярхуд, быстро отступив, чтобы его не узнали.

— Они? — воскликнул в свою очередь Саффар, подходя к воротам, но не выходя со двора караван-сарая.

— Да!..— отвечал Ярхуд.— Вон Ахмет, а это его невеста, а та —служанка, а это двое слуг...

— Надо быть осторожнее! — сказал Скарпанте, делая Ярхуду знак, чтобы тот спрятался.

— Уже и отсюда слышно голос самого Керабана,— сказал мальтиец.

— Керабана?..— крикнул, мгновенно оживившись, Саффар.

— Что вы, что с вами, господин Саффар? — спросил очень удивленный Скарпанте.— И почему это имя Керабана так вас взволновало?

— Он!.. Это он!..— отвечал Саффар,— Это тот самый проезжий, с которым я уже встретился на кавказской железной дороге... который хотел со мной тягаться, не давал моим лошадям прохода!

— Да... И мне ничего не стоит снова затеять с ним ссору... И устроить так, что его арестуют.

— Э, ведь этим не арестуешь его племянника,— возразил Скарпанте.

— Я сумею освободиться и от племянника так же, как от дядюшки.

— Нет, нет!.. Не надо ссоры!.. Не надо шума!..— настаивал Скарпанте.— Лучше, если этот Керабан не будет и подозревать вашего присутствия здесь! Не надо, чтобы он знал, что Ярхуд похитил для вас дочку {237} банкира Селима!.. Это значило бы всем рисковать, все сгубить!..

— Хорошо,— сказал Саффар,— я уйду и полагаюсь на твою ловкость, Скарпанте. Но, чтобы дело удалось!

— Постараюсь, чтобы удалось, господин Саффар, предоставьте только мне действовать! Вернитесь сегодня же в Трабзон.

— Ты тоже, Ярхуд, сейчас же уходи из караван-сарая. Тебя знают, и не надо, чтобы тебя узнали!

— Оставьте меня, оставьте меня одного!..— вскричал Скарпанте, отталкивая капитана.

— Ну, как же уйти, будучи незамеченным этими людьми.

— Идите сюда! — отвечал Скарпанте, отворяя дверь, проделанную в левой стене двора и выходящую в поле.

Саффар и мальтиец немедленно вышли. „И пора было! — подумал Скарпанте.— А теперь глаза и уши настороже!”

ГЛАВА VII

Трабзонский судья приступает к следствию с помощью остроумного приема.

В самом деле, Керабан и его спутники, оставив арбу и верховых коней в наружных конюшнях, сами вошли в караван-сарай. Кидрос вошел вслед за ними, расточая им свои саламалеки. Он поставил в угол двора свой фонарь, который давал лишь слабый свет.

— Да, господин,— повторял он с поклонами,— войдите, благоволите войти! Это здесь, именно здесь! Это и есть Риссарский караван-сарай!

— И мы всего в двух лье от Трабзона? — спрашивал Керабан. {238}

— Хорошо! Ну, так пусть же присмотрят за нашими лошадьми. Мы выедем завтра, на рассвете.

Затем, обратясь к Ахмету, который подводил Ама-зию к скамье, где она села рядом с Неджеб, он сказал ему добродушным тоном:

— Вот! С тех пор как он нашел эту девочку, он только с ней и возится, и теперь я сам должен заботиться о наших остановках!

— Это естественно, господин Керабан. А иначе к чему же и быть дядюшкой,— сказала Неджеб.

— Не надо за это на меня сердиться,— сказал Ахмет.

— Э! Ни на кого я не сержусь!.. Даже на Фан-Миттена, который, однако же, имел было намерение... Да... Непростительное намерение покинуть меня среди дороги!

— О, не будем больше говорить об этом,— возразил Фан-Миттен,— ни теперь, ни впредь!

— Клянусь Магометом! — воскликнул Керабан.— Почему не говорить? Небольшой спорчик об этом или о чем ином... Это вам немножко пополирует кровь!

— А я думал, дядюшка, что вы решили больше не спорить,— заметил Ахмет.

— Это правда! Ты прав, племянничек, и если меня хоть раз в этом поймают, хотя бы я был сто раз прав!..

— Впрочем,— заметил Фан-Миттен,— я полагаю, что лучше всего будет нам отдохнуть несколько часов.

— Если только здесь можно спать,— проворчал Бруно, в своем вечно дурном расположении духа.

— У вас есть для нас комнаты, где можно ночевать? — спросил Керабан у Кидроса.

— Да, господин,— отвечал Кидрос,— сколько вам понадобится.

— Хорошо, очень хорошо! — воскликнул Керабан.— Завтра будем в Трабзоне, потом дней через десять в Скутари, где чудесно пообедаем. Это тот самый обед, на который я вас пригласил, друг Фан-Миттен!

— Уж это-то вы обязаны для нас устроить, друг Керабан! {239}

— Обед... В Скутари? — прошептал Бруно на ухо своему барину.— Да!.. Если только мы туда когда-нибудь доедем!

— Ну, Бруно, вооружись хоть чуть-чуть мужеством, что за черт, в самом деле! Поддержи хоть честь нашей Голландии!

— Э, я похож на нее, на нашу Голландию! — ответил Бруно, ощупывая себя под своими широкими одеждами.— Как и она, я весь состою из одних ребер^*.

Скарпанте, стоя в стороне, слушал разговор путешественников и улавливал момент, чтобы выступить на сцену, когда это будет ему выгодно.

— Ну, какую же комнату вы дадите этим двум девушкам? — спросил Керабан.

— Вот эту,— отвечал Кидрос, указывая на одну из дверей в левой стене двора.

— Ну, спокойной ночи, крошка Амазия,— сказал Керабан,— и да пошлет Аллах приятный сон!

— И вам также, господин Керабан,— ответила девушка.— До завтра, милый Ахмет!

— До завтра, дорогая Амазия,— отвечал молодой человек, обнимая ее.

— Иду за вами, милая барышня,— отвечала Неджеб.— Только ведь я знаю, о ком мы будем разговаривать еще битый час!

Девушки вошли в комнату, дверь которой Кидрос держал открытой перед ними.

— Ну, а эти молодцы где разместятся? — спросил Керабан, указывая на Бруно и Низиба.

— В комнате снаружи,— отвечал Кидрос— Я им покажу.

И он направился к двери в глубине двора, поманив за собой Низиба и Бруно. Оба „молодца” не заставили себя долго звать, потому что были порядком измучены за день; они раскланялись с господами, пожелали им доброй ночи и ушли.

— Вот именно теперь-то и надо действовать! — сказал себе Скарпанте.

Керабан, Фан-Миттен и Ахмет, ожидая возвращения Кидроса, прохаживались по двору караван-сарая. {240} Дядюшка был в превосходнейшем расположении духа. Все шло по его желанию. Он вернется на берега Босфора в назначенный срок. Он заранее упивался миной оттоманских властей, когда они его увидят. Для Ахмета возвращение в Скутари совпадало со столь желанной свадьбой. А для Фан-Миттена это возвращение было... было возвращение!

— Ну, что же это? Про нас забыли?.. А нам комнаты? — сказал Керабан.

И обернувшись, он увидел Скарпанте, который, не торопясь, подошел к нему.

— Вы изволите спрашивать о комнате, отведенной господину Керабану и его спутникам? — спросил он, поклонившись, с таким видом, как будто он был одним из служителей караван-сарая.

И Скарпанте указал на дверь направо, открывавшуюся в коридор, где была комната, занятая путешествующей дамой, рядом с другой, где „бодрствовал” господин Янар.

— Идем, друзья мои, идем! — проговорил Керабан и распахнул дверь, указанную Скарпанте.

Все трое вступили в коридор, но прежде чем они успели затворить дверь, Создатель, какая поднялась суматоха, какие вопли, какие возгласы! Какой ужасный женский голос выкрикивал эти возгласы тревоги, и какой к нему тотчас же присоединился мужской голос!

Керабан, Фан-Митген и Ахмет ровно ничего не понимали во всей этой кутерьме, и сейчас же выскочили на двор караван-сарая.

Со всех сторон начали отворяться двери. Приезжие выходили из своих комнат. Амазия и Неджеб тоже вышли на крики. Бруно и Низиб вышли слева. Затем, среди этой полутьмы обрисовалась грозная тень Янара. И, наконец, из глубины коридора, в который так неосмотрительно вломились Керабан и его спутники, вылетела на двор женщина.

— Воры!.. Насильники!.. Убийцы! — вопила женщина.

Это была высокоблагородная Сарабуль — дама высокого роста, сильная, со смелой поступью, с огненным взглядом, смуглая, черноволосая, с надменно {241} очерченными губами, за которыми виднелись внушавшие беспокойство зубы,— словом, сам господин Янар, только в женском облике.

Очевидно, путешественница тоже „бодрствовала” в своей комнате в ту минуту, когда нападавшие проникли в ее дверь, так как она ничего еще не сняла из своего дневного костюма. Он состоял из суконного минтана с золотым шитьем на рукавах и талии, яркого шелкового энтари, усеянного желтыми фигурами и опоясанного по талии шалью; за этим поясом не было недостатка ни в пистолете, ни в ятагане; на голове у нее была феска, обернутая яркого цвета платками, а с фески свешивался длинный пюскюль, словно шнур звонка; на ногах были сапоги красной кожи, в которые были запущены низы шаровар, то есть панталон, какие носят восточные женщины.

Некоторые путешественники высказывали мысль, что курдская женщина в этой одежде походит на осу! Пожалуй, что так. Сарабуль своей особой этого сравнения не опровергала; и притом у этой осы, наверное, страшное жало!

— Экая женщина-то! — сказал вполголоса Фан-Миттен.

— Ну, и мужчина тоже! — отозвался Керабан, указывая на Янара.

— А знаете, ведь нам надо быть настороже,— шепнул Ахмет на ухо своему дяде.— Я думаю, что мы и были причиной всего этого гвалта.

— Ну! Никто нас не видел,— ответил Керабан.— Сам Магомет не узнал бы нас.

— Что это, Ахмет? — спросила девушка, подбежав к жениху.

В эту минуту в воротах в глубине двора показался Кидрос и вскричал:

— Да! Вы пожаловали как раз вовремя, господин судья!

И в самом деле, судья, вызванный из Трабзона, только что прибыл в караван-сарай, где должен был ночевать, чтобы наутро начать следствие по жалобе курдской четы. Он остановился в воротах, около него был его секретарь. {242}

— Как,— сказал он,— эти мошенники возобновили покушение вчерашней ночи?

— По-видимому так, господин судья,— ответил Кидрос.

— Запереть ворота караван-сарая,— сказал чиновник важным голосом.— Без моего разрешения запрещается кому бы то ни было выходить отсюда.

Эти приказания были немедленно исполнены, и все проезжие сделались арестантами, которым караван-сарай должен был служить временной тюрьмой.

— А теперь, судья,— сказала Сарабуль,— я требую правосудия против этих злодеев, которые не побоялись вторично напасть на беззащитную женщину...

— Мало того, что на женщину, на курдянку! — добавил Янар с угрожающим жестом.

Скарпанте, конечно, следил за этой сценой, стараясь заметить всякую мелочь.

Судья представлял собою хитрую фигуру с маленькими проницательными глазками, острым носом, сжатым ртом, исчезавшим в дебрях клочковатой бороды. Он старался рассмотреть в лицо всех гостей караван-сарая, но это было не так легко сделать с помощью единственного фонаря, поставленного в углу двора и дававшего очень слабый свет. Быстро покончив этот осмотр, он обратился к благородной путешественнице и спросил ее:

— Вы утверждаете, что прошлой ночью злоумышленники делали попытку забраться в вашу комнату?

— Нет!.. Моя комната темная, двор тоже, и я не могла видеть их лиц.

— Это мы увидим, сестра! — вскричал Янар.— Мы увидим это, и тогда — горе злодеям!

В эту минуту Керабан твердил на ухо Фан-Миттену:

— По счастью,— ответил голландец, не очень {243} спокойный насчет исхода этой истории,— потому что связываться с этими дьяволами-курдами для нас была бы большая неприятность.

А судья все ходил взад-вперед. Казалось, он и сам не знал, с чего начать, к великому неудовольствию жалобщиков.

— Судья,— заговорила Сарабуль, скрещивая руки на груди,— разве правосудие останется безоружным в ваших руках?.. Разве мы не подданные султана, имеющие право на его защиту?.. Женщина, такая как я, стала жертвой покушения, и виновные, которые убежать не могли, останутся ненаказанными?

— А ведь она великолепна, эта курдянка! — очень верно заметил Керабан.

— Великолепна... но ужасна! — отозвался Фан-Миттен.

— Пусть принесут свечи, факелы! — вскричала Сарабуль.— Тогда я посмотрю... я поищу!.. Я, может быть, признаю злодеев, которые осмелились...

— Это бесполезно,— отвечал судья.— Я беру на себя обнаружение виновного или виновных!

Тут судья сделал знак своему секретарю, который ответил жестом повиновения и вышел через заднюю дверь.

Голландец в это время снова наклонился к уху Керабана и шепнул:

— Не знаю, почему, но я все как-то неспокоен за исход этого дела.

— Э, Боже милостивый, вечно вы боитесь! — ответил Керабан.

Все примолкли, ожидая возвращения секретаря и испытывая очень естественное любопытство.

— Как же это, судья,— спросил Янар,— вы уверяете, что среди этой тьмы сумеете распознать?

— Кто, я?.. Нет! — отвечал судья.— Я поручу это дело очень смышленому животному, которое уже не раз очень ловко меня выручало в моих судебных следствиях.

— Да... коза... хитрый и дошлый зверь. Она сумеет обнаружить и указать виновного, если только виновный еще тут. А он должен быть тут, потому что никто {244} не мог выйти из караван-сарая с той минуты, как покушение было совершено.

— Он помешанный, этот судья,— пробормотал Керабан.

В эту минуту секретарь вернулся, ведя на веревочке козу, которую он поставил среди двора.

Это было хорошенькое животное из той породы, в кишечнике которой иногда находят особенный камень, так называемый безоар^*, чрезвычайно ценимый на востоке, как драгоценное лекарство. У козочки было вытянутое рыльце, курчавая бородка, умные глазки, одним словом „смышленая физиономия”, и она казалась вполне отвечающей той роли отгадчицы, к которой ее призывал хозяин. Этих коз встречают целыми стадами по всей Малой Азии, Анатолии, Армении и Персии; они отличаются остротой зрения, слуха, обоняния, а главное — удивительным проворством, подвижностью.

Козочка, проницательность которой судья столь высоко ставил, была среднего роста, имела шерсть, беловатую на животе, груди и шее, но черную на лбу, на подбородке и по хребту. Она грациозно улеглась на песке, двигая своими маленькими рожками и осматривая публику.

— Какая она хорошенькая! — вскричала Неджеб.

— Что же он будет делать, этот судья? — спросила Амазия.

— Должно быть, будет как-нибудь колдовать,— ответил Ахмет,— а все эти темные люди будут в это колдовство верить.

Так думал и Керабан, который без церемонии пожимал плечами, тогда как Фан-Миттен смотрел на все эти приготовления с некоторым беспокойством.

— Как, судья,— сказала высокоблагородная Сара-буль,— вы к этой козе хотите обратиться, чтобы она вам указала виновных?

— Но как, каким способом? — спросил Янар, который в качестве курда с великой готовностю принимал {245} все, что являло в себе какой-нибудь признак суеверия.

— Нет ничего проще,— отвечал судья.— Каждый из присутствующих здесь должен подойти к этой козе и погладить ее по спине. Как только она почует на себе руку виновного, умная козочка сейчас же начнет блеять.

— Это какой-то ярмарочный шарлатан! — проворчал Керабан.

— Но, позвольте, судья,— заметила Сарабуль,— как же может простое животное...

— Почему же нет? — сказал Янар.— И хотя я не могу быть обвинен в этом покушении, я первый подам пример и начну испытание.

Сказав это, Янар подошел к козе, лежавшей неподвижно, и провел по ней рукой от шеи до самого хвоста.

И все постояльцы, собравшиеся во дворе караван-сарая, подражая Янару, начали один за другим гладить животное по спине. Но без сомнения они не были виновны, потому что коза все не издавала изобличающего блеяния.

ГЛАВА VIII

Конец, весьма неожиданный, особенно для друга Фан-Миттена.

Пока шло это испытание, Керабан отвел в сторону своего друга Фан-Миттена и племянника Ахмета. И вот их разговор, при котором этот неисправимый человек, забыв свои добрые намерения насчет того, чтобы больше никогда ни в чем не упрямиться, опять-таки навязал другим свое мнение и свой образ действий.

— Э, друзья мои,— говорил Керабан,— этот колдун, по-моему, просто дурак! {246}

— Потому что, ничто не препятствует виновному или виновным, ну, хоть бы нам, например, только показать вид, что мы гладим эту козу, проведя рукою вдоль спины, но не прикасаясь к ней. Уж он хотя бы, по крайней мере, устроил это при полном освещении, чтобы предупредить всякие уловки! А впотьмах, это дичь!

— Э, дядюшка,— возразил Ахмет,— не все ли равно гладят ей спину или не гладят, ведь вы сами понимаете, что эта коза не будет блеять ни ради правых, ни ради виноватых.

— Да, конечно, это так, Ахмет. Но коли этот глупец судья начал действовать таким манером, то я предпочитаю не быть столь же глупым, как он, и не притронусь к животному! И вас прошу сделать так же!

— Ах, не спорь ты об этом,— перебил Керабан, видимо горячась.

— Фан-Миттен, если вы будете так наивны, что станете тереть спину этой козы, я вам этого никогда не прощу!

— Ну, хорошо, я ничего тереть не буду, чтобы не огорчать вас, Керабан! Правда, оно и все равно, потому что впотьмах нас никто не увидит!

Большая часть гостей уже окончила искус, а коза все еще никого не обвинила.

— Ну, теперь наша очередь, Бруно,— сказал Ни-зиб.

— Боже, до чего эти восточные люди глупы, что полагаются на это животное! — отозвался Бруно.

И они один за другим подошли и погладили спинку козы, которая и на них не заблеяла, как и на проезжих, раньше ее гладивших.

— Но она ничего не говорит, ваша скотина! — вскричала Сарабуль, обращаясь к судье.

— Что же это, шутка, что ли? — подхватил и Янар.— С курдами шутить опасно!

— Терпение! — сказал судья, покачивая головой с видом себе на уме.— Коза не блеяла, значит, виноватый еще не трогал ее.

— Черт возьми, остаемся уже только мы одни! — {247} проворчал Фан-Миттен, которого опять охватило какое-то безотчетное беспокойство.

— Да! Пустите меня сначала! — отвечал Керабан. И, проходя мимо своего друга и племянника, шепнул им:

Потом, протянув руку над козой, он сделал вид, что гладит ее, но на самом деле не прикоснулся ни к единому ее волоску.

И по примеру дяди он едва-едва коснулся рукой спинки козы.

Теперь настала очередь голландца. Фан-Миттену пришлось последним подвергнуться испытанию, предписанному судьей. Он подошел к козе, которая, казалось, внимательно на него смотрела снизу. Но и он, чтобы не огорчать своего друга Керабана, только провел рукой над спиной козы.

Вся публика издала „охи” удивления и „ахи” полного удовольствия.

— Ваша коза глупая скотина и больше ничего! — прорычал Янар громовым голосом.

— Как же она не указала виноватого,— кричала в свою очередь благородная курдянка,— коли виноватый тут, потому что из двора никто не мог уйти!

— Эге? — сказал Керабан.— А ведь судья-то со своей козой свалял дурака. А, Фан-Миттен?

— Да, в самом деле,— ответил Фан-Миттен, теперь уже успокоившийся.

— Бедная козочка,— сказала Неджеб своей госпоже,— не сделают ли с ней чего-нибудь за то, что она ничего не указала?

Между тем все уставились на судью, лукавые глаза которого сверкали в полутьме, как угольки.

— Ну-с, а теперь, господин судья,— сказал Керабан, слегка насмешливым тоном,— теперь, когда ваше следствие закончилось, ничто, я полагаю, не препятствует тому, чтобы все разошлись по своим комнатам.

— Этого не будет! — кричала раздраженная {248} путешественница.— Нет! Этого не должно быть! Преступление было совершено.

— Э, госпожа курдянка,— не без едкости отозвался Керабан,— зачем же не давать добрым людям идти спать, коли им хочется.спать!

— Однако, господин турок, вы позволяете себе такой тон! — крикнул Янар.

— Такой самый тон, какой требуется,— отпарировал Керабан.

Скарпанте, полагая, что подстроенная им штука не удалась, потому что виновные не были признаны, с некоторым чувством надежды взирал на эту ссору, в которой сцепились господин Керабан с господином Янаром. Авось из этого назреет новое осложнение, благоприятное для его планов.

И в самом деле, ссора обострялась. Керабан, разумеется, охотнее дал бы себя арестовать, отдать под суд, нежели уступить последнее слово. Уже Ахмет собирался было вступиться, чтобы поддержать дядю, когда судья вдруг произнес самым спокойным голосом:

— Посторонитесь, и пусть принесут свет. Кидрос, к которому это приказание относилось,

поспешил его исполнить. Спустя минуту, четверо слуг караван-сарая принесли факелы, и двор ярко осветился.

— Поднимите все правую руку! — сказал судья. Все правые руки поднялись по этому приглашению.

Все они были черны на ладонях и на пальцах, все — за исключением рук Керабана, Ахмета и Фан-Миттена.

Судья сейчас же и указал на них на всех трех.

— Мы? — вскричал голландец, ничего не понимая в этом неожиданном открытии.

— Да! Они! — повторил судья.— Боялись ли они или нет, что коза их обличит, не в этом сила! А верно лишь то, что, сознавая свою вину, они вместо того, чтобы погладить спину животного, которая была вымазана сажей, только водили над ней рукой и сами себя выдали!

Поднялся шум, шум в высшей степени лестный {249} для судейского остроумия; Керабан же и его компаньоны, чрезвычайно смущенные, невольно опустили головы.

— Так, значит, это те самые злодеи, которые прошлой ночью осмелились...

— Э! — воскликнул Ахмет.— Прошлой ночью мы были за десять лье от Риссарского караван-сарая!

— А как это доказать? — возразил судья.— Во всяком случае, несколько минут назад это вы пытались проникнуть в комнату этой благородной путешественницы!

— Ну да, мы! — вскричал Керабан, взбешенный тем, что так глупо попался в эту ловушку.— Да! Мы вошли в этот коридор! Но эта была простая ошибка, и даже не наша, а кого-то из служителей караван-сарая!

— Конечно! Нам указали на комнату этой дамы, как на нашу!

„Так-с! — сказал про себя Бруно.— Готовы все трое, и дядюшка, и племянничек, и мой барин с ними за компанию!”

Надо сказать по правде, что при всем своем обычном апломбе господин Керабан на этот раз был совершенно сбит и окончательно пришиблен, когда судья, обратившись к нему, Ахмету и Фан-Миттену, произнес:

И все гости караван-сарая, а с ними хором и его служители, принялись кричать:

При виде оборота, который приняло дело, Скар-панте поздравлял себя с успехом своей уловки. Керабан, Фан-Миттен и Ахмет попадут под замок; значит, одним ударом будет и прервано путешествие, следовательно, отсрочена свадьба, и, что самое важное, Амазия будет разлучена со своим женихом. А если так, то можно начать действовать уже в гораздо более благоприятных условиях и снова предпринять попытку, не удавшуюся мальтийскому капитану.

Ахмет, размышляя о последствиях этого приключения, при мысли о разлуке с Амазией был охвачен {250} неприязненным чувством к дяде. Не он ли в порыве нового упрямства, вверг их в это затруднительное положение? Не он ли им не дал, не он ли положительно запретил гладить эту козу, и все это только ради того, чтобы сыграть шутку с судьей, который, в конце концов, оказался хитрее всех их? Кто виноват, что они попались в эту ловушку, рассчитанную на их простофильство, и что им придется отсиживать в тюрьме, по крайней мере, несколько дней?

Керабан, в свою очередь, глухо волновался, вспоминая, как мало времени ему оставалось, чтобы окончить это путешествие, если только он намерен добраться до Скутари в намеченный срок. Еще, значит, одно упрямство с его стороны, бесполезное и дикое, которое могло обойтись его племяннику в целое состояние!

Что касается Фан-Миттена, то он оглядывался направо, налево, переминаясь с ноги на ногу, не зная, что делать, едва осмеливаясь поднять глаза на Бруно, который, казалось, все твердил ему предостерегающие мрачные предсказания:

— Не предупреждал ли я вас, барин, что рано или поздно с вами случится несчастье!

И он обратился к своему другу Керабану с простым и вполне заслуженным упреком:

— Ну, к чему было не давать нам погладить спину этого безобидного животного?

И в первый раз в своей жизни Керабан не в силах был ничего возразить.

Тем временем крики „В тюрьму!” стали раздаваться все настойчивее, и Скарпанте, само собою разумеется, не стеснялся вопить громче всех.

— Да, в тюрьму этих злодеев! — твердил мстительный Янар, готовый силой содействовать власти, если бы это понадобилось.— Увести их в тюрьму!.. В тюрьму всех троих!..

— Да!., всех троих... если только один из них не возьмет всей вины на себя! — изрекла высокородная Сарабуль, которая не хотела, чтобы двое невинных пострадали за одного виноватого.

— Так и надлежит быть, по справедливости! — согласился судья.— Ну, кто из вас пытался забраться в комнату? {251}

В голове трех обвиненных на минуту воцарилась нерешительность, но продолжалась недолго.

Керабан попросил позволения у судьи потолковать одну минуту со своими товарищами, и это ему было позволено. Он отвел Ахмета и Фан-Миттена в сторону и тем, свойственным ему тоном, который не допускал возражения, сказал им:

— Друзья мои, нам, в самом деле, остается только одно: надо, чтобы один из нас принял все это на себя, потому что ничего особо важного тут нет!

Голландец, предчувствуя нечто недоброе, насторожил уши.

— Да,— продолжал Керабан,— и в выборе нечего сомневаться. Присутствие Ахмета в Скутари в самом непродолжительном времени необходимо — предстоит его свадьба.

— Мне также, это вполне естественно, потому что я должен выступить, как опекун!

— Итак, друг Фан-Миттен,— продолжал Керабан,— я полагаю, что тут с вашей стороны не может быть возражений! Вам надо пожертвовать собой!

— Вы должны взять вину на себя!.. Чем вы рискуете?.. Несколькими днями тюремного заключения?.. Безделица!.. Да мы вас живо выручим!

— Но...— начал было Фан-Миттен, которому стало казаться, что его особой распоряжаются даже очень бесцеремонно.

— Дорогой господин Фан-Миттен, так надо! — убеждал его Ахмет.— Во имя Амазии, умоляю вас!.. Неужели вы захотите сгубить все ее будущее, так как если вовремя не попасть в Скутари...

— О, господин Фан-Миттен! — промолвила подошедшая к ним и слышавшая разговор девушка.

— Как!.. Вы хотели бы?..— вновь начал Фан-Миттен.

„Гм!..— подумал Бруно, хорошо понимавший, что происходило.— Это они хотят втравить барина еще в одну новую глупость!”

— Ну... решайтесь же на доброе дело! — сказал Керабан, стискивая ему руку до боли. {252}

А крики „В тюрьму!”, „В тюрьму!”, становились все громче да громче.

Несчастный голландец не знал, что делать, кого слушать. Он головой делал знак, что „да”, а потом, что — „нет”.

По знаку судьи люди караван-сарая подошли, чтобы схватить всех трех виновных.

— Стойте! — крикнул Фан-Миттен, голосом, в котором отсутствовала вся убедительность.— Стойте!.. Я думаю, что это я...

— Отлично! — пробормотал Бруно.— Готово! „Сорвалось!” — подумал Скарпанте, будучи не в состоянии удержать движения величайшей досады.

— Добрый господин Фан-Миттен,— шепнула на ухо достойному человеку девушка.

А что делала в это время высокорожденная Са-рабуль? Эта смышленая женщина не без интереса всматривалась в того, кто имел отвагу напасть на нее.

— Итак,— вопросил Янар,— это вы осмелились проникнуть в комнату этой благородной дамы?..

— Вор!.. Я?.. Негоциант! Я, голландец?.. Из Роттердама! О, нет!..— крикнул Фан-Миттен, который перед таким обвинением не мог сдержать естественного вопля протеста.

— Если так,— сказала Сарабуль,— то... значит, вы посягали на мою честь, вы хотели меня опозорить?

— Честь курдской дамы! — взревел Янар, хватаясь за ятаган.

— А он, ничего, недурен, этот голландец,— слегка кокетничая, заявила благородная путешественница.

— Всей вашей крови будет мало, чтобы покрыть такое бесчестье! — продолжал Янар.

— И если вы откажетесь загладить свой проступок...

— Вы должны жениться на сестре, а иначе... {253}

„Великий Аллах! — подумал Керабан.— Новое осложнение!”

— Жениться?.. Мне!., жениться!..— повторял Фан-Миттен, воздевая руки к небу.

— Отказываюсь?.. Отказываюсь?..— повторял охваченный ужасом Фан-Миттен.— Но, я уже...

Фан-Миттен не успел кончить своей фразы. Керабан схватил его за руку.

— Ни слова больше!..— сказал он ему.— Соглашайтесь!.. Так надо!..

— Согласиться!.. Мне, женатому?.. Мне быть двоеженцем! — возражал он.

— В Турции двоеженство, троеженство, четверо-женство совершенно дозволено!.. Говорите же „да”, соглашайтесь!

— Женитесь, Фан-Миттен, женитесь!.. Таким образом вы ни одного часа не будете в тюрьме! Мы продолжим путешествие все вместе! А потом, как приедем в Скутари, вы зададите тягу и — прощайте новая мадам Фан-Миттен.

— На этот раз, друг Керабан, вы требуете от меня невозможного! — ответил голландец.

В эту минуту Янар, схватив Фан-Миттена за правую руку, говорил ему:

— Так надо! — повторила Сарабуль, которая в свою очередь подошла и схватила его за левую руку.

— Коли так надо...— ответил Фан-Миттен, которого наконец уже и ноги не держали.

— Как, барин, вы хотите и в этом уступить? — сказал, подходя, Бруно.

— А как же иначе-то сделать, Бруно! — пробормотал Фан-Миттен таким слабым голосом, что его едва было слышно.

— Ну, стойте же прямо! — вскричал Янар, подбодряя своего будущего шурина.

— И твердо! — подхватила Сарабуль, тоже подбодряя будущего супруга.

Фан-Миттен живо выпрямился под этими подстегиваниями. {254} Но голова его бессильно моталась, словно ее наполовину отвинтили от плеч.

— Курдянка!..— бормотал он.— Я... гражданин Роттердама... жениться на курдянке!..

— Не бойтесь ничего!.. Эта свадьба для потехи!..— шепнул ему на ухо Керабан.

— Никогда не следует делать потехи из таких вещей! — ответил Фан-Миттен таким комически-жалобным голосом, что его спутники насилу удержались от взрыва хохота.

Неджеб, указывая своей госпоже на сияющую физиономию путешественницы, тихонько сказала:

— Я не ошибусь, если скажу, что это вдова, которая только и делала, что искала нового мужа.

— Нет, уж я бы лучше отсидел восемь месяцев в тюрьме,— сказал Бруно, качая головой,— это легче, чем восемь дней такого брака!

Тем временем Янар обратился к публике и громким голосом проговорил:

— Завтра в Трабзоне мы отпразднуем с великим торжеством обручение господина Фан-Миттена с высокорожденной Сарабуль!

При этом слове „обручение” Керабан, его спутники, и особенно Фан-Миттен, подумали про себя, что приключение то, пожалуй, еще не так тяжко, как можно было опасаться.

Но тут надо заметить, что по обычаям Курдистана брак становится действительным, нерасторжимым уже после обручения. Эту церемонию можно сравнить с гражданским браком некоторых европейских народов, а ту церемонию, которая за нею следует, с церковным благословением, венчанием, которым бракосочетание завершается. В Курдистане после обручения муж еще остается женихом, но он уже неразрывно сочетай с той, которую избрал, или, как было в данном случае, с той, которая его избрала.

Все это и было надлежащим образом тут же разъяснено Фан-Миттену Янаром, закончившим свое объяснение словами:

— И мужем в Моссуле! — добавила с нежностью курдянка.

Ворота караван-сарая снова открыли, и Скарпанте, {255} проходя в них, произносил слова, полные угрозы в будущем:

— Хитрость не удалась!.. Пустим в ход силу! Потом он исчез, будучи не замеченным ни Керабаном, ни кем другим из его компании.

— Бедный Фан-Миттен! — повторял Ахмет, взглядывая на совершенно расстроенную фигуру голландца.

— Ладно! — ответил Керабан.— Смех и больше ничего! Какое там обручение! Через десять дней о нем и разговора не будет! Это и в счет не идет!

— Все это так, дядюшка, но все же, согласитесь, что, быть десять дней женихом такой пылкой курдянки — это в счет идет!

Через пять минут двор Риссарского караван-сарая опустел. Гости его разбрелись по своим комнатам, чтобы завалиться спать. Но свирепый шурин не спускал глаз с Фан-Миттена. Наконец, на театре этой трагикомедии, развязка которой только что обрушилась на шею злополучного голландца, настала тишина.

ГЛАВА IX

Фан-Миттен, обручившись с высокородной Сарабулъ, имел честь стать шурином господина Янара.

Трабзон, город который основан в 4790 году от сотворения мира, который обязан своим основанием жителям милетской колонии, который был завоеван Митридатом, который подпал под власть Помпея, который был под владычеством персов и скифов, который был христианским при Константине Великом, и сделался снова языческим, и был таким до XVI века, который был освобожден Велизарием, и обогащен Юстинианом, который принадлежал Комненам, потомком которых считал себя Наполеон I, затем султану Магомету II около середины XV века, в эпоху, когда кончается Трабзонская империя, просуществовавшая двести пятьдесят шесть лет,— такой город, надо {256} это признать, имеет некоторое право на то, чтобы играть роль во всемирной истории. Нет ничего удивительного, что во всю первую половину этого путешествия Фан-Миттен услаждался мыслью, что он посетит этот знаменитый город, который был избран авторами рыцарских романов сценой для описанных в них изумительных приключений.

Но это ликование шло тогда, когда Фан-Миттен был свободен от всяких забот. Ему оставалось тогда только следовать за своим другом Керабаном по пути, опоясывающему античный Понт Эвксинский. А теперь, став женихом,— хотя и временным, на несколько дней, но все же женихом этой благородной курдянки, которая держала его на привязи,— он уже был не в состоянии смаковать историческое великолепие Трабзона.

В девять часов утра 17 сентября, через два часа по выезде из Риссарского караван-сарая, Керабан и его спутники, Янар, его сестра и их служители совершили торжественный въезд в столицу современного пашалыка, построенную среди альпийской поляны, с долинами, горами, капризными потоками — пейзажа, напоминающего некоторые виды центральной Европы. Можно бы подумать, что уголок Швейцарии или Тироля был перенесен сюда, на эту часть Черноморского побережья.

Трабзон, расположенный в трехстах двадцати пяти километрах от столицы Армении, Эрзерума, в настоящее время связан прямым сообщением с Персией посредством дороги, которую турецкое правительство провело через Гюмюш-Хан, Байбург и Эрзерум, что отчасти вернуло ему его древнее торговое значение.

Трабзон делится на два города, расположенных амфитеатром по скату холма. Один город —турецкий, опоясанный стеной с большими башнями, в прежнее время защищавшийся старым замком со стороны моря, вмещает в себе не меньше сорока мечетей, минареты которых высятся над чарующего вида купами апельсиновых, оливковых и других деревьев. Другой город — христианский, более торговый, где находится большой базар, богато снабженный коврами, материями, драгоценностями, оружием, древними монетами, драгоценными камнями и прочим. Порт {257} обслуживается еженедельными рейсами пароходов, которые поддерживают прямое сообщение Трабзона с главными пунктами Черноморского берега.

В этом городе прозябает население в сорок тысяч турок, персов, христиан армянского и латинского исповеданий, православных греков, курдов и европейцев. Но в тот день население города более чем упятерилось стечением правоверных со всех концов Малой Азии на великолепные праздники в честь Магомета.

Маленький караван не без труда отыскал для себя приличное помещение на те двадцать четыре часа, которые должен был провести в Трабзоне, потому что Керабан твердо решил на другой же день ехать дальше в Скутари.

В самом деле, нельзя было терять ни одного дня, если только было желательно прибыть туда до конца месяца.

Керабан и его свита смогли найти себе помещение во франко-итальянской гостинице, среди настоящего квартала караван-сараев, ханов, гостиниц, уже переполненных приезжими, в самой бойкой торговой части города, близ площади Гяур-Майдан. Но гостиница была достаточно благоустроенная, чтобы провести в ней с удобством день и предаться ночью покою и отдыху, в котором они так нуждались. У Ахматова дядюшки не нашлось ни малейшего предлога, чтобы разгневаться на хозяина гостиницы.

Но, в то время как Керабан со своими путниками, доехав до этого пункта своего пути, мечтали, что они покончили, если не с трудностями пути, то, по крайней мере, со всякого рода опасностями, в турецком городе, где жил их смертельный враг, против них замышлялся заговор.

Управляющий Саффара, Скарпанте, удалившись из Риссарского караван-сарая, направился в Трабзон и прибыл туда за час до Керабана. Он направился прямо во дворец Саффара, построенный на первых уступах горы Бостепэ, скат которой полого спускается к морю.

Здесь его ожидали Саффар и капитан Ярхуд. Скарпанте прежде всего рассказал им обо всем, что произошло в ту ночь, как Керабан и Ахмет были преданностью Фан-Миттена спасены от тюрьмы, которая оставила бы Амазию без защиты. В этом совещании {258} трех людей, связанных единым интересом, были приняты решения, которые прямо угрожали путешественникам на этом пространстве двухсот двадцати пяти лье между Скутари и Трабзоном. В чем эти решения состояли — покажет будущее, но исполнение их началось в тот же день. В самом деле, Саффар и Ярхуд, нимало не заботясь о предстоящих празднествах, уехали из Трабзона и направились на запад по Анатолийской дороге, ведущей к устью Босфора.

Скарпанте остался в городе. Он не был известен ни Керабану, ни Ахмету, ни девушкам и, значит, мог действовать свободно.

В предстоявшей драме, где сила должна была заступить место хитрости, ему предстояло играть важную роль.

Скарпанте мог безбоязненно смешаться с толпой и гулять по площади Гяур-Майдан. Он не мог быть узнан Керабаном и его племянником только потому, что обратился к ним с парой слов в Риссарском караван-сарае, притом в полутьме. Значит, он мог безопасно за ними шпионить шаг за шагом.

Он видел Ахмета, как тот, вскоре после прибытия в Трабзон, направился в гавань сквозь узкие и неряшливые улицы, которые ведут к нему. Тут, у берега, стояли сандалы, каботажные барки, магоны, вообще всякие мелкие суда, которые выгружали свою кладь и стояли порожняком; крупные же коммерческие суда, по причине мелководья, держались дальше в море.

Один хаммаль указал Ахмету телеграфную контору и Скарпанте мог узнать, что жених Амазии отправил довольно длинную депешу по адресу банкира Селима в Одессу.

„Э,— подумал он,— вот телеграмма, которая никогда не дойдет по адресу, потому что тот, кому она послана, был смертельно ранен пулей, пущенной в него Ярхудом. Значит, тут нам не о чем беспокоиться”»

И в самом деле, об этом Скарпанте не беспокоился.

Потом Ахмет вернулся в гостиницу на площади Гяур-Майдан. Он нашел Амазию в обществе Неджеб: девушка ждала его с нетерпением; она теперь была спокойна: через несколько часов в доме Селима будут знать, что с ней творится, и успокоятся на ее счет. {259}

— Письмо шло бы до Одессы слишком долго, притом я все опасаюсь...

— Вы опасаетесь, мой дорогой Ахмет?.. Что вы хотите сказать? — спросила Амазия с некоторым удивлением.

— Ничего, дорогая моя, ничего!..— ответил Ахмет.— Я только хотел напомнить вашему отцу, чтобы он постарался быть в Скутари аккурат к нашему приезду и даже раньше, чтобы успеть сделать все, что надо, и не задержать ничем нашей свадьбы.

На самом же деле Ахмет, все еще опасаясь новых попыток похищения, в том случае, если бы сообщники Ярхуда узнали о том, что произошло после крушения „Гуйдары”, указывал банкиру Селиму на то, что, быть может, еще не вся опасность устранена. Но не желая, чтобы Амазия беспокоилась в течение остального пути, он остерегся сообщать ей, в чем состояли его опасения, притом же опасения туманные, в сущности основанные только на предчувствиях.

Амазия поблагодарила Ахмета, узнав об отправленной ее отцу телеграмме, рискуя навлечь на себя анафемы дяди Керабана за то, что осмелился прибегнуть к телеграфу.

Фан-Миттен сделался, немножко вопреки своему желанию, счастливым женихом благородной Сарабуль и довольно жалкого вида шурином в представлении Янара.

Как мог бы он этому воспротивиться? С одной стороны, Керабан твердил ему, что надо принести жертву до конца, иначе судья отправит их в тюрьму всех троих, что вконец испортило бы результат этого странствия; что этот брак, имевший законную силу в Турции, где многоженство принято, не будет иметь ровно никакого значения в Голландии, где Фан-Миттен уже имел жену; и что, следовательно, он, по своему доброму желанию, мог быть либо одноженцем у себя на родине, либо двоеженцем в царстве падишаха. Но только выбор Фан-Миттена уже был решен: он не хотел быть никаким „женцем” — ни одно-, ни много-, — нигде.

Но, с другой стороны, были братец с сестрицей, оба ке такие люди, чтобы выпускать из рук добычу. {260} Благоразумие предписывало удовлетворить их и держать в приятном заблуждении до берегов Босфора, за пределами которого их якобы права шурина и супруги и кончатся.

Поэтому Фан-Миттен не противился и отдал себя на волю событий.

По счастью, Керабану удалось добиться согласия на то, чтобы, прежде чем отправиться в Моссуль и там завершить бракосочетание, Янар и его сестра поехали бы с ними в Скутари, там почтили своим присутствием свадьбу Ахмета с Амазией, и чтобы затем курдская невеста со своим голландским нареченным уехали восвояси не раньше, чем через два-три дня после свадьбы.

Надо еще отметить, что Бруно, хотя и сердился, и считал, что барин его лишь пожал то, что вполне заслужил за свою неимоверную слабохарактерность, тем не менее жалел его, когда он попал в руки этой грозной дамы. Но надо тоже признать, что его пробрал неистовый хохот, хохот, который едва могли сдержать Керабан, Ахмет и две девушки, когда он увидел Фан-Миттена в костюме этой необычайной страны, при совершении церемонии его обручения.

— Как! Это вы, Фан-Миттен! — вскричал Керабан.— Это вы в таком восточном костюме?

— Э, а ведь это вам идет, и я уверен, что когда привыкнете, то сами будете считать такой костюм удобнее вашей узкой европейской одежды!

— Слушайте, Фан-Миттен, бросьте вы этот печальный вид! Заставьте себя думать, что сегодня маскарад и что вы костюмировались женихом для маскарадной свадьбы!

— Меня беспокоит собственно не переодевание,— отвечал Фан-Миттен.

— Ба! Свадьба временная, Фан-Миттен,— отвечал Керабан.— И мадам Сарабуль дорого поплатится за свою фантазию слишком легко утешающейся вдовы! Да, вот когда вы ей объявите, что обручение вас ни {261} к чему не обязывает, потому что вы уже женаты, когда, словом, вы ее отпустите на все четыре стороны по всей форме, вот тут я желал бы присутствовать! Да и в самом деле, нельзя же женить на себе людей против их воли! И того довольно, что их женят по доброму согласию!

После всех этих уговоров добрый голландец принял предложение.

Конечно, лучше всего было принимать всю историю с ее комической стороны, потому что она доставляла достаточно поводов для смеха, и решиться на нее, потому что она охраняла интересы всех.

Правда, в этот день Фан-Миттену почти некогда было и сосредоточиться в себе. Янар и его сестра не любили проволочек. Попался — так на виселицу, а она как раз и готова была, эта виселица бракосочетания, на которую они собирались вздернуть это флегматичное детище Голландии.

Не надо, однако, думать, что по случаю спешки были опущены или оставлены без внимания какие бы то ни было формальности, обычно соблюдаемые в этих случаях в Курдистане. Нет. Шурин за всем этим наблюдал с особой заботливостью, и в большом городе, конечно, не могло быть нехватки ни в чем, что могло придать свадьбе особую торжественность.

Среди населения Трабзона есть некоторое число курдов. Среди них Янар и Сарабуль могли отыскать каких-нибудь моссульских знакомых. Конечно, эти знатные люди сочтут обязанностью присутствовать на свадьбе благородной землячки, в четвертый раз нашедшей случай посвятить себя счастью своего супруга. Со стороны невесты набралась целая куча гостей, приглашенных на церемонию, со стороны же жениха приглашенными гостями являлись Керабан и Ахмет. Надо еще сказать, что Фан-Миттена сторожили неусыпно, и с тех пор, как он напялил на себя традиционный костюм Моссуля и Шехрезура, он уже не мог перемолвиться со своими друзьями ни единым словом.

Один только раз Бруно удалось проскользнуть к нему и повторить ему устрашающим тоном.

— Берегитесь, барин, берегитесь! Вы ставите в этой игре слишком крупную ставку!

— А что же мне делать, Бруно,— ответил Фан-Миттен {262} тоном человека, покорного судьбе.— Если это и глупость с моей стороны, то она выручает моих друзей, и ее последствия не могут быть тяжки!

— Гм! — пробормотал Бруно, качая головой.— Жениться, жениться и...

Но тут голландца позвали, и осталось навеки неизвестным, каким манером верный слуга закончил бы эту свою пророчески угрожающую фразу.

Ровно в полдень Янар и другие курды с важными минами пришли за женихом, которого уже не должны были покидать до конца церемонии.

И тогда-то совершилась завязка узла обручения со всею подобающей торжественностью. Во время этой церемонии нельзя было ничего сказать даже про поведение обоих сочетающихся, потому что Фан-Миттен не выказывал того беспокойства, которое им владело, а благородная Сарабуль явно гордилась тем, что мужчина севера Европы сочетался с женщиной севера Азии! И в самом деле, сколько было блеска в этом союзе Голландии с Курдистаном!

Невеста в своем брачном костюме была великолепна. Очевидно, она возила с собой этот костюм, на всякий случай,— предусмотрительность, на этот раз вполне оправдавшаяся. Нельзя было представить ничего роскошнее ее митана из золототканого сукна, рукава и корсаж которого были сплошь покрыты вышивкой и филигранными позументами! Ничего богаче этой шали, охватывавшей ее талию, этого энтари с полосами, чередовавшимися с цветочками и покрытого тысячами складочек брусской кисеи, так называемой чембер. Как величественны были ее шаровары из салоникского газа, низы которых скрывались в роскошных сапожках из шитого жемчугом сафьяна! А феска, обвитая иемини ярких цветов, из-под которой до пояса свешивался длинный пускуль, украшенный кружевами из уайя! А украшения: навеска из золотых монет, покрывавшая весь лоб до самых бровей; и сережки с маленькими бриллиантовыми розетками, от которых спускались цепочки, держащие полумесяц; и застежки на поясе из золоченого серебра, и булавки филигранной работы с лазоревой эмалью, изображавшие индийскую пальму; и ожерелья радужные в два ряда, эти так называемые герданлыки, составленные из агатов, отделанных в виде грифов, с {263} награвированными на них именами имамов! Нет, никогда еще по улицам Трабзона не шествовала такая прекрасная невеста; и надо было по-настоящему при этом случае покрыть улицы пурпуровыми коврами, как они были некогда убраны при рождении Константина Порфирородного.

Но если благородная Сарабуль была прекрасна, то господин Фан-Миттен был великолепен, и его друг Керабан щедро расточал ему комплименты, которые не могли быть ироничными со стороны старовера, оставшегося верным восточному костюму.

Надо сознаться, что этот костюм придавал Фан-Миттену воинственный и гордый вид; физиономия от него выигрывала, становилась отчасти грозной и несколько даже не соответствующей его темпераменту роттердамского негоцианта! Да и как иначе мог бы он смотреться в своем легком платье из кисеи на подкладке из хлопчатобумажной ткани; в широких шароварах из красного сатина, заправленных в кожаные сапоги со шпорами, сверкавшие на бесчисленных складках голенищ золотыми блестками; в открытом кафтане, рукава которого свешивались до пола; в феске, украшенной иемини и пускулем, неимоверные размеры которого свидетельствовали о том высоком ранге, который будет в скором времени занят в Курдистане супругом благородной Сарабуль.

Большой Трабзонский базар снабдил Фан-Миттена всеми этими костюмными статьями, и будь все это заказано и сооружено по мерке, Фан-Миттен едва ли оказался бы одет изящнее. Тот же рынок доставил и предметы вооружения, целый арсенал которых жених носил у себя за поясом, состоявшим из расшитой позументом шали,— кинжалы из дамасской стали, с рукоятками из зеленой яшмы, с обоюдоострым клинком; пистолеты с серебряным ложем, гравированным наподобие ожерелья, надеваемого на идолов; сабля с коротким клинком, с острием наподобие пилы и с черной рукояткой, украшенной серебряной чеканкой и круглой головкой; и, наконец, стальная секира или алебарда, с выпуклыми гравированными и вызолоченными украшениями, с волнообразным острием наподобие древних серпов.

О, Курдистан смело мог объявлять Турции войну! Таких воинов армии падишаха не одолеть! Бедный {264} Фан-Миттен, думал ли, гадал ли ты, что будешь в один прекрасный день в таком облачении! По счастью, как не переставал твердить Керабан, а за ним его племянник Ахмет, а за Ахметом, Амазия и Неджеб, словом, все, исключая Бруно:

При церемонии обручения все обошлось приличнейшим манером, разве только что жених показался несколько холодноватым и грозному шурину, и его менее грозной сестрице.

В Трабзоне не было недостатка в судьях, исполняющих обязанности правительственных чиновников, которые поспорили бы за честь записать в книге такой свадебный контракт, тем более что это дело не бездоходное. Но дело уже было возложено на того, чья мудрость уже была подвергнута испытанию в деле Риссар-ского караван-сарая. Он же должен был и приветствовать новообрученных в приличных случаю словах.

Потом, после подписания контракта, обручившиеся и их свита, среди громадного стечения народа, отправились в часть города, обнесенную стеной, в мечеть, прежде бывшую византийским храмом, стены которой изукрашены любопытной мозаикой. Здесь прозвучали курдские песнопения, которые выразительнее, мелодичнее, вообще художественнее армянских и турецких. К пению присоединились несколько музыкальных инструментов, звучность которых сводится к простому металлическому звону; их покрывали острые ноты двух-трех флейточек; музыка эта своими причудливыми аккордами изрядно освежала звуки певческого хора. Потом имам произнес простую молитву, и Фан-Миттен стал наконец женихом, настоящим женихом благородной Сарабуль, как это многократно и не без некоторой задней мысли повторил Керабан, принося ей свои поздравления.

Впоследствии бракосочетание еще должно было завершиться в Курдистане, где новые торжества будут продолжаться несколько недель. Там уже Фан-Мит-тену придется применяться или, по крайней мере, стараться примениться к курдским обычаям. Там, когда новобрачная появляется перед домом мужа, он выходит ей навстречу, берет ее на руки, сажает себе на плечо и так несет ее в ту комнату, которая ей будет принадлежать. Этим обычаем как бы щадится {265} стыдливость невесты, которая входит в чужой дом не по своей воле, а вовлекается туда как бы силой. И когда настанет эта блаженная минута, Фан-Миттен должен будет постараться, чтобы как-нибудь не посрамить местного обычая. Но, по счастью, это было еще далеко впереди.

На этот раз обручальный пир как раз совпал и был пополнен торжеством, какое происходит в ночь праздника вознесения пророка Эйлет-уль-михради, обычно бывающего 29 числа месяца Реджеба. На этот раз в силу особого стечения обстоятельств, именно из-за политико-религиозной конкуренции, праздник был назначен главным имамом пашалыка как раз на тот день.

В этот вечер в обширнейшем из городских зданий, роскошно убранном для этого торжества, тысячи верных столпились на церемонии, ради которой собрались со всех концов мусульманской Азии в Трабзон.

Благородная Сарабуль не желала упускать этого случая, чтобы представить публике своего жениха. А что касается Керабана, его племянника, двух девушек и слуг,— то они могли разве придумать лучшее, чтобы провести несколько часов вечера, как присутствовать при этом чудном зрелище?

Оно было, в самом деле, чудное, да и каким иным оно могло быть в этой восточной стране, где все грезы этого мира превращаются в действительность в другом мире? Что представлял собой праздник в честь пророка, это легче изобразить кистью, пуская в дело все тона палитры, нежели описать пером, даже заимствуя образы и периоды у лучших поэтов мира.

Турецкая пословица гласит: „Богатство в Индии, ум в Европе, пышность у оттоманов”.

И в самом деле, праздник происходил в роскошнейшей обстановке. Самые грациозные девушки Малой Азии приняли участие в поэтической мистерии, услаждая взоры зрителей своими танцами и чарами своей красоты. Эта феерия основывается на легенде, скопированной с христианской, и гласит, что до самой смерти пророка, в десятом году Геджиры, то есть в 632 году нового летосчисления, рай был закрыт для всех правоверных, которые, ожидая пришествия пророка, покоились на волнах пространства. Но в этот {266} день он появился на своем коне Эль-Барак, коне-грифе, который его ожидал у врат иерусалимского храма. После того его чудесная гробница поднялась с земли, вознеслась сквозь небеса и осталась висеть между зенитом и надиром, среди великолепия мусульманского рая. И тогда все праведники пробудились, чтобы воздать хвалу пророку. Вечное блаженство, обещанное праведным, наконец настало, и Магомет вознесся в ослепительном апофеозе, во время которого светила арабского неба в виде бесчисленных гурий, носились кругом лучезарного чела Аллаха.

Одним словом, этот праздник был как бы осуществление мечты поэта, лучше других чувствовавшего поэзию восточных стран, когда он говорил по поводу возбужденных экстазом лиц дервишей, совершающих свой круговой танец:

„Что видели они в этих убаюкивавших их видениях? Леса изумрудов с плодами рубинов, горы амбры и мирры, киоски алмазов и шатры жемчуга Магометова рая!”

ГЛАВА X

Герои этой истории не теряют ни дня, ни часа.

На другой день, 18 сентября, в ту минуту, когда солнце начало золотить своими первыми лучами самые высокие минареты города, маленький караван выезжал из ворот города и посылал последнее прости поэтическому Трабзону.

Этот караван, направлявшийся на берега Босфора, следовал по дорогам побережья по указаниям проводника, услуги которого были охотно приняты Керабаном.

Проводник этот, в самом деле, должен был превосходно знать северную часть Анатолии; это был {267} один из тех номадов, которые известны там под именем капщиков, искателей капа.

Так называют особых специалистов-дровосеков, чье ремесло состоит в том, что они ходят по лесам этой части Анатолии и Малой Азии, где в изобилии растет грецкий орешник. На этом дереве и появляются особые наросты или наплывы, замечательно плотные, твердые; этим они и ценятся как материал для выделки тонких столярных изделий.

Этот искатель капа, узнав, что путешественники собираются ехать из Трабзона в Скутари, явился к ним накануне и предложил свои услуги. Он показался человеком смышленым, отлично знающим дороги, во всех их перекрестках и разветвлениях. Керабан задавал ему разные вопросы, он дал на них чрезвычайно точные и обстоятельные ответы и был нанят за хорошую цену, которая должна была удвоиться, если караван доберется до высот Босфора раньше, чем через двенадцать дней; это был последний срок для бракосочетания Амазии и Ахмета.

Ахмет тоже опросил проводника. В его холодном лице, в его сдержанности, правда, было что-то такое, что не располагает к подобным людям, однако Ахмет не нашел в нем ничего такого, из-за чего следовало бы не доверять ему.

С другой стороны, человек, знающий эту местность, потому что всю жизнь по ней странствовал, был чрезвычайно полезен, особенно в таком путешествии, которое должно было преследовать прежде всего скорость передвижения.

Итак, капщик стал проводником Керабана и его спутников. Ему было вверено направление движения. Он будет указывать места остановок, устраивать становища, будет наблюдать за общей безопасностью, и, когда ему было обещано удвоение платы за своевременное прибытие в Скутари, он сказал:

— Господин Керабан может быть уверен в моем старании, и так как он мне предлагает двойную плату за мою службу, то я обязуюсь ничего с него не требовать, если до истечения двенадцати дней он не доедет до своей дачи в Скутари.

— Клянусь Магометом, вот человек, который мне приходится по вкусу! — сказал Керабан, когда рассказал об этом племяннику. {268}

— Да,— ответил Ахмет,— но, какой бы он ни был хороший проводник, не станем забывать, что не следует пускаться на авось по этим анатолийским дорогам.

— Дядя Керабан, я не могу считать нас в полной безопасности, пока мы не будем в Скутари...

— И пока ты не будешь женат! Ну, ладно! — ответил Керабан, стискивая руку Ахмета.— Обещаю тебе, что через двенадцать дней Амазия будет женой самого мнительного из племянников.

— Наилучшего из дядюшек! — вскричал Керабан, закончивший разговор веселым смехом.

Подвижной состав каравана был таков: две талики, то есть довольно удобные коляски, которые в случае непогоды могли быть закрыты, четыре лошади, запрягавшиеся по паре в каждую талику, и две верховые лошади. Ахмет был рад, что отыскал эти экипажи в Трабзоне, хотя и дорого заплатил за них; но они давали средство окончить путешествие в хороших условиях.

В первой талике заняли места Керабан, Амазия и Неджеб; Низиб занял заднее место. В глубине второй восседала благородная Сарабуль, рядом со своим женихом и визави со своим братом; Бруно же исправлял должность лакея на запятках.

На одной из верховых лошадей ехал Ахмет, на другой проводник, который то скакал около дверец талик, то разведывал впереди дорогу.

Так как дороги нельзя было считать вполне безопасными, то путешественники запаслись ружьями и револьверами, не считая оружия, которое обычно красовалось за поясами у Янара и его сестры, и знаменитых пистолетов Керабана с осечкой. Ахмет, не внимая уверениям проводника, что дороги безопасны, решил подстраховать себя от всякого нападения.

Вообще же, сделать около двухсот лье за двенадцать дней, располагая такими средствами передвижения, даже без перепряжек — в стране, где почтовые станции были редки, даже давая коням отдых каждую ночь,— в этом не предвиделось никакого особенного затруднения. Значит, коли не считать непредвиденных и маловероятных случайностей, это {269} круговое путешествие должно было окончиться в положенный срок.

Местность, простирающаяся от Трабзона до Синопа, называется турками Джаник. Дальше начинается Анатолия в собственном смысле слова, древняя Вифиния, ставшая одним из обширнейших пашалыков Азиатской Турции, в который входит западная часть древней Малой Азии; главным городом его служит Кутайэ, а другие большие города в нем — Брусса, Смирна, Ангара и так далее.

Маленький караван, выехавший из Трабзона в шесть часов утра, в девять часов прибыл в Платану, сделав пять лье.

Платана — это древняя Гермуасса. Чтобы въехать в нее, надо пересечь долину, где возделывается ячмень, пшеница, маис, где разведены роскошные плантации табака, великолепно здесь вырастающего. Керабан восхищался продуктами этого азиатского пасленового растения, листья которого просто высушенные, без всякой иной обработки, приобретают золотистый желтый цвет. Очень вероятно, что его друг и корреспондент Фан-Миттен тоже не сдержал бы своего восхищения, если бы ему не было запрещено восхищаться чем бы то ни было, кроме благородной Сарабуль.

По всей этой области попадаются превосходные деревья — ели, сосны, буки, не уступающие в красоте голштинским и датским, орешник, крыжовник, малинник. Бруно не без чувства зависти видел, что некоторые коренные жители местности даже молодыми уже обзаводятся солидным животом; это унижало голландца, доведенного до состояния скелета.

В полдень проехали местечко Фоль, оставив слева первые отроги Понтийских Альп. На дорогах встречались едущие в Трабзон или из него крестьяне в одеждах из грубой бурой шерстяной материи, в фесках или бараньих шапках, с женами, завернутыми в полосатые бумажные материи, резко выделявшиеся на их красных щерстяных юбках.

Вся эта страна была отчасти страной Ксенофонта, прославленной его знаменитым отступлением с Десятью Тысячами. Но злополучный Фан-Митген проезжал по ней под угрожающими взглядами Янара и не смел даже заглянуть в свой путеводитель! Он {270} поручил Бруно читать эту книжку и заносить в записную книжку кое-какие заметки. Бруно, впрочем, думал не о подвигах греческого военачальника, а совсем о другом, и потому на выезде из Трабзона упустил указать барину холм, господствующий над берегом, с вершины которого Десять Тысяч, возвращаясь из Макроний-ских провинций, криками энтузиазма приветствовали волны Черного моря. Так бы не следовало вести себя верному слуге!

Сделав за день около двадцати лье, караван вечером остановился на ночлег в Тиреболи. Здесь путешественниками были весьма одобрены кайвак, из желудка ягненка, затем нечто вроде крема из остуженного молока, потом яурк — сыр из кислого молока, заквашенного с помощью сычуга; длинный путь дал им добрый аппетит. Вообще, впрочем, баранина во всех видах изобиловала на столе, и Низиб мог услаждаться, уже не опасаясь нарушения мусульманского закона. Бруно на этот раз не мог у него оттягать его часть ужина.

Из этого маленького местечка, простой деревеньки, выехали утром 19 сентября. В течение дня проехали Зефре с его узенькой гаванью, где могут стать всего три или четыре торговых судна средней величины. Затем все, по указаниям того же проводника, который, несомненно, в совершенстве знал тут все дороги, иногда лишь только чуть намеченные среди обширных равнин, поздно вечером добрались до Карасуна, проехав за день двадцать пять лье.

Карасун построен у подножия холма на двойном откосе морского берега. Это древняя Фарнакея, где Десять Тысяч стояли десять дней, восстанавливая свои силы. Городок со своими развалинами замка, господствующими над входом в гавань, очень красив.

Здесь Керабан мог бы сделать большой запас черешневых чубуков, служащих важной статьей местной торговли. Черешня очень обильна в этой части пашалыка. Фан-Миттен счел долгом рассказать своей невесте великий исторический факт: именно отсюда, из Карасуна, проконсул Лукулл выслал первые саженцы черешни, которые были посажены в Европе.

Сарабуль никогда и не слышала о знаменитом обжоре, и ученые рассуждения Фан-Миттена возбудили в ней умеренный интерес. Под давлением величия {271} этой надменной особы, Фан-Миттен являл собою довольно-таки печального вида курда. А между тем Керабан — шутил он или нет, трудно было разобрать — не переставал его поздравлять с его умением приспособиться к своему новому костюму, что заставляло Бруно пожимать плечами.

— Да, Фан-Миттен, да,— повторят Керабан,— вам все это идет: и куртка, и шаровары, и тюрбан, и чтобы стать истым курдом, вам не хватает только больших и грозных усов, как у господина Янара.

— У меня никогда усов не было,— ответил Фан-Миттен.

— У него нет усов! — самым презрительным тоном повторил Янар.

— Так, чуть-чуть видно, благородная Сарабуль.

— Ну, так они у вас будут,— решительно сказала властная дама.— Я позабочусь о том, чтобы они у вас были!

— Бедняга господин Фан-Миттен! — тихонько проговорила Амазия, награждая его добрым взглядом.

— Ну, ладно, ведь это все окончится смехом! — повторила Неджеб, тогда как Бруно только качал головой, словно зловещая птица.

На другой день 20 сентября, следуя по римской дороге, которую, по преданию, построил Лукулл, чтобы связать Анатолию с армянскими провинциями, маленькая труппа, вполне благоприятствуемая погодой, оставила позади деревню Антар, а затем около полудня местечко Орду. Этот перегон тянулся по опушке великолепных лесов, взбирающихся по холмам, в которых попадаются разнообразные древесные породы — дубы, вязы, грабы, клены, сливы, маслины, ольха, можжевельник, белый тополь, гранаты, шелковица белая и черная, орешник и сикоморы. Дикий виноград тут разрастался, как хмель в странах более умеренного климата, и обвивал иные деревья до самой вершины. Нечего и говорить о разнообразии в этих местах кустарниковых пород: боярышника, барбариса, орешника, бузины, жасминов, тамаринда, жимолости, и всяких других растительных форм — шафрайа с голубыми цветами, рододендронов, скабиоз, желтых нарциссов, ирисов, мальв, васильков, гвоздики, ломоноса и так далее, и даже диких {272} тюльпанов,— да, тюльпанов, на которые Фан-Миттен смотреть не мог без того, чтобы в нем не проснулись инстинкты любителя, хотя их вид скорее мог бы в нем вызвать скорбные воспоминания о его первом браке! Правда, существование первой мадам Фан-Миттен теперь являлось гарантией против брачных домогательств второй. Это было, по правде сказать, большое счастье, что достойный голландец уже был женат первым браком.

Когда проехали мыс Есун-Бурун, проводник провел караван через развалины древнего города Полемо-ниума к местечку Фатисе, где люди и кони хорошо выспались.

До сих пор Ахмет, вечно остававшийся настороже, не заметил ничего подозрительного. От Трабзона отъехали уже на пятьдесят с лишним лье, и все это время, казалось, никакая опасность не грозила Керабану и его спутникам. Проводник был человек не общительный, но повсюду,— и в дороге и при остановках, проявлял смышленость и распорядительность. А все-таки Ахмет питал к этому человеку какое-то недоверие, которое не мог подавить. И поэтому он не пренебрегал ничем, что могло обеспечивать общую безопасность, и, не подавая вида, бодрствовал над всеми.

Утром 21-го выехали из Фатисы. Около полудня оставили вправо гавань Уние с ее верфями, находящуюся при устье речки Энуса. Дальше дорога шла через обширные поля конопли до устьев Чершенбеба, где, по легенде, обитали амазонки. Проехали мимо нескольких мысов и возвышений, покрытых развалинами, какие повсюду встречаются по этому столь любопытному в историческом отношении побережью. После полудня проехали через местечко Терме, а вечером местом остановки послужила древнегреческая колония Самсун.

Самсун — одна из важнейших станций этого черноморского леванта, несмотря на то, что его гавань, при устье Екил-Ирмака не особенно удобна и недостаточно глубока. Торговля его, однако же, очень обширна; отсюда идут большие грузы арбузов до самого Константинополя; они разводятся здесь в изобилии в окрестностях города. Построен тут старый форт, очень живописно расположенный на берегу моря, но далеко {273} не надежный в смысле защиты города в случае нападения с моря.

Керабан и его спутники навалились на арбузы и ели их до отвала. Но Бруно в своем отощании решил, что такой водянистый плод не принесет ему никакой пользы, а потому вовсе их не ел. Дело в том, что добрый малый, хотя и без того похудевший достаточно, находил возможным еще больше отощать, так что это наконец бросилось в глаза даже Керабану.

— Но ведь мы приближаемся к Египту,— говорил он ему в виде утешения,— а там Бруно, коли захочет, может очень выгодно торговать своей особой!

Само собою разумеется, что такие выходки не очень нравились злополучному служителю, и он мысленно сулил Керабану какое-нибудь приключение, почище второго брака его барина.

— А между тем, наверное, ничего с этим турком не случится,— бормотал он,— а все беды рушатся на нас, христиан.

И в самом деле, Керабан чувствовал себя превосходно, и его доброе настроение стало неисчерпаемым, с тех пор как он убедился, что его планы приводятся к осуществлению в благополучии и безопасности.

Путники не останавливались ни в деревеньке Миличе, ни на речке Кызыле, через которую переправились на лодках 22 сентября, ни в Керзе, куда прибыли на другой день, ни в Чобанларе; лошадям давали лишь необходимый роздых. Керабану очень хотелось посетить, хоть бы на несколько часов, Бафиру, или Бафру, лежащую несколько в стороне от берега, где ведется обширная торговля табаком, пачки которого, „таи”, запакованные между длинными латами, так часто наполняли его константинопольские склады. Но для этого надо было сделать крюк в десяток лье, и он решил, что будет неблагоразумно так удлинять путь.

23-го, вечером, караван благополучно прибыл в Синоп, на границу Анатолии в буквальном смысле слова.

Это была другая важная станция Понта Эвксинского. Синоп расположен на одноименном мысе, {274} древнем Синопе Страбона и Полибия. У него превосходная якорная стоянка; он строит суда из отличнейшего леса с гор Айо-Антонио, возвышающихся в его окрестностях. В нем есть замок, окруженный двойной стеной, но насчитывается не более пятисот домов и пять-шесть тысяч жителей.

Ах, отчего Фан-Миттен не родился на три тысячи лет раньше! Как он любовался бы на этот знаменитый город, основание которого приписывали аргонавтам, который приобрел такое важное значение под властью милетской колонии, который заслуживал названия Карфагена Понта Эвксинского, суда которого покрывали Черное море во времена римлян, и который, в конце концов, был уступлен Магомету II, „потому что очень нравился повелителю правоверных”. Но теперь было поздно искать все его рушившееся великолепие, от которого остались только карнизы, фронтоны да капители разных ордеров. Надо, впрочем, заметить, если его имя произошло от Синопы, дочери Асопа и Мефоны, которая была похищена Аполлоном и отведена в эту местность, то на этот раз, наоборот, Нимфа похитила предмет своих нежных чувств, и эта нимфа носила имя Сарабуль! Это сближение было сделано со сдавленным сердцем самим Фан-Миттеном.

Синоп отстоит от Скутари на сто двадцать пять лье. Керабану оставалось всего семь дней, чтобы проехать это расстояние. Он не опоздал, но, однако, и не ушел вперед. Значит, нельзя было терять ни одной минуты.

24-го, на восходе солнца, выехали из Синопа, следуя по изгибам анатолийского берега. Около десяти часов путники добрались до Истифана, в полдень — до местечка Аланы, а вечером, сделав всего за день пятнадцать лье, остановился в Инеболи, гавань которого, открытая для всех ветров, малоудобна для торговых судов.

Ахмет предложил отдохнуть здесь только два часа и затем ехать всю ночь. Лишних двенадцать часов движения сулили некоторое утомление, но никто спорить не стал. Керабан принял предложение племянника без колебаний. Янар и Сарабуль тоже торопились на берег Босфора, чтобы потом скорее двинуться в обратный путь, в Курдистан. Фан-Миттен не меньше их торопился, но только наоборот, бежать как можно {275} подальше от этого Курдистана, одно имя которого приводило его в ужас.

Проводник тоже ничего не сказал против этого решения и изъявил готовность тронуться в путь, когда хочет хозяин. Он не затруднялся в распознавании дороги ни днем, ни ночью. Лесной бродяга, привыкший чутьем находить дорогу сквозь непролазные чащи, не мог запутаться в дорогах, проложенных по побережью.

Итак, в восемь часов вечера снова пустились в путь. Светила полная, яркая, прекрасная луна, взошедшая на востоке из-за морского горизонта вскоре после заката солнца. Амазия, Неджеб и Керабан, благородная Сарабуль, Янар и Фан-Миттен, растянувшись в экипажах, спали, увлекаемые лошадьми, бежавшими доброй рысью.

Они не видели мыса Керемпе, с его стаями морских птиц, оглушительные крики которых наполняли пространство. Утром они проехали через Тимле, потом доехали до Кидроса, а вечером остановились на ночь в Амастре; они имели право на несколько часов отдыха после перегона в шестьдесят лье, пройденного в течение тридцати шести часов.

Фан-Миттен — ибо нам надо возвращаться к этому прекрасному человеку, всегда предварительно запасавшемуся сведениями из своего путеводителя — Фан-Миттен, если бы он свободно располагал своими действиями и если бы время и деньги у него были, пожалуй, пожелал бы порыться в гавани Амастры, и поискать там один предмет, археологическую ценность которого не осмелился бы оспаривать никакой антиквар. В самом деле, известно всем и каждому, что за двести девяносто лет до Рождества Христова, жена Лизитаха, одного из военачальников Александра, королева Амастрис, знаменитая основательница этого города, была зашита в кожаный мешок и затем брошена своими братьями в воды того самого порта, который она создала. Какая слава ожидала бы Фан-Миттена, если бы он, основываясь на показании своего путеводителя, ухитрился выудить этот исторический мешок! Но, как уже сказано, у него не было ни времени, ни денег, и он никому — даже благородной Сарабуль — не вверив своих мечтаний, оставил в секрете свои археологические сожаления. {276}

На другой день, 26 сентября, на заре выехали из этой древней метрополии генуэзцев, ныне превратившейся в жалкую деревеньку, где выделывают детские игрушки. Через три-четыре лье проехали местечко Бартан, потом, после полудня, Филенс, и вечером — Озину, а около полуночи доехали до Ерегли.

Здесь передохнули до рассвета. Отдых был недостаточен, потому что лошади, не говоря уже о путешественниках, начинали серьезно утомляться такими длинными перегонами, предоставлявшими им от самого Трабзона лишь редкие передышки. Но оставалось времени всего четыре дня — 27, 28, 29 и 30 сентября. Да еще этот последний день надо было исключить, потому что его предстояло употребить совсем на иное дело. Если 30-го, рано утром, Керабан и его спутники не появятся на берегах Босфора — дело будет дрянь. Значит, не следовало тратить даром ни одной минуты, и Керабан спешил с отъездом, который и состоялся на восходе солнца.

Ерегли — это древняя Гераклея, поселение греческого происхождения. Некогда это была обширная столица, окружность которой и теперь указывают развалины ее стен, поросшие громадными фиговыми деревьями. Порт этот в древности имел важное значение и был хорошо защищен своей стеной, ныне же в нем насчитывается не более шести-семи тысяч жителей. После римлян, греков, генуэзцев он попал под власть Магомета II, и из процветающего города стал простым поселком, мертвым в промышленном, мертвым и в торговом отношении.

Счастливый жених Сарабули и тут нашел бы, чем насытить свою любознательность. Около Гераклеи находился полуостров Ахерузия, тот самый, на котором в сказочной пещере находился спуск в Тартар. Диодор Сицилийский так прямо и говорит, что Геркулес через это именно отверстие выволок Цербера, после своего нисхождения в мрачное царство. Фан-Миттену и на этот раз довелось схоронить свои желания в глубине своего сердца. Да и то сказать: разве не нашел он точное воспроизведение этого самого Цербера в образе Янара, который стерег его, не спуская с него глаз? Конечно, у курдского аристократа не было трех голов; но ему и одной было достаточно, так что, когда он поднимал ее, казалось, что его зубы, видневшиеся {277} сквозь громадные усищи, готовы укусить не хуже, чем зубы того трехглавого пса, которого Плутон держал у себя на цепи.

27-го проехали местечко Сакарию, а к вечеру доехали до мыса Керпе, до того самого места, где за шестнадцать веков раньше был убит император Аврелий. Здесь остановились на ночлег и держали совет о том, как бы так изменить путь, чтобы доехать до Скутари за сорок восемь часов, то есть к утру последнего дня, назначенного для возвращения домой.

ГЛАВА XI

Керабан присоединяется к мнению проводника против мнения своего племянника Ахмета.

Вот какое предложение было сделано проводником и которое заслуживало обсуждения по своей основательности.

Какое расстояние отделяло теперь путешественников от высот Скутари? Около шестидесяти лье. А сколько времени оставалось на то, чтобы его проехать? Сорок восемь часов. Это мало, если только лошади утомятся и откажутся идти ночью.

Но, покинув прибрежные дороги, которые чувствительно удлинялись извилинами берега, направившись прямо наперерез этого крайнего угла Анатолии, заключающегося между берегами Черного моря и берегами Мраморного, словом, следуя кратчайшим путем, можно было сократить расстояние на добрую дюжину лье.

— Вот, что я вам предлагаю, господин Керабан,— сказал проводник своим обычным холодным тоном,— и прибавлю только, что усердно вам советую принять это предложение.

— Но, ведь дороги по берегу безопаснее дорог внутри них? — спросил Керабан.

— На внутренних нет причин ожидать никаких особых опасностей,— отвечал проводник. {278}

— А вы знаете эти дороги, по которым предлагаете ехать? — продолжал Керабан.

— Я проходил по ним двадцать раз, когда бродил по лесам Анатолии,— ответил проводник.

— Мне думается, что нечего и колебаться,— сказал Керабан.— Сберечь дюжину лье на том, что нам осталось, из-за этого стоит изменить путь.

— Ты что скажешь, Ахмет? — спросил Керабан племянника.

Ахмет не отвечал. У него, очевидно, было предубеждение против этого проводника, которое все росло, по мере того как путники подвигались вперед, и росло не без причины.

В самом деле, подозрительные манеры этого человека, его необъяснимые отлучки куда-то, причем он опережал караван; услужливость, которую он всегда как-то проявлял при остановках, под предлогом подготовки устройства становища; странные, внушавшие подозрение взгляды, которые он кидал на Амазию; особый его надзор за девушкой — все это не могло успокоительно действовать на Ахмета. И потому он старался не спускать глаз с этого проводника, которого взяли в Трабзоне, не зная хорошенько, кто он и откуда взялся. Но дядя Керабан был не такой человек, чтобы разделять его опасения, и его трудно было принудить принять за нечто действительное то, что пока оставалось только предчувствием.

— Ну, Ахмет? — снова спросил Керабан.— Прежде чем решить что-нибудь на счет этого нового предложения, я жду твоего ответа! Что ты думаешь о таком направлении?

— Я думаю, дядя, что до сих пор на прибрежных дорогах нам было хорошо и что бросить их, пожалуй, было бы неблагоразумно.

— Да почему же? Ведь проводник в совершенстве знает те внутренние дорогие, по которым предлагает нам ехать? Да из-за одного выигрыша времени стоит на это решиться.

— Дядюшка, ведь мы могли бы легко доехать, если бы только немного сократить передышки лошадей...

— Ну, Ахмет, ты так говоришь просто потому, что Амазия с нами! — вскричал Керабан.— А если бы она {279} теперь была в Скутари и ждала нас, так ты первый торопил бы всех.

— Ну, так я забираю твои интересы в свои руки и полагаю, что, чем скорее мы доедем, тем лучше. Нам каждую минуту может угрожать задержка, и раз мы выгадываем двенадцать лье, сменив путь, так нечего и разговаривать.

— Хорошо, дядя,— ответил Ахмет.— Коли вы так хотите, я спорить не стану.

— Да не потому, что я так хочу, а потому что у тебя не хватает доводов и что я слишком легко могу тебя побить!

Ахмет не отвечал. Проводник же, во всяком случае, убедился в том, что молодой человек относится к этой перемене направления пути с большой тревогой. Их взгляды встретились на одно мгновение, но этого мгновения было достаточно для того, чтобы „ощупать” друг друга, говоря языком фехтовального искусства. И Ахмет решился быть настороже „en garde”, согласно термину того же искусства. Для него этот проводник был врагом, высматривающим и ловящим минуту, чтобы предательски напасть на него.

Это решение сократить путь было приятно для всех путешественников, которые ни разу не отдохнули как следует с самого Трабзона. Фан-Миттен и Бруно торопились в Скутари, чтобы положить конец своему затруднительному положению, Янар и Сарабудь — чтобы скорее вернуться в Курдистан с шурином и женихом на почтовом пароходе, Амазия — чтобы соединиться, наконец, с Ахметом, а Неджеб — чтобы быть на свадебных праздниках.

Предложение было хорошо принято. Решили в эту ночь, с 27 на 28 сентября, хорошенько отдохнуть, чтобы сделать хороший, длинный переезд на следующий день.

Надо было, впрочем, принять кое-какие предосторожности, которые были указаны проводником. Необходимо было запастись провизией на сутки, потому что на предстоявшем пути не было ни деревень, ни городов. Нельзя было найти ни ханов, ни духанов, ни гостиниц. Значит, надо было сделать запасы, удовлетворявшие всяческим надобностям.

По счастью, все, что требовалось, удалось добыть {280} на мысе Керпа, уплатив за все хорошие деньги и даже купить осла, чтобы нести этот избыток груза.

Керабан, надо заметить, имел слабость к ослам,— надо полагать, это была симпатия упрямого к упрямому,— а тот, которого он купил на мысе Керпа, как-то особенно ему понравился.

Это было животное небольшого роста, но сильное, способное нести почти конский возок, то есть около девяносто „оков”, или более ста килограммов; это был один из тех ослов, которые тысячами встречаются в этих частях Анатолии, где на них производят перевозку хлебного зерна к разным гаваням побережья.

Бойкий и проворный ослик был подвергнут операции: у него были разрезаны ноздри, чтобы легче было опоражнивать его нос от мух, которые туда набивались. Это придавало ему какой-то особый, веселый вид, смеющуюся физиономию, и он заслуживал бы клички „осла, который смеется”. Он резко отличался от тех жалких скотинок, про которых говорит Теофил Готье, что у них „вялые уши, тощий и кровоточивый хребет”. Должно быть, он был упрям, как Керабан, и Бруно даже подумал про себя, что, должно быть, турок нашел своего учителя.

Что касается провизии, то удалось добыть четверть барана, которую тут же и зажарили, затем „бургуль” — хлеб из высушенной в печи пшеницы на масле, вот и все. Маленькая двуколка, в которую впрягли ослика, была как раз впору для такой клади.

На другой день, 28 сентября, все поднялись на ноги до восхода. Лошадей сейчас же запрягли в талики, в которых каждый занял свое обычное место. Ахмет и проводник, сев на лошадей, поместились в голове каравана, впереди которого шествовал осел, и тронулись в путь. Через час обширная гладь Черного моря пропала из глаз за высокими скалами. Местность перед путниками была неровная, волнистая.

В этот день особых трудностей не пришлось преодолевать, хотя дороги были неудовлетворительны — обстоятельство, давшее Керабану повод обрушиться с ропотом против беззаботности оттоманских властей.

— Сейчас видно, что мы приближаемся к их современному Константинополю!

— У нас в Курдистане дороги куда лучше! — заметил Янар. {281}

— Охотно верю,— ответил Керабан,— и мой друг Фан-Митген в этом отношении не будет жалеть о своей Голландии.

— Не будет жалеть ни в каком отношении! — резко заявила благородная курдская дама, боевой характер которой выказывался при каждом случае.

Фан-Миттен с удовольствием послал бы к черту своего друга Керабана, который, как кажется, нашел себе развлечение в том, чтобы поддразнивать его. Но он прощал ему эти шуточки потому, что через сорок восемь часов настанет наконец его избавление!

Вечером караван остановился около беднейшей деревеньки, состоявшей из кучки хижин, едва пригодных для скотины. Тут влачили свое существование несколько сот бедняков, кое-как кормившихся молоком, мясом низшего качества, хлебом, в состав которого входило больше отрубей, нежели муки. Воздух был насыщен каким-то тошнотворным смрадом. Этот запах давал дым от горевшего тезека, массы, похожей на торф, состоящей из смеси навоза с грязью. Это топливо повсюду применяется в тех местах, и из него иногда кладут стены хижин.

Хорошо, что послушались проводника и закупили провизии, потому что в этой нищенской деревне, где жители сами готовы были просить милостыню, вместо того, чтобы подавать ее, ничего не удалось бы заполучить.

Ночевали вполне благополучно под защитой полуразвалившегося сарая, на снопах свежей соломы. Ахмет бодрствовал больше, чем когда-либо, и не без причины. В самом деле, среди ночи проводник вышел из деревни и отошел от нее на несколько сот шагов.

Ахмет выследил его, будучи им незамеченным, и вернулся в стан только после того, как проводник вернулся туда.

Что этот человек делал за деревней? Ахмет не мог отгадать. Он только удостоверился, что проводник ни с кем не входил в контакт. Ни одно живое существо не подходило к нему. Не было также слышно никакого отдаленного звука среди ночной тишины. Никакого сигнала не видно было на всей расстилавшейся вокруг равнине.

„Никакого сигнала? — раздумывал Ахмет, заняв снова свое место в сарае.— А огонек, который {282} внезапно появился на одну минуту над горизонтом, в восточной стороне? Быть может, это и был ожидаемый сигнал?”

И тут Ахмету припомнился один факт, в котором он сначала не отдавал себе отчета. Он с точностью вспомнил, что, в то время как проводник стоял на небольшом бугорке, огонь блеснул вдали, а потом дал еще три вспышки с короткими перерывами, а потом уж пропал. Этот огонь Ахмет сначала было принял за фонарь какого-нибудь пастуха. А теперь, раздумывая об этом среди полной тьмы и безмолвия, погруженный в полудремоту, он опять вспомнил, словно вновь увидел этот огонь, и решил, что это был сигнал, решил уже с убеждением, шедшим дальше догадок и предчувствий.

„Да,— думал он,— этот проводник нас предаст, это очевидно! Он действует в интересах какого-нибудь могущественного человека”.

Кого? Ахмет не мог ни на кого подумать! Но у него было предчувствие, что это предательство проводника должно иметь связь с похищением Амазии. Она была вырвана из рук тех, кто ее похитил в Одессе, а теперь, стало быть, ей вновь угрожает опасность, и она тем более серьезна, что до Скутари остается уже всего только день-два пути. Чем ближе к цели, тем больше надо было опасаться.

Ахмет провел остаток ночи в величайшем беспокойстве. Он не знал, что предпринять. Надо ли, нисколько не медля, обнаружить измену проводника,— измену, которая для него стала несомненна? Или же для его обличения и наказания выжидать, когда он приступит к делу?

Начавшийся день несколько успокоил его. Он решил переждать этот день, чтобы глубже проникнуть в намерения проводника. Он будет теперь следить за ним неусыпно, не даст ему удаляться ни на ходу, ни при остановках. Впрочем, он и его спутники были хорошо вооружены, и если бы тут не была замешана безопасность Амазии, то он готов был бы спокойно встретить какое угодно нападение.

Ахмет вполне овладел собой. На лице его нисколько не отражалось то, что он испытывал, и ни спутники, ни Амазия, нежная привязанность которой помогала ей читать в глубине его души, ни даже сам {283} проводник, который со своей стороны не переставал наблюдать за ним с некоторой настойчивостью,— никто ничего не заметил.

Одно, что решил пока Ахмет, это — сообщить дяде о новых своих опасениях, что он и сделает, как только представится удобный случай, хотя бы из-за этого ему пришлось выдержать самый бурный спор.

На другой день рано утром выбрались из этой жалкой деревушки. Если только не обнаружится ни предательства, ни какой-либо задержки, то этот день будет последним днем путешествия, предпринятого ради удовлетворения самолюбия упрямейшего из ос-манлитов. Во всяком случае день выдался трудный. Лошади должны были тратить много сил, чтобы тащить экипажи по этой гористой местности, вероятно, принадлежавшей к орографической системе Элькенов. Уже из-за этого одного Ахмет горько жалел, что было принято такое изменение первоначального пути. Несколько раз приходилось выходить из экипажей, чтобы дать отдохнуть лошадям. Амазия и Неджеб выказали много энергии во время этого трудного пути. Благородная курдская дама не уступала своим спутницам. Что касается Фан-Миттена, избранного ею жениха, все еще несколько пришибленного, каким он был с самого отъезда из Трабзона, то он шел, словно его на веревочке вели.

Впрочем, в выборе дороги не могло быть колебаний. Проводник, очевидно, отлично знал всю эту местность, „знал вполне”, как сказал бы Керабан, „слишком знал”, как выразился бы Ахмет. Отсюда следовали любезности со стороны дядюшки, которые племянник никак не одобрял, подозревая истинные намерения этого человека. Надо еще заметить, что в течение всего этого дня проводник ни на минуту не покидал каравана и все время держался в голове его.

Все, казалось, шло в добром порядке, если отложить в сторону неисправности дороги и ее крутизну в тех местах, когда она шла по скату горы, да толчки, когда на дороге оказывались рытвины, сделанные дождями.

Лошади все это одолевали, и так как это был последний перегон, то можно было требовать от них некоторого лишнего напряжения сил. У них потом будет время хорошо отдохнуть. {284}

И маленький ослик тоже весело влек свой груз, так что Керабан почувствовал к нему дружбу.

— Клянусь Аллахом, мне нравится эта животинка! — все повторял он.— Чтобы хорошенько позлить оттоманские власти, я очень желал бы выехать на берег Босфора верхом на нем.

Это была настоящая керабановская идея, хотя, конечно, никто ее не оспаривал, чтобы ее автор и в самом деле не осуществил ее.

Около девяти часов вечера, после этого очень утомительного дня, маленький отряд остановился и, по совету проводника, стал готовиться к ночлегу.

— Мы теперь на каком расстоянии от Скутари? — спросил Ахмет.

— Так почему же нам не ехать дальше? Ведь через несколько часов мы доехали бы.

— Господин Ахмет,— ответил проводник,— я не хочу ночью пускаться в путь по этой части страны, потому что, пожалуй, мог бы заплутаться. А завтра, с первым светом дня, мне нечего будет бояться, и мы доедем до цели нашего путешествия раньше полудня.

— Этот человек прав,— поддержал Керабан.— Не надо рисковать испортить все дедо лишней поспешностью. Расположимся здесь, племянник, совершим вместе нашу последнюю дорожную трапезу, а завтра до десяти часов будем приветствовать воды Босфора!

Кроме Ахмета, все оказались одинакового мнения с Керабаиом. И начали устраиваться на этот последний ночлег со всеми возможными удобствами.

Впрочем, место было хорошо выбрано проводником. Это было узкое ущелье между гор, или, правильнее сказать, холмов, потому что в этой части западной Анатолии есть только холмы. Это ущелье называется именем речки Нериссы. В глубине его высокие скалы сливались в первыми выступами горного массива, полукруглые уступы которого высились слева. Направо была видна глубокая пещера, в которой могла поместиться вся компания, как и было решено после осмотра пещеры.

Будучи удобно выбрано для людей, место оказалось удобным и для животных, которые столь же нуждались в пище, как и в отдыхе. В нескольких стах шагах, за тесниной виднелась луговина, где было довольно и {285} воды, и травы. Низиб отвел туда лошадей и остался сторожить их, как и всегда это делал во время ночевок.

Низиб направился к лужайке, а Ахмет пошел с ним, чтобы осмотреть место и удостовериться, что с этой стороны не грозит никакая опасность.

И в самом деле Ахмет не видел ничего подозрительного. Лужок замыкался на западе несколькими волнистыми холмами и был совершенно пустынен. Начинавшаяся ночь была тиха; луна, которая должна была взойти около одиннадцати часов, даст достаточное освещение. Среди высоко стоявших облаков проглядывали звезды, неподвижные, словно уснувшие в небесной выси. Ни малейшее дуновение не возмущало воздуха, никакого звука не раздавалось в пространстве.

Ахмет с чрезвычайным, напряженным вниманием оглядел всю линию горизонта. Не покажется ли и в этот вечер на гребне окружающих холмов какой-нибудь огонек? Не будет ли подан какой-нибудь сигнал, который увидит проводник?..

Никакой огонь не появлялся на краю лужайки. Никакого сигнала не было послано издали, с равнины.

Ахмет приказал Низибу сторожить с величайшей бдительностью. В случае, если что-нибудь произойдет, раньше чем лошади будут уведены отсюда в стан, Низибу было велено немедленно бежать в стан. Затем Ахмет поспешно вернулся назад в ущелье.

ГЛАВА XII

Сообщается несколько слов, которыми обменялись благородная Сарабуль и ее новый жених.

Когда Ахмет присоединился к своим спутникам, у них уже были сделаны приготовления, сначала к ужину, а затем и ко сну. Общей спальней была пещера, высокая, просторная, с углами и закоулками, где каждый мог удобно улечься по своему вкусу. А столовой служила та часть становища, где повалившиеся скалы {286} и обломки камней могли служить и столами, и стульями.

Из двуколки, влекомой осликом, достали кое-какие припасы; сам ослик был в числе застольников; его пригласил Керабан, его друг и хозяин. Для него нарвали охапку травы; это была его достаточная доля в общем пиршестве, и он с удовольствием ее пережевывал.

— Поужинаем,— крикнул Керабан веселым голосом,— поужинаем, друзья! Поедим и выпьем вволю! Чем больше съедим, тем меньше этому славному ослу останется тащить до Скутари!

Само собою разумеется, что вокруг этого пиршества на открытом воздухе, среди стана, освещенного несколькими факелами, каждый уселся, как кому привелось. Керабан восседал сзади, на скале, представлявшей как бы почетное кресло этого собрания. Ама-зия и Неджеб уселись на двух простейших камнях, как две подруги — между ними уже не было госпожи и служанки; они приготовили около себя местечко для Ахмета, который как раз и подоспел к ним.

А что касается Фан-Миттена, то, конечно, он сидел рядом, справа около неизбежного Янара и слева от Сарабуль, и все трое уселись перед огромной глыбой камня, который должен был бы тронуться вздохами жениха.

Бруно, тощий более чем когда-либо, двигался взад и вперед, прислуживая господам с ворчанием и вздохами.

Керабан был в отличнейшем настроении, как человек, которому все удается. Радость свою он по привычке расточал в забавных шутках, которые были чаще всего направлены в друга Фан-Миттена. Да! Так уж он был устроен, что матримониальное происшествие с этим бедным человеком, имевшее своим источником преданность ему же, Керабану, и его близким — не переставало, однако же, возбуждать его остроумие! Положим, через двадцать часов вся эта история кончится, и Фан-Миттен раз и навсегда отделается от курдских братца с сестрицей. Это и давало Керабану как бы некоторое оправдание его выходок, разрешало не стеснять себя в них, чтобы не очень разобидеть своего путевого товарища.

— Ну, Фан-Миттен, хорошо идет дело, не правда {287} ли? — говорил он, потирая руки.— Вы достигли вершины ваших пожеланий!.. И добрые друзья составляют как бы вашу свиту!.. Любезная женщина, так счастливо вами встреченная на вашем пути, сопровождает вас!.. Аллах не мог бы для вас сделать больше, если бы вы были вернейшим из правоверных!

Голландец взглянул на своего друга, слегка вытянув губы, но ничего не сказал.

— С кем? — властно спросила благородная курдская дама, с живостью хватая его за руку.

— С вами, дорогая Сарабуль... с вами! — ответил без всякой убедительности застигнутый врасплох Фан-Миттен.

Потом он поднялся на ноги, и у него вырвалось:

Янар и его сестра тоже выпрямились и следили за его малейшим движением.

— Если вы хотите,— начала Сарабуль тем слащавым тоном, который не допускает ни малейшего противоречия,— если вы хотите, то мы можем остаться в Скутари всего лишь несколько часов?..

— Разве вы не властелин мой, господин Фан-Миттен? — добавила милая особа.

— Да! — проворчал Бруно.— Он ее властелин... как все равно бывают властелины у бульдогов, которые каждую минуту могут вцепиться зубами в горло.

„К счастью,— говорил про себя Фан-Миттен,— завтра... в Скутари... развязка и расставание!.. Да, но какая сцена в перспективе!”

Амазия смотрела на него с неподдельным чувством сострадания и, не смея громко его пожалеть, иногда открывала свое сердце перед его верным слугой:

— Бедный господин Фан-Миттен! — говорила она Бруно.— Вот куда его завела преданность нам!

— А главное, его раболепство перед господином Керабаном! — отвечал Бруно, который не мог простить своему барину его уступчивость, доведенную до степени слабости.

— Э,— говорила Неджеб,— зато это доказывает, что у Фан-Миттена сердце доброе и великодушное!

— Слишком великодушное! — возразил Бруно,— {288} Кроме того, с тех пор, как барин согласился следовать за господином Керабаном в этом путешествии, я не переставал ему повторять, что рано или поздно с ним случится несчастье! Но такое несчастье! Стать женихом, хотя бы даже и на несколько дней, этой чертовской курдянки! Этого я и вообразить себе не мог. Нет, никогда!., первая госпожа Фан-Миттена, в сравнении с этой, была голубка!

Тем временем голландец пересел на другое место, все так же со своими лейб-стражами по бокам. Бруно подал ему что-то съестное, но у Фан-Миттена не было аппетита.

— Вы не кушаете, господин Фан-Миттен? — сказала ему Сарабуль, смотря ему прямо в глаза.

— Да, вы не голодны? — отозвался Янар.— Ну, а у нас в Курдистане всегда голодны... даже после обеда!

— А... в Курдистане?..— сказал Фан-Миттен, глотая кусок за куском из послушания.

— Но я того!.. Я пью ваши речи, я упиваюсь ими!.. Он не осмелился добавить: „Только не знаю —

— Пейте же, коли вам говорят! — присовокупил Янар.

— В Курдистане всегда хотят пить... даже после обеда!

А тем временем неусыпно бодрствовавший Ахмет внимательно следил за проводником.

Этот человек уселся отдельно в стороне и тоже ужинал, но не мог скрыть некоторых движений нетерпения. По крайней мере, так показалось Ахмету. Да и могло ли быть иначе? В его глазах этот человек был предатель! Ему, конечно, хотелось, чтобы все путники поскорее улеглись в пещере и заснули; тогда, сонные, они окажутся беззащитными, и на них можно сделать заранее условленное нападение! Может быть также проводнику надо было уйти ради каких-нибудь тайных махинаций; но он не осмеливался на это в присутствии Ахмета, подозрения которого он чуял.

— Ну, друзья мои,— воскликнул Керабан.— Ужин наш был достаточно хорош для пиршества на открытом воздухе! Мы хорошо подкрепили свои силы для {289} предстоящего последнего перегона! Не правда ли, моя крошечка Амазия?

— Да, господин Керабан,— ответила девушка.— Ну, да я сильная, и если бы пришлось снова начать это путешествие...

— Особенно после некоторой остановочки в Ску-тари? — воскликнул Керабан с добродушным хохотом.— После такой же остановочки, какую Фан-Миттен сделал в Трабзоне!

— Он еще вдобавок издевается надо мной! — пробормотал Фан-Миттен.

Внутренне он бесновался, но не смел ничего ответить в присутствии чересчур нервозной Сарабуль.

— А! — продолжал Керабан.— Свадьба Ахмета и Амазии, быть может, и не такая будет блестящая, как обручение нашего друга Фан-Миттена и прекрасной курдской дамы. Я ведь не могу им устроить праздника в магометовом раю. Но все же мы кое-что устроим, уж поверьте мне! Я хочу весь Скутари созвать к нам на свадьбу, и чтобы наши константинопольские друзья битком набили всю дачу и весь сад!

— Зачем нам столько народу! — отвечала девушка.

— Нет, пускай, пускай так будет, милая барышня! — вскричала Неджеб.

— Ну, а коли я так хочу, я! — сказал Керабан.— Неужели моя крошка Амазия захочет мне противоречить?

— Ну,— сказал Керабан, поднимая свой стакан,— за счастье этих молодых людей, которые так заслуживают того, чтобы быть счастливыми!

— За господина Ахмета!.. За молодую Амазию!..— в один голос крикнули все присутствующие, приведенные в радостное настроение.

— И за союз,— добавил Керабан,— да, за союз Курдистана и Голландии!

На этот тост, предложенный веселым голосом, видя перед собой все эти протянувшиеся к нему руки, Фан-Миттен волей-неволей ответил поклоном благодарности и выпил за собственное счастье.

Ужин, хотя и простейший, но очень веселый, окончился. Теперь несколько часов отдыха, и затем можно {290} окончить это путешествие без особого труда и утомления.

— Идем спать до утра! — сказал Керабан.— Я велю нашему проводнику разбудить нас, когда придет время.

— Слушаю, господин Керабан,— ответил этот человек.— Только не пойти ли мне теперь сменить вашего служителя Низиба и самому постеречь коней!

— Нет, оставайтесь тут! — с живостью сказал Ахмет.— Низиб там, где ему следует быть, а вы, я предпочитаю, чтобы остались здесь!.. Мы вместе будем сторожить.

— Сторожить? — спросил проводник, плохо скрывая свою досаду.— Но здесь, в этом окраинном уголке Анатолии, нельзя ожидать ни малейшей опасности!

— Это очень может быть,— ответил Ахмет,— но и избыток осторожности не повредит ничему!.. Я сам потом сменю Низиба на карауле у лошадей! А вы останетесь тут.

— Как вам угодно, господин Ахмет,— ответил проводник.— Так устроим все как следует в пещере, чтобы вашим спутникам удобнее было спать.

— Хорошо, устройте,— сказал Ахмет,— а Бруно, с позволения Фан-Миттена, будет любезен, и тоже пособит вам.

— Иди, Бруно, иди! — отвечал голландец. Проводник и Бруно вошли в пещеру, внося туда

путевые одеяла, накидки, кафтаны, все, что могло служить подстилкой. Амазия, Неджеб и все другие не выказали себя разборчивыми во время ужина; и в вопросе о ночлеге тоже, как надо было думать, они будут покладисты.

Пока шли эти последние хлопоты, Амазия подошла к Ахмету, взяла его за руку и сказала ему:

— Значит, и эту ночь, милый Ахмет, вы опять проведете без отдыха?

— Да,— отвечал Ахмет, которому не хотелось ни в чем выказывать своего беспокойства.— Ведь должен же я позаботиться о тех, кто мне дорог?

— Последний! Завтра мы покончим со всеми этими дорожными докуками!

— Завтра,— повторила Амазия, поднимая свои чудные глаза на молодого человека, взгляд которого {291} отвечал на ее вызов.— Мне казалось, что это завтра никогда не наступит!..

— Зато теперь оно будет вечно продолжаться.

— Да, вечно,— тихо проговорила девушка. Благородная Сарабуль тоже взяла своего жениха за

руку и, указывая ему на Ахмета и Амазию, проговорила, вздыхая:

— Вы видите их, господин Фан-Миттен, вы видите этих двух?

— Кого? — спросил голландец, мысли которого были далеки от такого нежного направления.

— Кого! — едко проговорила Сарабуль.— Конечно, этих молодых влюбленных!.. По правде сказать, я нахожу вас уж чересчур сдержанным.

— Вы знаете,— отвечал Фан-Миттен,— ведь, мы, голландцы!.. Голландия — страна плотин!.. У нас повсюду плотины.

— У нас в Курдистане нет плотин! — воскликнула Сарабуль, раздраженная такой холодностью.

— Нет, у нас их нету! — подтвердил и Янар, так потрясая руку своего шурина, что она чуть не сломалась в этих живых тисках.

— Ну, счастье его, что он завтра освободится, мой друг Фан-Миттен! — не утерпел, чтобы не сказать, Керабан.

Потом, обращаясь к своим спутникам, крикнул им:

— Ну, наша опочивальня, должно быть, теперь приведена в порядок!.. Это комната друзей, где для каждого найдется место!.. Скоро одиннадцать часов!.. Вон и луна всходит!.. Идем спать!

— Пойдем, Неджеб,— сказала Амазия молодой цыганке.

— До завтра, милая Амазия, до завтра! — ответил Ахмет, провожая девушку до входа в пещеру.

— Вы идете со мной, господин Фан-Миттен? — сказала Сарабуль таким тоном, в котором не было ничего располагающего принять приглашение.

— Конечно,— ответил голландец.— Впрочем, если нужно, я остался бы с молодым Ахметом.

— Что такое? — вскричала самовластная курдянка.

— Я говорю...— ответил Фан-Миттен,— я говорю, {292} дорогая Сарабуль, что мой долг повелевает мне бодрствовать над вами... и что...

— Хорошо!.. Вы и будете бодрствовать... но там! И она указала ему рукой на пещеру; в то же время

— Вы, кажется, не знаете еще одной вещи, господин Фан-Миттен.

— Я не знаю одной вещи, господин Янар?.. Какой же, скажите?

— Что, женившись на моей сестре, вы берете замуж вулкан!

Под действием напора мощной руки Фан-Миттен прошел внутрь пещеры, предшествуемый своей невестой и сопровождаемый Янаром.

В ту минуту, когда Керабан в свою очередь собирался войти туда, Ахмет его задержал.

— Изволь, но только одно, Ахмет! — ответил Керабан.— Я устал и хочу спать.

— Хорошо, но все же выслушайте меня, очень прошу вас.

— Потому что этот человек, за которым я уже давно наблюдаю, становится все более и более подозрительным,— отвечал Ахмет.— Разве вы его знаете, дядюшка? Нет? Он сам явился к вам в Треби-зонде и предложил вам проводить вас до Босфора. Вы приняли его услуги, даже и не зная, кто он такой! И мы отправились в путь под его руководством...

— Но, слушай, Ахмет, ведь он же доказал, мне кажется, что действительно знает дороги Анатолии...

— Так что же ты, ищешь ссоры со мной, что ли? — спросил Керабан, лоб которого начал покрываться внушающими беспокойство морщинами. {293}

— Нет, дядя, нет, и я прошу вас не усматривать во мне ни малейшего желания сделать вам неприятность!.. Но что же вы хотите, я неспокоен, я боюсь за всех тех, кого люблю.

Волнение Ахмета было так явно, когда он говорил, что дядя не мог на него глядеть, не чувствуя и сам глубокого волнения.

— Ахмет, дитя мое, что с тобой? — сказал он.— Откуда в тебе этот страх в ту минуту, когда все наши испытания оканчиваются! Я согласен с тобой... но только с тобой одним!.. Что я поддался капризу, предприняв это бессмысленное путешествие! Признаюсь даже в том, что не будь моего упрямства, не заставь я тебя уехать из Одессы, не произошло бы, вероятно, и похищения Амазии!.. Да! Все это вышло по моей вине!.. Но как бы то ни было, мы кончаем это путешествие!.. Твоя свадьба не будет замедлена ни на один день!.. Завтра мы будем в Скутари, и завтра же...

— А если завтра мы не будем в Скутари, дядюшка? Если мы от него гораздо дальше, чем утверждает этот проводник? Если он нас нарочно завел, посоветовав оставить прибрежные дороги? Наконец, если этот человек предатель?

— Да,— отвечал Ахмет,— и если этот предатель служит тем, кто поручил ему похитить Амазию?

— Помилуй Аллах! Откуда тебе могла прийти эта мысль, племянник, и на что она опирается? На одни предчувствия?

— Нет! На факты, дядюшка! Выслушайте меня! Вот уже несколько дней, как этот человек стал удаляться во время остановок под предлогом разведки дорог!.. Несколько раз он уходил не с беспокойством, а с нетерпением, как человек, который не хочет, чтобы его видели!.. Последней ночью он тайком оставлял стан на целый час!.. Я его выследил, скрываясь от него, и готов утверждать, даже положительно утверждать, что ему издали подавали сигналы огнем, сигналы, которых он ожидал!

— Если так, это, конечно, важно, Ахмет! — ответил Керабан.— Но почему махинации этого человека ты связываешь с обстоятельствами, которые повлекли за собой похищение Амазии на „Гуйдару”? {294}

— Э, дядюшка, да куда же шла эта тартана? Неужели же в этот ничтожный Атинскии порт, где она погибла? Очевидно, нет!.. Разве мы не знаем, что она была сбита со своего пути бурей?.. Ну, а по-моему, местом ее назначения был Трабзон, где обычно пополняются гаремы анатолийской знати!.. Там, конечно, легко могли узнать о том, что похищенная девушка спаслась при крушении, и, напав на ее след, подсунуть нам этого проводника, чтобы завести наш караван в какую-нибудь ловушку!

— Да!.. Ахмет,— отвечал Керабан.— В самом деле... ты, пожалуй, и прав!.. Возможно, что нам грозит опасность!.. Ты бодрствовал, ты хорошо делал. Эту ночь я буду сторожить вместе с тобой!

— Нет, дядюшка, нет,— возразил Ахмет,— - ложитесь и отдохните!.. Я хорошо вооружен и при первой же тревоге...

— Я тебе говорю, что буду сторожить,— возразил Керабан.— По крайней мере, никто не скажет, что безумная выходка упрямца, вроде меня, могла повести за собой катастрофу!

— Не утомляйте же себя без всякой пользы!.. Проводник, по моему приказанию, должен ночевать в пещере... Идете туда и вы!

— Да что ты задумал? Ты хочешь мне в этом перечить? — сказал Керабан.— Смотри, Ахмет, берегись! Давно уж никто не спорил со мной!

— Ну, хорошо, дядюшка, хорошо! Будем вместе сторожить.

— Да, сторожить с оружием, и горе тому, кто приблизится к нашему лагерю!

Таким образом, Керабан с Ахметомпредставляли собой хорошую и надежную стражу у входа в пещеру. Они расхаживали около нее, не отрывая глаз от узкого входа в ущелье и прислушиваясь к малейшему шуму, какой поднимался среди этой столь тихой и спокойной ночи.

Так прошли два часа, потом еще час. Ничего подозрительного не произошло, ничего такого, что могло бы оправдать подозрения Керабана и его племянника. Они начали уже надеяться, что ночь минует без всяких тревог, как вдруг около трех часов {295} утра у оконечности ущелья послышались крики, настоящие крики ужаса.

Керабан и Ахмет мгновенно кинулись к оружию, которое было сложено у подножия большой скалы. На этот раз, не доверяя только одним пистолетам, дядя вооружился ружьем.

В ту же минуту у входа в ущелье появился во весь дух бегущий, задыхающийся Низиб.

— Да говори же толком, глупое животное! — вскричал Керабан, свирепо встряхивая бедного малого.— Что, лошади?..

— Да! — сказал Низиб.— Два или три человека прибежали на пастбище, чтобы забрать их...

— Они захватили наших лошадей? — вскричал Ахмет.— И увели их, говоришь ты?

— Увели сюда... в эту сторону? — спрашивал Ахмет, указывая на запад.

— Надо бежать... бежать за этими разбойниками... догнать их! — кричал Керабан.

— Не бегите, дядюшка,— отвечал Ахмет.— Теперь уж догонять лошадей бесполезно!.. Теперь надо прежде всего привести наш стан в оборонительное положение.

— Ах, господин! — внезапно сказал вполголоса Низиб.— Смотрите!.. Смотрите!.. Там!.. Там!..

И он указывал рукой на гребень высокой скалы, поднимавшейся слева от них.

ГЛАВА XIII

Керабан, одолев своего осла, одолевает затем и своего смертельного врага.

Керабан и Ахмет обернулись. Они взглянули по направлению, указанному Низибом. То, что они увидели, заставило их сейчас же податься в сторону, чтобы их не заметили.

На верхнем гребне этой скалы, со стороны противоположной пещере, полз человек, пытавшийся добраться до края скалы, очевидно с той целью, чтобы хорошенько высмотреть все расположение становища. Отсюда было вполне естественно заключить, что между этим человеком и проводником существовало тайное соглашение.

Вообще надо сказать, что Ахмет довольно верно понял всю махинацию, составившуюся вокруг Керабана и его спутников. И дядя был вынужден это признать. Кроме того, надо было заключить, что опасность предстояла неминуемая, что нападение было уже подготовлено и что в эту самую ночь маленький караван, будучи завлечен в засаду, должен был подвергнуться полному истреблению.

В первую минуту, в необдуманном порыве, Керабан быстро прицелился из ружья в этого лазутчика, решившегося появиться на самом краю лагеря. Еще секунда — и прогремел бы выстрел, и человек свалился бы, смертельно раненный. Но это значило бы поднять тревогу и ухудшить и без того тяжелое положение.

— Стойте, дядя! — тихонько сказал ему Ахмет, хватаясь за его ружье, направленное прямо в цель.

— Не стреляйте! Выстрел может послужить сигналом к нападению! А что касается этого человека, так лучше же его взять живым! Надо вызнать, по чьему поручению эти негодяи действуют.

— Предоставьте мне действовать,— ответил Ахмет. И он исчез влево, чтобы обежать скалу и подняться

Керабан и Низиб держались наготове, чтобы в случае надобности броситься на помощь? {297}

Шпион, ползя ничком, добрался уже до края скалы. Его голова выставлялась за край. Пользуясь ярким светом луны, он высматривал вход в пещеру.

Спустя полминуты, Ахмет появился наверху скалы и чрезвычайно осторожно подполз к лазутчику, который не заметил его.

К несчастью, одно неожиданное обстоятельство возбудило внимание этого человека и заставило его быть настороже, предупредив об опасности, которая ему угрожала.

Амазия как раз в эту минуту вышла из пещеры. Какое-то глубокое беспокойство, в котором она не отдавала себе отчета, до такой степени ее растревожило, что она не могла заснуть. Ей казалось, что Ахмету грозит опасность, что его могут застрелить, заколоть кинжалом.

Едва Керабан увидел девушку, как сделал ей знак остановиться. Но Амазия не поняла его и, подняв голову, увидела на скале Ахмета в то мгновение, когда он пытался приподняться на ноги. У нее вырвался крик ужаса.

При этом крике лазутчик быстро обернулся, поднялся на ноги и, увидев Ахмета, еще не успевшего совсем подняться, бросился на него.

Амазия, ужасом прикованная на месте, имела, однако, силы крикнуть:

Неизвестный, у которого в руках был нож, собирался поразить противника, но в это время Керабан, прицелившись, выстрелил.

Нападавший, смертельно раненный прямо в грудь, выронил кинжал и свалился со скалы.

Спустя минуту, Амазия была уже в объятиях Ахмета, который ловко спустился по скату скалы вниз.

Между тем, услышав выстрел, все выбежали из пещеры, все, кроме проводника.

— Не уходите от меня, Фан-Миттен! — сказала энергичная Сарабуль, хватая жениха за руку.

— Он от вас не уйдет, сестрица! — решительным тоном проговорил Янар.

— Он умер,— сказал он,— а нам он был нужен живой!

К нему подошла Неджеб и сейчас же вскрикнула:

— Да ведь этот человек... ведь это... Подошла и Амазия.

— Да!.. Это он!.. Это Ярхуд! — вскричала она в свою очередь.— Это капитан „Гуйдары”!

— Да!..— подтвердила Амазия.— Это именно тот самый человек, что нас похитил из дома отца!

— Я тоже его узнаю! — прибавил Ахмет.— Это он приходил на дачу, предлагал нам товары, тогда, перед самым моим отъездом!.. Но ведь не мог он быть один!.. Значит, по нашим следам идет целая шайка злодеев!.. И чтобы отнять у нас всякую возможность двинуться дальше, они угнали наших лошадей!

— Угнали наших лошадей? — вскричала Сарабуль.

— Ничего подобного не случилось бы, если бы мы поехали обратно в Курдистан! — прибавил Янар.

И его взгляд, тяжело упершийся в Фан-Миттена, казалось, взваливал на бедного человека ответственность за все эти передряги.

— Но, в конце концов, ради кого же работал этот Ярхуд? — спросил Керабан.

— Кабы был жив, так мы сумели бы узнать от него эту тайну! — вскричал Ахмет.

— Да нет ли с ним каких бумаг, писем...— подала мысль Амазия.

— Да... Надо обыскать покойника! — отвечал Керабан.

Ахмет наклонился над телом Ярхуда, а Низиб светил ему фонарем, принесенным из пещеры.

— Письмо!.. Вот письмо! — сказал Ахмет, вынимая руку из кармана мальтийского капитана.

Письмо это было адресовано какому-то Скарпанте.

— Читай!.. Читай же, Ахмет! — кричал Керабан, который не в силах был подавить свое нетерпение.

Ахмет, развернув письмо, прочел следующее: „После того как лошади каравана будут уведены и

Керабан со спутниками уснут в том месте, куда их

— Скарпанте! — вскричал Керабан...— Это, значит, так зовут нашего проводника, этого негодяя! {299}

— Да!.. Я на его счет не ошибся! — сказал Ахмет. И он продолжал читать:

„...тогда Скарпанте должен подать сигнал, махая факелом, и тогда наши люди бросятся в ущелье Не-риссы...”

— Ну да! — подхватил Ахмет.— Ясное дело, что это тот самый важный барин, которого мы тогда встретили на потийской железной дороге и который через несколько часов после того уехал на пароходе в Трабзон!.. Да!.. Значит, Саффар и поручил похитить Ама-зию, и теперь во что бы то ни стало хочет ею завладеть!

— А, господин Саффар!..— вскричал Керабан, поднимая кулак и с размаху опуская его на голову воображаемого недруга,— если я когда-нибудь сойдусь с тобой лицом к лицу!..

— Но где же этот Скарпанте? — спросил Ахмет. Бруно кинулся в пещеру и почти тотчас выскочил из нее, крича:

— Исчез!.. Должно быть, ушел через какой-нибудь другой лаз.

Оно так и было на самом деле. Скарпанте, как только увидел, что его предательство обнаружено, сейчас же убежал через проход в глубине пещеры.

Итак, теперь вся эта уголовная махинация стала известна во всех ее подробностях! Значит, в проводники навязался не кто иной, как управляющий Саффара! Это Скарпанте вел маленький караван сначала по прибрежным дорогам, а потом через эту гористую часть Анатолии. А сигналы, которые Ахмет видел в прошлую ночь, подавались Ярхудом, и он же, капитан „Гуйдары”, проскользнув незаметно во тьме, принес Скарпанте письмо с последними распоряжениями Саффара.

Но бдительность и в особенности проницательность Ахмета проникли во все эти маневры. Предатель был обнаружен, и преступные намерения его господина стали известны. Теперь знали имя настоящего похитителя Амазии, и оказалось, что это и был тот самый Саффар, которому Керабан грозил самым ужасным мщением.

Однако, хотя ловушка, в которую заманили караван, {300} и была теперь обнаружена, опасность, и притом громадная,— все же оставалась налицо, потому что с минуты на минуту надо было ожидать нападения.

Ахмет при своем решительном характере ни минуты не колебался прибегнуть к единственному спасению, какое оставалось.

— Друзья мои,— сказал он,— нам надо сию же минуту покинуть ущелье Нериссы. Если на нас нападут в этом узком и тесном месте, окруженном высокими скалами, мы живые отсюда не выйдем.

— Идем! — сказал Керабан.— Бруно, Низиб и вы, господин Янар, приготовьте ваше оружие.

— Можете на нас положиться, господин Керабан,— ответил Янар.— Вы увидите, к чему мы способны оба.

— Конечно! — отвечала мужественная курдянка, сделав великолепный взмах своим ятаганом. Я не забуду, что в настоящую минуту на мне лежит долг защищать своего жениха.

Никогда еще, кажется, злополучный Фан-Миттен не ощущал такого унижения, как при этих словах храброй дамы. Но и сам он тоже схватил револьвер, готовый исполнить свой долг.

Все направились к выходу из ущелья, чтобы подняться на окружающую его возвышенность. В это время Бруно, как человек, у которого еда всегда на первом месте, счел долгом подать благую мысль.

— А осел-то? — сказал он.— Его нельзя же тут оставить!

— Правда,— согласился Ахмет.— Быть может, Скарпанте завел нас куда-нибудь в отдаленную часть Анатолии. Может случиться, что мы гораздо дальше от Скутари, нежели думаем!.. А ведь в этой двуколке весь запас остающейся у нас провизии!

Все это было приемлемо и правдоподобно. Можно было опасаться, что это вмешательство злодея-предателя расстроило теперь все планы Керабана, потому что удалило путников от берегов Босфора, и им теперь уже не поспеть домой к сроку.

Но об этом было не время разглагольствовать. Надо было действовать, не теряя ни минуты.

— Ну, что же, он пойдет за нами, этот ослик,— сказал Керабан.— Почему бы ему не пойти за нами?

И сказав это, он взял животное за повод и потянул. {301}

— Иди! — крикнул он. Осел не двигался с места.

— Пойдешь ты добровольно? — крикнул Керабан, крепко встряхивая повод.

Осел, наверное бывший крепко упрямым по натуре, все не двигался.

— Толкай его, Низиб! — сказал Керабан. Низиб, с помощью Бруно, попытался столкнуть

осла с места сзади... Осел скорее отступил, чем подался.

— А, ты упираешься! — вскричал Керабан, начинавший всерьез сердиться.

— Вишь ты, упрямый на упрямого наскочил! — проворчал Бруно.

— Ты вздумал сопротивляться мне, мне? — говорил Керабан.

— Ваш хозяин нашел своего! — сказал Бруно Ни-зибу, стараясь, чтобы никто его не слышал.

— Это было бы для меня удивительно! — ответил ему Низиб с той же предосторожностью.

— Но ведь надо уходить!.. Нельзя откладывать ни минуты... Лучше уж бросить его!

— Что-о?.. Чтобы я ему уступил?.. Ни за что!..— вскричал Керабан.

И он схватил осла за уши и, встряхнув его так, как будто собирался оборвать их, крикнул:

— А, ты не хочешь меня слушаться!..— сказал Керабан.— Я тебя все равно заставлю!

И Керабан подбежал к пещере, подобрал там несколько горстей травы, свернул ее в комок и протянул ее ослу. Тот подался на шаг вперед.

— Ага!.. Вот чего тебе требуется, чтобы тебя заставить идти! Клянусь Магометом, ты пойдешь!

Спустя минуту этот ком травы был привязан к оглоблям одноколки, но на таком расстоянии, чтобы осел, вытянув всю шею, не мог до него достать. И вышло так, что животное все тянулось за этим клочком сена, который все отодвигался от него, и таким образом шел вперед.

— Остроумно придумано! — сказал Фан-Миттен.

— Коли так, делайте, как он! — воскликнула Сарабуль. {302}

И она тоже изобразила из себя удаляющуюся приманку, но только такую, которую Фан-Миттен как раз именно опасался догнать, что и составляло разницу между ним и ослом.

Все пошли тесной толпой и довольно скоро ушли от места стоянки, где позиция была ненадежна.

— Так по-твоему, Ахмет,— сказал Керабан,— этот Саффар и есть тот самый нахальный господин, который чисто из одного упрямства сделал то, что моя карета была разбита на рельсах около Йоти?

— Да, дядюшка, только, прежде всего, это тот злодей, который приказал похитить Амазию, и он принадлежит мне.

— Пополам, племянничек, пополам,— отвечал Керабан,— и да поможет нам Аллах!

Едва лишь Керабан, Ахмет и их спутники продвинулись по ущелью шагов на пятьдесят, как на вершинах скал показались нападающие. Раздались крики, и загремели со всех сторон выстрелы.

— Назад, назад! — кричал Ахмет, заставляя всех своих отступить к окраине стоянки.

Выходить из ущелья теперь было уже поздно, и поздно было отыскивать более благоприятную позицию на окружающих высотах. Люди, нанятые Саффаром, числом около дюжины, начали нападение. Их предводитель воодушевлял их к этому преступному нападению, и при той позиции, какую они заняли, все преимущества были на их стороне.

Участь Керабана и его спутников была вполне в их руках.

— К нам, к нам! — кричал Ахмет, и его громкий голос покрывал все.

— Женщины в середину! — командовал Керабан. Амазия, Сарабуль и Неджеб сейчас же сошлись и

стали в кучку, вокруг которой расположились Керабан, Ахмет, Фан-Миттен, Янар, Низиб и Бруно. Их было шестеро мужчин, и они должны были в борьбе с шайкой Саффара биться один против двух, да еще при невыгодной позиции.

Почти тотчас разбойники, испуская страшный вой, ворвались в ущелье и как лавина обрушились на становище.

— Друзья,— кричат Ахмет,— будем защищаться до последнего вздоха. {303}

Бой закипел немедленно. Бруно и Низиб сразу были слегка ранены, но они не поддались, они боролись и притом не менее храбро, чем мужественная курдянка, пистолет которой отвечал на выстрелы врагов.

Было, однако же, ясно видно, что нападающие получили строгий наказ овладеть Амазией, взять ее живой, и потому они старались перейти на рукопашный бой холодным оружием, чтобы не рисковать попасть в девушку какой-нибудь шальной пулей.

Поэтому в первые минуты боя, несмотря на численное превосходство, победа была не на их стороне, и некоторые из них попадали, тяжело раненные.

Тогда на сцене борьбы появились еще два ратоборца, быть может, самые страшные.

— А, презренный! — вскричал Керабан.— Это он! Это человек с железной дороги!

И он несколько раз собирался выстрелить в него, но ему все не удавалось, потому что надо было отбиваться от ближайших нападающих.

Ахмет со своими защищался мужественно. У всех была одна мысль — во что бы то ни стало спасти Амазию, не допустить, чтобы она попала в руки Саф-фара.

Но, несмотря на все мужество и самопожертвование, им скоро пришлось бы уступить перед многочисленностью врага. Мало-помалу Керабан и его спутники начали подаваться, разъединяться, потом прижиматься к скалам ущелья. Между ними уже начинался беспорядок.

— Скарпанте, делай свое дело! — крикнул он, показывая на девушку.

— Слушаю, господин Саффар! — ответил Скарпанте.— На этот раз уже не уйдет!

Пользуясь замешательством противника, Скарпанте успел протиснуться к девушке; он схватил ее и хотел вынести из толпы сражавшихся.

Он хотел броситься к ней на помощь, но группа разбойников загородила ему дорогу. Он был вынужден остановиться и биться с ними.

Тогда Янар сделал попытку вырвать девушку из {304} рук Скарпанте, но ему это не удалось, и Скарпанте, подняв ее, понес к выходу из ущелья.

Но тут Керабан прицелился в него, и злодей свалился, смертельно раненный, выпустив из рук девушку, которая тщетно старалась пробиться к Ахмету.

— Скарпанте пал!.. Отомстим за него!..— вопил предводитель.— Отомстим!..

Все бросились на Керабана и его друзей с ожесточением, которому невозможно было противостоять. Их так сдавили со всех сторон, что они едва могли владеть оружием.

— Амазия, Амазия!..— кричал Ахмет, изо всех сил стараясь протиснуться на помощь к девушке, которую Саффару удалось наконец схватить и повлечь за собой.

— Держитесь!.. Мужайтесь!..— не переставал кричать Керабан.

Но он уже и сам сознавал, что, подавленные числом, его друзья и он должны будут погибнуть.

В эту минуту выстрел, направленный с вершины скал повалил одного из нападавших. За первым выстрелом последовали другие. Пало еще несколько разбойников, и их гибель привела в ужас их товарищей.

Саффар на мгновение остановился, стараясь разобраться откуда последовала неожиданная помощь. Неужели к Керабану подоспело подкрепление?..

Воспользовавшись замешательством Саффара по причине нападения неизвестных, Амазия успела вырваться от него.

И в самом деле, это был Селим, сам Селим в сопровождении двадцати хорошо вооруженных людей, который подоспел на помощь каравану как раз в ту минуту, когда ему угрожала смертельная опастность.

— Спасайся, кто может! — крикнул предводитель разбойников, подавая пример.

И он исчез вместе со своими людьми, кинувшись в пещеру, из которой, как было сказано, можно было выйти другим ходом.

— Трусы! — вскричал Саффар, видя себя покинутым.— Но все равно, я не уступлю ее живой!

И он бросился на Амазию как раз в ту минуту, когда Ахмет бросился на него.

Саффар выпустил в молодого человека последний заряд своего револьвера и промахнулся. Но Керабан, {305} нимало не утративший хладнокровия, не промахнулся. Он ринулся на Саффара, схватил его за горло и поразил его ударом кинжала в сердце.

Послышался вой, и все было кончено. Но Керабан, смотря на последние судороги поверженного противника, не утерпел, чтобы не крикнуть ему:

Керабан и его спутники были спасены. Лишь кое у кого из них были незначительные раны. А между тем все вели себя молодцами, все — и Бруно, и Низиб, мужество которых не ослабевало все время схватки, и Янар, который бился очень храбро, и Фан-Миттен, который даже выдавался во время боя своей отвагой, и энергичная курдская дама, пистолет которой то и дело гремел в самые горячие мгновения боя.

Но все-таки без необъяснимого появления Селима, дело Амазии и ее защитников было бы кончено. Все бы они погибли, потому что решили умереть за нее.

— Отец, отец! — кричала девушка, бросившись в объятия Селима.

— Старый друг мой! — сказал Керабан.— Это вы... вы... здесь?

— Какой случай вас сюда привел? — спросил Ахмет.

— Вовсе не случай! — ответил Селим.— Я уже давно пустился бы на поиски дочки, если бы в ту минуту, когда этот капитан похитил ее с дачи, я не был ранен...

— Да!.. В меня выстрелили с его тартаны! И вот из-за этой раны я целый месяц не мог выехать из Одессы! Но несколько дней тому назад из телеграммы Ахмета...

— Телеграммы? — воскликнул Керабан, которого это неблагозвучное для его уха слово сейчас же взбудоражило.

— Конечно, дядюшка,— отвечал Ахмет, кидаясь на шею Керабану.— В первый раз в жизни я без вашего ведома послал телеграмму, и согласитесь, что хорошо поступил!

— Да!.. Дурно поступил, а хорошо вышло! — ответил Керабан, покачивая головой.— Только смотри, племянничек, чтобы этого в другой раз не было! {306}

— Ну,— продолжал Селим,— узнав из этой депеши, что вашему караванчику еще, пожалуй, может угрожать опасность, я вот и собрал всех своих слуг, приехал в Скутари и направился по прибрежной дороге.

— И клянусь Аллахом, друг Селим, вы подоспели вовремя! — вскричал Керабан.— Без вас нам бы капут!.. А все же хорошо дралась вся наша маленькая компания!

— Да,— прибавил Янар,— и сестра моя тоже показала, что в случае надобности умеет стрелять!

В эту минуту новая заря уже начинала осветлять горизонт. Облака, стоявшие неподвижно в зените, окрашивались первыми отблесками дня.

— Но где мы находимся, Селим,— спросил Керабан,— и как вы могли на нас набрести в этом захолустье, куда коварный проводник завлек наш караван?

— Да нет, друзья мои, совсем нет! — отвечал Селим.— Вы на дороге в Скутари, всего лишь в нескольких лье от моря!

— Берег Босфора вот в той стороне! — прибавил Селим, простирая руку к северо-западу.

И все кинулись наверх, на вершину скал, на верхнее плато, поднимавшееся над ущельем.

В самом деле, в эту минуту обнаружилось довольно нередкое явление, когда вследствие рефракции становятся видимыми на сравнительно близком расстоянии отдаленные предметы. По мере того как наступал день, мираж как бы приподнимал предметы, бывшие за горизонтом. Можно было подумать, что холмы, которые окружали равнину, опускались вниз, как театральная декорация.

— Море, это море! — вскричал Ахмет. И все повторяли за ним:

И хотя это был только мираж, но море и на самом деле было всего лишь в нескольких лье.

— Море, море!..— твердил Керабан.— Но если это не Босфор и не Скутари, то сегодня последнее число месяца и... {307}

— Это Босфор, это Скутари! — вскричал Ахмет. Феномен сделался отчетливее, резче, и теперь уже

весь силуэт построенного амфитеатром города ясно вырисовывался на задних планах горизонта.

— Клянусь Аллахом, это Скутари! — твердил Керабан.— Вот его панорама, возвышающаяся над проливом!.. Вот мечеть Буюк-Джами!

И в самом деле, это был Скутари, из которого Селим выехал всего три часа тому назад.

И как подобает доброму магометанину, который во всех делах и событиях видит величие Аллаха, он обернулся к солнцу и проговорил:

Спустя минуту, караван уже двигался по дороге, тянущейся вдоль левого берега пролива. Через четыре часа, в тот самый день, 30 сентября, когда истекал последний срок для бракосочетания Амазии и Ахмета, Керабан, его спутники и его ослик, окончив этот круговой объезд Черного моря, появились на высотах Скутари и приветствовали своими криками берега Босфора.

ГЛАВА XIV

Фан-Миттен пытается уяснить положение для благородной Сарабуль.

Вилла Керабана возвышалась посередине ската холма, на котором расположен Скутари, и занимала прекраснейшее положение, какое только можно себе представить.

Скутари — это азиатское предместье Константинополя, древний Хризополис. Его мечети с золотыми кровлями, вся пестрота его кварталов, где ютится пятидесятитысячное население, его дебаркадер, плавающий на водах пролива, громадный занавес из кипарисов на_его кладбище,— этом месте упокоения, предпочтительно избираемом богатыми мусульманами, {308} которые боятся, чтобы, как гласит легенда, столица не была взята в то время, когда правоверные будут на молитве,— затем, на одно лье дальше, гора Бул-гурлы, над всем этим господствующая, позволяющая взору распространиться на Мраморное море, Нико-мидийский залив, Константинопольский канал,— вот та бесподобная панорама, единственная в мире, которая открывалась из окон виллы богатого купца.

Этому внешнему виду, этим садам, распланированным уступами, с прекрасными тенистыми платанами, буками, кипарисами, достойным образом соответствовал и внутренний вид жилища. И поистине, было бы досадно отказаться от такого дома из-за того, что надо ежедневно платить десять пара, которыми теперь были обложены каики на Босфоре.

Был полдень. Сам хозяин и его гости уже три часа как водворились на этой великолепной вилле. Освежив свои туалеты, они отдыхали от утомлений и волнений этого путешествия; Керабан был горд своим успехом и насмехался над Муширом и его беззаконными вымогательствами. Амазия и Ахмет сияли, как жених с невестой, которым предстоит стать супругами. Неджеб превратилась в непрерывный смех. Бруно был доволен тем, что уже начал вновь отъедаться и толстеть, и только беспокоился насчет барина. Низиб оставался спокойным, как и всегда, даже при самых экстреннейших событиях.

Господин Янар был более чем когда-либо внушителен и грозен. Благороднейшая Сарабуль оставалась столь же своевластной, как если бы пребывала у себя в столице Курдистана. Наконец, Фан-Миттен был весь поглощен заботами насчет развязки своего приключения.

Бруно не без причины утешался возвратом своего телесного благоденствия. Завтрак уже был, и притом столь же обильный, сколь и великолепный. Это еще не был тот знаменитый обед, на который Керабан пригласил Фан-Миттена шесть недель тому назад; но из-за того, что он обратился в завтрак, он ничего не проиграл и был превосходен. Теперь все гости сошлись в самом красивом салоне виллы, окна которого выходили на Босфор, и вели оживленный разговор.

— Мой дорогой Фан-Миттен,— сказал Керабан, который все расхаживал, пожимая руки своим гостям, {309} — я приглашал вас на обед, но не надо на меня сердиться, если время принудило нас...

— Да я и не жалуюсь, друг Керабан,— ответил голландец.— Ваш повар свое дело понимает.

— Да, отличная кухня, отличная кухня! — добавил Янар, который ел много более, нежели приличествовало бы даже курду с каким угодно аппетитом.

— И в Курдистане лучше не изготовят,— заметила Сарабуль,— и если господин Керабан когда-нибудь соберется в Моссуль нанести нам визит...

— А как же? — воскликнул Керабан.— Разумеется, соберусь, прекрасная Сарабуль,— соберусь посетить вас и моего друга Фан-Миттена!

— А уж мы постараемся, чтобы у нас вы не жалели о вашей вилле... равно как и вы, также не жалели о вашей Голландии,— прибавила любезная дама, оборо-тясь к своему жениху.

— Близ вас, благородная Сарабуль!..— начал было говорить Фан-Миттен, да так и не кончил.

И затем, в то время как курдская дама отошла к окнам салона, выходившим на Босфор, Фан-Миттен сказал Керабану:

— Я думаю, не время ли сказать ей, что эта свадьба не имела никакого значения.

— Ровно никакого, Фан-Миттен, все равно как будто ее и вовсе не было!

— Вы мне немного подсобите, Керабан, в этой трудной задаче, которая не может обойтись без некоторых затруднений!

— Гм! Знаете, друг Фан-Миттен,— ответил Керабан,— дело это интимное... и надо его обработать с глазу на глаз.

И он отошел в уголок, где и уселся, чтобы обдумать, как бы получше повести это дело.

— Бедный Фан-Миттен,— сказал Керабан своему племяннику,— какую ему придется выдержать лютую сцену со своим Курдистаном!

— Однако, не надо забывать,— заметил Ахмет,— что он ведь ради нас довел свое самопожертвование до женитьбы на ней.

— И мы ему поможем, племянничек! Ба, да ведь он же был женат в ту минуту, когда под угрозой тюрьмы его заставили вступить в этот новый брак, а {310} для европейца это такое стечение обстоятельств, которое сводит брак на нет! Ему нечего бояться, совсем нечего.

— Это-то я знаю, дядюшка. Но когда мадам Са-рабуль примет этот удар прямо в грудь, какой тигриный прыжок она совершит!.. А шурин Янар — какой это будет взрыв порохового погреба!

— Клянусь Магометом, мы их урезоним! — ответил Керабан.— Да ведь притом же, Фан-Миттен ровно ни в чем и не виноват. Ведь в Риссарском караван-сарае вообще не было в действительности ни тени покушения на честь прекрасной Сарабуль.

— О, конечно, дядюшка. Тут явно, что нежная вдова просто желала найти нового мужа, во что бы то ни стало.

— Без сомнения, Ахмет. Поэтому-то она и не поколебалась наложить руку на этого добряка Фан-Миттена.

— Но, дядюшка, надо бы сейчас же, не откладывая, расторгнуть этот фальшивый брак.

— И надо бы устроить, тоже не откладывая, другой, настоящий брак, не так ли? — спросил Керабан, потирая руки, словно намыливая их.

— Наш! — добавила девушка, которая только что подошла к ним.— Уж кажется, мы его заслужили?

— Да, моя крошка Амазия,— отвечал Керабан,— заслужили десять раз, сто, тысячу раз. Ах, милое мое дитя! Когда я подумаю о том, что из-за моего упрямства, по моей вине, ты едва не...

— Ну, полноте, что об этом говорить! — сказал Ахмет.

— Полноте, дядя Керабан,— сказала и молодая девушка, зажимая ему рот своей ручкой.

— По этому случаю я и наложил на себя зарок... Да!.. Зарок, никогда, ни по какому бы то ни было поводу не упрямиться.

— Хотела бы я это видеть, чтобы поверить! — вскричала Неджеб, разражаясь веселым хохотом.

— Нет, серьезно,— продолжал он,— я не хочу больше упрямиться ни в чем... разве только в том, чтобы любить вас обоих.

— Когда господин Керабан откажется быть человеком с упрямейшей головой...— сказал Бруно.

— Это будет значить, что у него не стало головы! — подхватил Низиб.

— Вот именно,— закончил злопамятный слуга Фан-Миттена.

Между тем курдская дама подошла к своему жениху, который сидел крепко задумавшись в своем углу, вероятно, находя предстоявшее ему дело тем более тяжким, что приходилось все его целиком принять на одного себя.

— Что с вами, господин Фан-Миттен? — спросила она его.— У вас, я нахожу, такой озабоченный вид.

— В самом деле, шурин,— добавил Янар.— Что вы тут делаете? Ведь вы, надеюсь, не затем нас привезли в Скутари, чтобы ничего не видеть? Покажите нам Босфор, как мы вам покажем через несколько дней Курдистан.

При этом страшном имени голландец даже вздрогнул, словно от электрического разряда.

— Так идемте же, господин Фан-Миттен,— продолжала Сарабуль, заставляя его подняться.

— К вашим услугам... прекрасная Сарабуль!.. Я весь к вашим услугам,— ответил Фан-Миттен.

В эту минуту молодая цыганка, открыв одно из больших окон салона, которое было закрыто богатой занавесью от солнца, радостно воскликнула:

— Смотрите, смотрите! В каком оживлении весь Скутари! Как интересно было бы сегодня погулять по улицам!

— В самом деле,— сказал Керабан,— Босфор покрыт судами, разукрашенными флагами. На площадях и в улицах я вижу акробатов, жонглеров!.. Музыка слышна, и на набережных толпа, словно собравшаяся на какое-то зрелище.

— Да,— сказал Селим,— в городе словно праздник.

— Я надеюсь, что это нам не помешает отпраздновать нашу свадьбу? — сказал Ахмет. {312}

— Конечно, нет,— отвечал Керабан.— Мы увидим в Скутари подобие тех торжеств в Трабзоне, которые словно нарочно были даны в честь нашего друга Фан-Миттена.

— Он будет надо мной издеваться до конца,— проворчал голландец.— Но уж такова его натура. Нельзя и сердиться на него за это.

— Друзья мои,— сказал Селим,— займемся же немедленно нашим главным делом. Сегодня ведь последний день.

— Да, этого не надо забывать! — отозвался Керабан.

— Я пойду к скутарийскому судье,— сказал Селим,— чтобы приготовить контракт.

— И мы с вами,— сказал Ахмет.— Ведь вы знаете, дядя, ваше присутствие тоже необходимо...

— Почти так же, как и твое! — воскликнул Керабан со своим громким добродушным смехом.

— Да, дядя... даже необходимее, коли хотите... потому что вы опекун.

— Ну, так, значит, через час все мы должны сойтись у скутарийского судьи.

Тем временем Сарабуль вторично подошла к Фан-Миттену, который, все больше и больше задумываясь над своей тяжкой задачей, вновь засел в другом углу салона.

— В ожидании этой церемонии,— сказала она ему,— почему бы нам не спуститься к Босфору?

— Босфор?..— отвечал Фан-Миттен, как-то словно растерявшись.— Вы говорите Босфор?..

— Да!.. К Босфору! — подтвердил Янар.— Можно подумать, что вы не понимаете!

— О, да, да!.. Я готов,— отвечал Фан-Миттен, поднимаясь, благодаря помощи могучей руки своего шурина.— Да... Босфор!.. Но прежде я желал бы... мне хотелось бы...

— Я был бы счастлив, если бы мог иметь с вами разговор... особый разговор... с вами, прекрасная Сарабуль.

— А, хорошо,— сказал Янар,— так я оставлю вас одних.

— Нет... останьтесь, брат,— сказала Сарабуль, зорко {313} вглядываясь в жениха,— останьтесь!.. У меня есть словно какое-то предчувствие, что ваше присутствие не будет бесполезно.

Керабан, Ахмет, Амазия и Неджеб, Бруно и Низиб направились к двери, чтобы очистить место ратоборцам.

„Мужайтесь, барин,— подумал Бруно,— и горе Курдистану!”

Спустя минуту благородная курдская дама, Фан-Миттен и Янар остались одни в салоне, и голландец, царапая себе лоб указательным пальцем, говорил про себя:

— Что вы хотите нам сказать, господин Фан-Миттен? — спросила она тоном достаточно сдержанным для того, чтобы словопрение могло начаться не сразу со скандала.

— Ну-с, говорите,— сказал Янар несколько порез-че, чем она.

Фан-Миттен, призвав на помощь все свое мужество, начал следующей фразой, слова которой нарочно сочетались ради надобностей людей, находящихся в затруднении:

— Прекрасная Сарабуль, будьте уверены, что... прежде всего... и совершенно против моей воли... я сожалею...

— Вы сожалеете?..— отвечала самовластная дама.— О чем же вы сожалеете?.. Уж не о женитьбе ли вашей? Но она только законное удовлетворение...

— О, удовлетворение!., удовлетворение! — рискнул сказать, хоть и вполголоса, Фан-Миттен.

— И я тоже сожалею...— с иронией продолжала Сарабуль,— именно сожалею!

— Я сожалею, что тот дерзкий, который ворвался в мою комнату в Риссарском караван-сарае, был не господин Ахмет...

Она была вынуждена сказать правду, сия неутешная вдовица, и ее сожаления были так понятны.

— ...ни хотя бы даже господин Керабан,— добавила она.— Тогда я, по крайней мере, вышла бы замуж за мужчину...

— Хорошо сказано, сестра! — воскликнул Янар. {314}

— Еще лучше сказано, сестра, хотя вы и не сочли нужным закончить вашу мысль!

— Позвольте,— сказал Фан-Миттен, задетый замечанием, которое прямо .было направлено на него, на его личность.

— Думала ли, гадала ли я,— добавила Сарабуль,— что автор этого посягательства окажется голландцем, консервированным во льду!

— Но это меня, наконец, возмущает! — вскричал Фан-Миттен, обиженный тем, что его уподобили кон-серву.— Притом же и прежде всего, госпожа Сарабуль, никакого посягательства и не было!

— Не было,— продолжал Фан-Миттен,— была только ошибка! Мы, или, лучше сказать, я, вследствие ошибочного, а может быть и преднамеренно неверного указания, вошел не в ту дверь.

— Вышло простейшее недоразумение, которое мне пришлось, под страхом тюремного заключения, загладить женитьбой... слишком поспешной!

— Поспешной или нет,— возразила Сарабуль,— вы тем не менее женились, женились на мне! И поверьте, милостивый государь, то, что было начато в Трабзоне, будет закончено в Курдистане!

— Да!.. Вот еще недоставало только вашего Курдистана! — ответил начинавший сердиться Фан-Миттен.

— А так как я замечаю, что общество ваших друзей, видимо, отвращает вас от меня, то мы сегодня же уезжаем из Скутари и отправляемся в Моссуль, где я уж сумею влить в ваши жилы немножко курдской крови, будьте спокойны!

— Скажите еще одно слово, и мы уедем сию же минуту!

— Вы уедете, госпожа Сарабуль! — ответил Фан-Миттен, голос которого принял несколько ироничный оттенок.— Вы уедете, если вам это будет угодно, и никто не подумает вас удерживать!.. А я не уеду!

— Вы не поедете?! — вскричала Сарабуль, возмущенная этим сопротивлением барана перед двумя тиграми. {315}

— Вы предполагаете оказать нам сопротивление? — спросил Янар, скрещивая на груди руки.

— Знаете ли вы, господин голландец,— сказала благородная Сарабуль, подступая к своему жениху,— знаете ли вы, что я за женщина? И что я была за женщина?.. Знаете ли вы, что я уже в пятнадцать лет была вдовой?..

— Да!.. уже в пятнадцать,— повторил Янар,— и кто приобрел такую привычку с такого раннего возраста...

— Прекрасно, сударыня! — ответил Фан-Миттен.— Но знаете ли вы, что есть одна вещь, которой, я готов в том ручаться, вы никогда не в состоянии будете сделать, несмотря на всю вашу многолетнюю привычку с малых лет?

— Господин Миттен! Для этого достаточно одного удара...— вскричал Янар, хватаясь за свой ятаган.

— И в этом вы ошибаетесь, господин Янар,— ваша сабля не сделает госпожу Сарабуль вдовой, по той простейшей причине, что я вовсе и не мог бы быть ее мужем!

— Потому что, если госпожа Сарабуль имеет шанс быть вдовой своих первых мужей, то я пока еще не вдовец моей первой жены!

— Женат?.. Он был женат! — вскричала благородная курдская дама, вне себя от этого громоносного разоблачения.

— Да! — отвечал Фан-Миттен, уже вошедший во вкус словопрения.— Да, женат! И если я собою пожертвовал там, в Риссарском караван-сарае, так это только ради того, чтобы выручить моих спутников, не дать их задержать!

— Пожертвовал собою! — повторила Сарабуль, падая на диван.

— Да,— продолжал Фан-Миттен,— пожертвовал {316} собой, зная, что этот брак ни к чему меня не обязывает, потому что первая госпожа Фан-Миттен жива и здорова, и я вовсе не вдовец, и что она ожидает меня в Голландии!

Оскорбленная лжесупруга поднялась на ноги и, обращаясь к Янару, крикнула:

— Ему осталось жить лишь несколько мгновений!

— Да это бешеные! — вскрикнул Фан-Миттен, не на шутку встревоженный угрожающим натиском курдской четы.

— Я отомщу за вас, сестра! — вскричал Янар, подходя к голландцу с поднятой рукой.

И крикнув это, благородная Сарабуль бросилась на Фан-Миттена, испуская вопли ярости, которые, по счастью, были услышаны в другой комнате.

ГЛАВА XV

Керабан оказывается более упрямым, чем когда-либо.

Дверь салона отворилась, и на пороге появились Керабан, Ахмет, Амазия, Неджеб, Бруно. Керабан поспешил выручить Фан-Миттена.

— Э, сударыня,— сказал Ахмет,— разве можно душить людей из-за одного недоразумения!

— Черт возьми! — проворчал Бруно.— Вовремя вступились.

— Бедный господин Фан-Миттен,— сказала Амазия, которая испытывала чувство искреннего сострадания к своему дорожному компаньону.

— Я уж думал: теперь мне капут! — отвечал Фан-Миттен.

В эту минуту благородная Сарабуль накинулась уже прямо и непосредственно на Керабана.

— Так, значит, и вы,— сказала она,— принимали участие в этой...

— Мистификации,— подхватил Керабан, любезным тоном.— Это настоящее слово... мистификация...

— Я отомщу за себя!.. И в Константинополе найдутся судьи!..

— Прекраснейшая Сарабуль,— отвечал Керабан.— Не вините никого, кроме себя! Из-за этого якобы посягательства на вас, вы хотели нас арестовать, задержать, расстроить всю нашу поездку! Э, Боже мой! Всякий выбивается из затруднения, как может! Мы выбрались из него при посредстве фиктивной женитьбы, и уж, конечно, имели право на эту уловку!

При этих словах Сарабуль снова хлопнулась на диван в одном из тех нервных припадков, секрет которых так хорошо известен всем женщинам на свете, даже в Курдистане.

— Я уеду! Я уеду! — вопила она в разгаре припадка.

Как раз в эту минуту в дверях появился Низиб.

— Вот телеграмма, сейчас принесли из Галатской конторы,— отвечал Низиб.

— Господину Фан-Миттену. Сегодня только получена.

— Это от моего главного приказчика, из Роттердама!

„Госпожа Фан-Миттен.. пять недель... скончалась...”

Фан-Миттен смял рукой депешу, глубоко пораженный... Что таить? На глазах его выступили слезы...

Но, услышав эти слова, Сарабуль мгновенно выпрямилась, как кукла на пружинке. {318}

— Уже пять недель! — вскричала она счастливая, восхищенная.— Пять недель тому назад?

— Этакая неосторожность! — проворчал Ахмет.— Ну к чему было в такую минуту читать вслух и выкликать это число!..

— Итак,— продолжала торжествующая Сарабуль,— итак, десять дней тому назад, когда я оказала вам честь выйти за вас замуж...

— Задави тебя Магомет! — сердито вырвалось у Керабана, быть может, гораздо громче, чем он рассчитывал.

— Вы были вдовец, господин мой супруг! — сказала Сарабуль торжествующим голосом.

— Полный вдовец, господин мой шурин! — прибавил Янар.

Теперь в свою очередь Фан-Миттен, раздавленный логичностью вывода, повалился на диван.

Сарабуль между тем ухватила за руку того, кто теперь уже стал ее законной добычей.

— Да, дорогая Сарабуль,— отвечал Фан-Миттен, склоняя голову.— Я готов!

— Да, дорогой шурин,— отвечал Фан-Миттен, совершенно вышибленный из седла.— Я готов, я иду куда хотите!

— Мы отправляемся в Константинополь,— сказала Сарабуль,— и там сядем на первый встречный пароход...

— В Кур... Ты поедешь со мной, Бруно!.. Там, брат, отлично едят!.. Это будет для тебя истинным утешением.

Бруно мог ответить только утвердительным кивком головы.

Сарабуль и Янар увели несчастного голландца, которого его друзья напрасно старались удержать; в то же время его верный слуга следовал за ним, бормоча про себя:

— Сколько раз твердил я ему, что с ним приключится несчастье!

Спутники Фан-Миттена и Керабан стояли {319} неподвижные, немые, уничтоженные этим громовым ударом.

— Да, из преданности нам! — отозвался Ахмет.

— И на этот раз женат как следует быть! — прибавила Неджеб.

— Теперь в Курдистане у него остается только один шанс,— с серьезнейшим видом изрек Керабан.

— А жениться еще на дюжине таких же, как эта, авось они угомонят одна другую!

В эту минуту дверь отворилась, и появился Селим с беспокойным лицом, запыхавшийся, словно он сейчас только бежал во весь дух.

— Ну, друзья мои, устроить свадьбу Амазии и Ахмета нет возможности!

— По крайней мере здесь, в Скутари,— продолжал Селим.

— В Константинополе? — отозвался Керабан, который невольно насторожил уши.— А почему?

— Потому что здешний судья наотрез отказался сделать запись контракта!

— Да!.. Потому что постоянное местожительство Керабана, а следовательно и Ахмета, не Скутари, а Константинополь!

— Константинополь? — повторил Керабан, брови которого начинали хмуриться.

— Да! — ответил Селим.— А сегодня последний день, когда дочь моя еще может выйти замуж, не утрачивая прав на оставленное ей наследство! Значит, не следует терять ни одной минуты и отправиться к судье в Константинополь, чтобы он записал контракт.

— Идем! — сказал Ахмет, направляясь к двери.

— Идем! — прибавила, вставая с места, Амазия.

— Господин Керабан, разве вам не желательно пойти с нами? — спросила девушка.

— Что же вы, дядя? — сказал, повернувшись к нему, Ахмет.

— Увести вас силой? — прибавила Амазия, потихоньку взяв Керабана за руку.

— Я приготовил каик,— сказал Селим.— Нам остается только переправиться через Босфор!

— Босфор? — вскричал Керабан. И затем сухо спросил:

— Постойте, Селим! Этот налог в десять пара с головы все еще взимается с тех, кто переправляется через Босфор?

— Да, без сомнения, друг Керабан,— сказал Селим.— Но ведь вы уже сыграли вашу штуку с оттоманскими властями — переправились из Константинополя в Скутари, не платя налога, и я думаю, что вы теперь не откажетесь...

— Так ведь вас не допустят к переправе! — возразил Селим.

— А наша свадьба,— вскричал Ахмет,— наша свадьба, которая должна была состояться сегодня же?!

— Это невозможно! Вы мой опекун, дядя Керабан, и вы сами знаете, что без вас нельзя!

— Коли так, Ахмет, жди, пока я останусь на постоянное местожительство в Скутари... Тогда ты женишься в Скутари!

Все эти ответы были сказаны таким строптивым тоном, который оставлял мало надежды собеседникам упрямца.

— Дядюшка,— сказал Ахмет,— ведь вы нехорошо делаете!.. Такое упрямство при таких обстоятельствах, позвольте мне сказать вам это, непонятно и необъяснимо в таком человеке, как вы!.. Вы этим причините несчастье тем, кто никогда ничего к вам не питал, кроме дружбы!.. И это нехорошо!..

— Ахмет, обдумывай свои слова! — проговорил Керабан глухим голосом, указавшим на готовящуюся вспышку гнева.

— Нет, дядюшка, нет! У меня сердце переполнено и ничто не помешает мне сказать, что я думаю!.. Нехорошо так делать, так делают злые люди! {321}

— Дорогой Ахмет,— сказала Амазия,— вы успокойтесь! Не говорите так с дядей!.. И если это имущество, на которое вы имеете право рассчитывать, ускользает от вас, откажитесь от этого брака!

— Отказаться от вас! — сказал Ахмет, привлекая девушку к своему сердцу.— Никогда!.. Нет!.. Никогда!.. Пойдемте!.. Уйдем из этого города и не вернемся в него больше. У нас останется еще достаточно средств для того, чтобы уплатить десять пара за переправу в Константинополь!

И Ахмет, уведя Амазию, сопровождаемый Селимом, Неджеб, Низибом, вышел из салона, потом из виллы, и спустя несколько минут, все они сели в каик, чтобы переправиться в Константинополь.

Керабан, оставшись один, начал расхаживать по комнате, пожираемый чрезвычайным волнением.

— Уступить! Сдаться! Уплатить!..— твердил он.— Я!.. Керабан!.. Покориться полицейскому, который бросил мне вызов... Который видел, как я уехал... Который ждет, когда я вернусь... Который надо мной перед всеми издевался, требуя этот налог!.. Никогда!..

Видно было, что Керабан борется со своей совестью, сознает, что последствия этого упрямства, нелепого по своей сути, вдобавок обрушатся не на него, а на других.

— Да,— снова рассуждал он,— а захочет ли Ахмет принять?.. Он ушел взбешенный и приведенный в отчаяние моим упрямством! Я его знаю, он горд!.. Теперь он ничего от меня не примет!.. Как быть?.. Я человек чужой!.. Неужели в самом деле из-за тупого упрямства я помешаю счастью своих детей?.. Ах, чтобы весь этот диван со всеми турками новой формации провалился сквозь землю!

Керабан лихорадочными шагами расхаживал по комнате. Он отталкивал ногами кресла, подушки. Он искал глазами чего-нибудь, что можно было расколотить, чтобы этим облегчщъ свою ярость, и в скором времени две каких-то вазы разлетелись вдребезги. А его мысли снова возвратились к тому же:

— Амазия... Ахмет!.. Нет!.. Я не могу быть причиной их горя, да еще из-за какого-то пустого самолюбия!.. Отложить свадьбу... ведь это, пожалуй, поведет к тому, что она вовсе расстроится!.. Но... сдаться, уступить!.. Уступить!.. Мне!.. Ах, помоги мне Аллах! {322}

И сделав это последнее воззвание, Керабан, увлекаемый тем порывом гнева, который нельзя передать ни жестами, ни словами, бросился вон из дома.

ГЛАВА XVI

Лишний раз доказывается, что случаи — наилучший устроитель дел человеческих.

Скутари имел праздничный вид. На его набережных от порта до султанского Киоска стояла толпа. И не менее густая толпа собралась по другую сторону пролива, в Константинополе, на набережных Галаты, начиная от первого плашкоутного моста до казарм на площади Топ-Хане.

Несомненно, что такое стечение народа было привлечено каким-нибудь выдающимся по своему интересу, особенным, необычным зрелищем.

Когда Ахмет и Селим, Амазия и Неджеб, уплатив новый налог, высадились у лестницы Топ-Хане, они очутились в самой оживленной толкучке ликования, в котором уж никак не были расположены принимать участие.

Но так как зрелище, какое бы оно ни было, имело удачу привлечь такую толпу, то было весьма естественно, что эффенди Фан-Миттен,— он стал теперь эффенди, да еще вдобавок курдский! — его невеста, прелестная Сарабуль, и его шурин господин Янар, сопровождаемый покорным Бруно, оказались в толпе любопытных.

Таким образом, Ахмет встретил на набережной своих бывших дорожных товарищей. Вел ли Фан-Миттен на прогулку свою новую семью, или она его вела на прогулку? Последнее, казалось, более вероятным.

Как бы то ни было, в ту минуту как Ахмет их встретил, Сарабуль говорила жениху:

— Да, эффенди Фан-Миттен, у нас в Курдистане праздники еще получше здешних! {323}

— Я вполне готов этому верить, прекрасная Сарабуль.

Между тем в толпе стали слышаться возгласы,— возгласы, как казалось, выражавшие нетерпение. Но Ахмет и Амазия не обращали на них внимания.

— Нет, дорогая Амазия,— говорил Ахмет,— хоть я хорошо знал моего дядю, все же никогда я не считал его способным довести свое упрямство до такой сердечной черствости!

— Как же это? — спросила Неджеб.— Значит, пока надо будет платить этот налог, он никогда не вернется в Константинополь?

— Если я и сожалею об этом богатстве, которого мы лишились по милости господина Керабана,— сказала Амазия,— то сожалею не за себя, а только за вас, мой дорогой Ахмет.

— Забудем обо всем этом,— отвечал Ахмет,— а чтобы легче было забыть, чтобы покончить с этим невозможным дядей, в котором я до сих пор видел отца, уедем из Константинополя и вернемся в Одессу!

— Ах, этот Керабан! — воскликнул оскорбленный Селим.— Право, он заслуживает казни!

— Да,— подхватила Неджеб,— хорошей казни, вроде такой, чтобы попасть в мужья вот к этой курдской даме! Отчего он не женился на ней!

Ахмет и его спутники очень мало были знакомы со всем тем, что происходило на набережных Перы и Золотого Рога. Их не могло это интересовать в том настроении, в каком они были, и они лишь мимоходом слышали, как один турок говорил другому:

— А смелый мужчина этот Сторки! Осмелиться перейти через Босфор таким способом...

— Да,— подхватил, смеясь, другой,— таким способом, какого не предвидели сборщики нового налога с каиков!

Ахмет почти не обратил внимания и не отдал себе отчета в том, что говорили между собой эти турки. Но ему волей-неволей пришлось отвечать, когда он услышал прямо к нему обращенное воззвание:

Это был полицейский, и как раз тот самый, что бросил Керабану вызов, который побудил его пуститься в это путешествие вокруг Черного моря.

— А, это вы, милостивый государь,— ответил Ахмет.

— Да... и примите мои поздравления! Мне только что передали, что господину Керабану удалось сдержать свое обещание! Он приехал в Скутари, не переезжая через Босфор!

— Действительно,— ответил довольно сухо Ахмет.

— Это героическая вещь! Чтобы не платить десять пара, истратить несколько тысяч лир!

— Да, но, однако, он не бог весть что выгадал! — иронично заметил полицейский.— Ведь налог-то все еще существует, и если только он все еще упорствует, то ему придется опять таким путем вернуться в Константинополь.

— Если ему это вздумается, так он это и сделает,— ответил Ахмет, который хотя и бесился на дядю, все-таки не очень был расположен к тому, чтобы выслушивать насмешки полицейского.

В эту минуту в толпе обнаружилось живейшее движение любопытства. Послышался усилившийся говор. Все руки протянулись к Босфору и двигались по направлению Скутари. Все головы закинулись и глядели кверху.

Ахмет и Амазия, Селим и Неджеб, Сарабуль, Фан-Миттен и Янар, Бруно и Низиб находились в это время на углу, который делает набережная Золотого Рога около лестницы Топ-Хане, и могли видеть, какой потрясающий нервы спектакль был устроен для публики.

На скутарийской стороне, приблизительно в шестистах футах от берега, среди Босфора возвышается башня, называемая Леандровой. И в самом деле, как гласит легенда, знаменитый пловец Леандр, переплывал через Геллеспонд, нынешние Дарданеллы, когда отправлялся на свои свидания с прелестной жрицей Венеры, Геро. Этот подвиг был впоследствии, лет шестьдесят назад, повторен лордом Байроном, который, как и подобает англичанину, ужасно гордился {325} тем, что переплыл за час и десять минут те тысячу двести метров, которые отделяют оба берега пролива.

Уж не вздумал ли какой-нибудь любитель, ревнивый к славе мифологического героя и автора „Корсара” возобновить этот подвиг переплывания Босфора? Нет.

Между берегом Скутари и башней Леандра, которая нынче называется Кыз-Кулесси, что означает Девичья башня, был протянут канат. От башни, как от твердой точки опоры, канат был протянут поперек Босфора на протяжении тысячи двести метров и укреплен на деревянном устое, воздвигнутом на углу Галатской набережной и площади Топ-Хане.

И вот по этому канату один знаменитый акробат, славный Сторки,— подражатель не менее славного Блондена,— намеревался перейти через Босфор. Правда, Блонден, переходя таким же способом над Ниагарой, решительно рисковал жизнью в случае падения с высоты ста пятидесяти футов прямо в неодолимые стремнины реки, здесь же, в этих покойных водах, Сторки, в случае падения, вероятно, отделался бы только нырком, который едва ли причинил бы ему какой-нибудь серьезный вред.

Подобно тому, как Блонден совершил свой переход через Ниагару, неся на плечах одного из своих друзей, питавшего трогательное доверие к его искусству, и Сторки тоже следовал по своей воздушной дороге в компании с собратом по части гимнастики. Только он не нес его на плечах, а посадил в тачку, колесо которой было снабжено по ободу глубоким желобом, которым прочно держалось на канате, протянутом через Босфор.

Надо согласиться, что зрелище было любопытное: тысяча двести метров, вместо девятисот футов Ниагары! Дорога длинная и благоприятствующая неоднократному падению.

И вот Сторки появился на первой части каната, которая соединяла азиатский берег с Девичьей башней. Он вез перед собой своего компаньона в тачке, и без всяких приключений дошел до маяка, помещающегося на вершине башни.

Этот первый триумф был встречен тысячами „ура”!

Тогда гимнаст начал спускаться по канату, который, как ни туго был натянут, все-таки провисал и {326} почти касался своей серединой воды Босфора. Он все время вез в тачке своего компаньона и соблюдал равновесие с нерушимой ловкостью. Это было, действительно, великолепное зрелище!

Когда Сторки дошел до середины пути, для него настало серьезное затруднение, потому что теперь надо было подниматься по откосу, чтобы добраться до вершины устоя. Но мышцы акробата были мощны, руки и ноги работали на удивление ловко и он все толкал вперед свою тачку, где сидел его неподвижный и бесстрастный товарищ, столь же рисковавший, столь же отважный, как он сам, не делавший ни малейшего движения, которое могло бы поколебать устойчивость тачки.

И вот, наконец, грянул целый гром криков изумления и вместе с тем облечения!

Сторки жив и здоров добрался до верхней части устоя и вместе со спутником своим стал спускаться на землю по лестнице, которая упиралась как раз в тот угол набережной, где стояли Ахмет и его спутники.

Итак, смелый переход вполне удался, но всякий согласится, что тот, кого он вез в тачке, имел право на половину тех „браво!”, которые в честь их Азия посылала Европе.

Но какой крик издал вдруг Ахмет! Мог ли, должен ли он был верить своим глазам? Спутник знаменитого акробата, пожав руку Сторки, остановился перед ним и с улыбкой глядел на него.

— Керабан, мой дядюшка Керабан! — вскричал Ахмет, в то время как обе девушки, Сарабуль, Фан-Миттен, Янар, Селим, Бруно столпились около него.

— Я самый, друзья мои,— отвечал он торжеству-ющим голосом.— Я же нашел этого молодца гимнаста, готового к переправе, и я же занял место его товарища, и я же перешел через Босфор! Нет, не через Босфор, а над Босфором, чтобы идти подписать твой свадебный контракт, племянник Ахмет!

— А, господин Керабан, дядюшка! — вскричала Амазия.— Я знала, что вы нас не оставите!

— Вот это хорошо! — твердила Неджеб, хлопая в ладоши. {327}

— Экий человек! — сказал Фан-Миттен.— Такого не сыскать во всей Голландии!

— И я то же думаю! — сухо отозвалась Сарабуль.

— Да! Переправился, и ничего не платил,— продолжал Керабан, обращаясь на этот раз уже к полицейскому. Да! Ничего не платя, кроме тех двух тысяч пиастров, которые мне стоили места в тачке, да восьми тысяч, истраченных на поездку!

— Искреннейше поздравляю! — отвечал полицейский, которому ничего иного не оставалось, как только преклониться перед таким упрямством.

И тут со всех сторон поднялись крики в честь Керабана, в то время как этот упрямец, благодетель обнимал свою дочь Амазию и своего сына Ахмета.

Но он был не такой человек, чтобы напрасно терять время, даже в опьянении торжества.

— А теперь идем к константинопольскому судье! — сказал он.

— Да, дядюшка, к судье,— отвечал Ахмет.— О, вы лучший из людей!

— А главное, что бы вы все ни говорили,— сказал Керабан,— вовсе не упрямый... конечно, если мне не противоречат!

Нечего рассказывать о том, что затем произошло. В тот же день, после полудня, судья принял и вписал в книгу брачный контракт, потом имам в мечети сотворил молитву, потом все направились в Галатский дом, и прежде чем наступила полночь 30 числа этого месяца, Ахмет был женат, как следует быть женатым на своей милой Амазии, богатейшей дочке банкира Селима.

В тот же вечер совершенно упавший духом Фан-Миттен готовился к отъезду в Курдистан с Янаром, своим шурином, и госпожой Сарабуль, которая должна была стать его законной супругой, вслед за окончательной церемонией, долженствовавшей совершиться в той отдаленной стране.

В минуту прощания, в присутствии Ахмета, Амазии, Неджеб, Бруно, он не мог вытерпеть, чтобы тоном кроткого укора не сказать своему другу:

— Только подумать о том, Керабан, что из одного нежелания вам противоречить я оказываюсь женат, женат во второй раз!

— Бедный мой, Фан-Миттен,— отвечал Керабан,— {328} если этот брак станет действительностью, а не останется только скверным сном, я никогда себе этого не прощу!

— Сном! — сказал Фан-Миттен.— Разве это похоже на сон! Ах, если бы не эта телеграмма!

И, говоря это, он вытащил из кармана смятую депешу и начал машинально ее перечитывать:

— Да! Эта телеграмма... Госпожа Фан-Миттен пять недель скончалась... вновь сойтись.

— Что-о? Скончалась вновь сойтись? — вскричал Керабан.— Это что такое значит? И, вырвав у него из рук депешу, он прочел:

„Госпожа Фан-Миттен пять недель согласилась вновь сойтись мужем выехала Константинополь”. Согласилась, а не скончалась^*!

Слова эти сразу и мгновенно вырвались из всех уст, в то время как Керабан вскричал на этот раз не без основания.

— Еще одна ошибка этого нелепого телеграфа! Он только и делает, что врет!

— Нет! Не вдовец! Не вдовец!— радостно твердил Фан-Миттен.— Не вдовец, и рад, что могу вернуться к моей первой жене... из-за страха перед второй!

Когда Янар и Сарабуль узнали обо всем этом, они устроили ужасную сцену. Но в конце концов должны были покориться. Фан-Миттен был женат, и в тот же самый день он обрел свою первую, свою единственную супругу, которая преподнесла ему, в знак примирения, бесподобную луковицу „Валенции”.

— Найдем получше, сестрица,— сказал Янар, утешая безутешную вдову,— получше.

— Чем эта голландская ледяная сосулька! — отвечала высокородная Сарабуль.— Это вовсе не так уж мудрено!

И оба уехали в свой Курдистан. Очень может быть, что щедрое вознаграждение путевых расходов, предложенное им богатым другом Фан-Миттена, немало {329} способствовало облегчению трудов и утомлений их обратного путешествия.

Но, однако же, господин Керабан не всегда мог иметь в своем распоряжении канат, натянутый между Константинополем и Скутари, чтобы переправляться через Босфор. Что же, он отказался раз и навсегда от переправы через него?

Нет! Сначала, в течение некоторого времени, он крепился, не сдавался. Но в один прекрасный день он просто-напросто предложил правительству взять у него этот налог на выкуп. Предложение было принято. Это, конечно, ему очень недешево стоило, но зато он стал еще более популярен, и иностранцы, посещающие Константинополь, не упускают случая взглянуть на упрямца Керабана, как на одну из удивительнейших редкостей столицы Оттоманской империи.

ГЛАВА I

На пароходе „Шеннон”

лорида, вошедшая в 1819 году в общий Американский Союз, признана была в качестве отдельного штата несколько лет спустя. Со времени присоединения ее, владения республики увеличились на шестьдесят семь тысяч квадратных миль. Тем не менее Флорида занимала второстепенное место среди тридцати семи остальных звезд, украшавших Американский национальный флаг.

Флорида занимает длинную и узкую полосу земли. Недостаточная ширина препятствует протекающим рекам, за исключением Сент-Джона, приобрести известное значение. Общее отсутствие возвышенностей в стране обусловливает невозможность быстрого течения рек. Гор совершенно нет.

Едва намечаются кое-какие блюффы, иначе холмы, столь частые в центральной и северной частях Союза. По внешнему виду своему она напоминает хвост бобра, опущенный в океан, на востоке — в Атлантический океан, на западе — в Мексиканский залив.

Флорида не имеет соседей, разве только Георгию, граница которой смежна на севере с ее границей. Последняя и образует перешеек, соединяющий полуостров с материком.

Флорида, вообще, обособленная страна, вполне своеобразная, благодаря смешанному своему населению, наполовину американскому, наполовину испанскому, и, наконец, индейскому, совершенно несхожему с одноплеменниками их в Фер-Уесте. Если, с одной {333} стороны, она безводна, песчана и окружена дюнами, образовавшимися постепенными наносами Атлантического океана, то северные долины ее, с другой стороны, сказочно плодородны. Она вполне заслуживает данного ей названия. Флора ее великолепна, могуча и бесконечно разнообразна. Это, вероятно, связано с тем, что здесь протекает река Сент-Джон. Река эта — широкая и течет на протяжении двухсот пятидесяти миль, из коих двести семь миль судоходны, до озера Георг. Большое число реченок питают ее, сливаясь с водами в бухтах, которых имеется большое число на обоих берегах реки. Сент-Джон — жизненная артерия страны. Она оживляет ее водами своими, этой кровью, текущей в венах земли.

7 февраля 1862 года пароход „Шеннон” шел вниз по течению Сент-Джона. Он должен был к четырем часам дня причалить у небольшого местечка Пико-лата, закончив предварительно производимое им обслуживание нужд верхних пристаней и различных фортов, расположенных в графствах Святого Иоанна и Тютнэм.

Несколько миль выше пароход попадал в графство Дюваль, которое тянется до графства Нассау, границу которого образует река, от которой оно и получило свое название.

Сам по себе Пиколата ничем особенным не выделяется, но в окрестностях его производят индиго, выращивают рис, хлопок, сахарный тростник; он славится также громадными лесами кипарисов. И поэтому на довольно большом протяжении вокруг нет недостатка в населении.

Благодаря положению города там происходит довольно оживленный обмен пассажиров и грузов. Пиколата служит пристанью Сент-Августина, главного города восточной Флориды, расположенного на расстоянии двенадцати миль, на этой части океанского побережья, которая защищена длинным островом Анастасия. Местечко и город соединяются между собой почти прямой дорогой.

В этот день можно было насчитать большее число пассажиров на пристани Пиколаты, чем обыкновенно. Несколько легких повозок, стафы, род восьмиместных повозок, в которые впрягают от четырех до шести мулов, мчащихся, как бешеные, по дороге через болота {334} — доставили пассажиров Сент-Августина. Необходимо было не опоздать к отходу парохода, иначе приходилось бы выжидать двое суток, чтобы вернуться в города, местечки, форты и деревни, лежащие вниз по реке. Действительно, „Шеннон” не обслуживает ежедневно оба берега Сент-Джона, и в то время он был единственный пароход, удовлетворяющий нуждам перевозки. Необходимо было, следовательно, прибыть в Пиколату ко времени захода его туда. А посему контингент пассажиров находился уже на месте, за час до назначенного времени.

На пристани Пиколаты собралось до пятидесяти человек, разнообразивших скуку ожидания разговорами между собой. Заметно было разделение их на две группы, выражавшие мало склонности к взаимному общению между собой. Какие причины навлекли гнев Сент-Ав1устина? Важные деловые вопросы частного характера или же общественного, политического значения? Заметно было, во всяком случае, что соглашения между ними не последовало. Врагами прибыли они, врагами же и расходились! Последнее достаточно было заметно по злобным взглядам, которыми они обменивались между собой, по взаимному отчуждению двух групп и, наконец, по некоторым резким выражениям, вызывающий смысл которых не мог оставаться ни для кого незаметным. Резкие, продолжительные свистки доносились до верховья реки. Огибая колено реки, на правом берегу, на расстоянии полумили выше Пиколаты, вскоре показался „Шеннон”. Густые клубы дыма, вылетающие из его двух труб, расстилались под вершинами деревьев на противоположном берегу, колыхаемых ветром с моря. Движущаяся масса „Шеннона” делалась все более и более заметной. Наступал отлив. Приток воды, затруднявший ход „Шеннона” вниз в продолжение трех или четырех часов времени, способствовал теперь ходу его, возвращая воды Сент-Джона к устью. Послышались свистки, и „Шеннон”, бросив канаты, остановился у пристани. Ожидавшие поспешили занять места на пароходе, причем одна из групп двинулась вперед, а вторая осталась в выжидании, хотя, Видимо, и желала опередить ее. Это, вероятно, зависело от того, что не все еще прибыли из числа ожидаемых сотоварищей, которым грозила опасность не попасть на пароход в {335} случае дальнейшего опоздания. Два или три человека отделились от группы и направились по набережной Пиколаты до того места, к которому выходит дорога в Сент-Августин. Они стали глядеть оттуда, по направлению к востоку, проявляя заметное нетерпение.

И для этого было основание: капитан „Шеннона”, стоя на мостике, покрикивал:

— Подождите несколько минут,— отвечал на это приглашение один из второй группы, оставшейся на пристани.

— Невозможно! Я рискую при отливе сесть на мель в Дженсонвилле!

— Да, наконец, нет никакой причины подчиняться нам всем прихотям нескольких запаздывающих,— заметил один из путешествующих.

Заявление это последовало от лица, принадлежавшего к первой группе, разместившейся на верхней палубе, на баке „Шеннона”.

— Это и мое мнение, господин Бюрбенк,— отвечал капитан.— Прежде всего — служба. Потрудитесь садиться, господа, а то я прикажу убрать канаты!

Команда готова была оттолкнуться уже от пристани, но в то время как раздавались резкие свистки, внезапный крик остановил все приготовления к отходу.

На повороте набережной Пиколаты показалась повозка, которую мчали во всю прыть четыре мула, остановившиеся как вкопанные у самых мостков. Из повозки выскочил мужчина, к нему присоединились бегом те из его сотоварищей, которые пошли к нему навстречу, после чего все вскочили на пароход.

— Еще одна минута, и тебе не удалось бы, Тексар, уехать, что было бы весьма досадно! — сказал один из них.

— И тебе не удалось бы вернуться раньше двух дней туда, куда... А куда именно — узнаем тогда, когда заблагорассудится тебе сказать нам это! — добавил {336} другой.— А если бы капитану вздумалось послушаться этого наглеца Джемса Бюрбенка, „Шеннон”, наверно, был бы уже на доброй четверти мили ниже Пиколаты!

Тексар между тем поднялся со своими друзьями на верхнюю палубу, на бак. Он ограничился тем, что бросил взгляд на Джемса Бюрбенка, от которого отделял его лишь проходной мостик. Хотя им не было произнесено ни одного слова, но достаточно было брошенного им взгляда, чтобы отгадать существование жгучей взаимной ненависти между этими двумя мужчинами.

Что же касается Джемса Бюрбенка, то, поглядев на Тексара в упор, он затем отвернулся от него и направился на заднюю часть палубы, где разместились его сотоварищи.

— Не особенно доволен Бюрбенк,— заметил один из товарищей Тексара.— Да оно и совершенно понятно. Вся игривость его не привела ни к чему, и судебный следователь оценил по достоинству его недобросовестные показания.

— Оценить-то оценил, но не объявил приговора своего над ним,— возразил на это Тексар,— приведение приговора этого в исполнение принимаю я теперь на себя!

„Шеннон” убрал канаты. С помощью длинных шестов нос оттолкнули от пристани, и благодаря отливу, пароход быстро пошел мимо берегов Сент-Джона.

Известно, что представляют собой пароходы, обслуживающие американские реки.

Это настоящие многоэтажные дома, с широкими террасами, над которыми возвышаются две дымоотводные трубы и мачты, над ними развеваются национальные флаги, служащие также для укрепления стропильных связей навесов. Пароходы эти, плавающие на реках Гудзон и Миссисипи, род плавучих дворцов, вмещают в себя население целого местечка. Нужды Сент-Джона и городов Флориды удовлетворялись гораздо меньшим судном.

„Шеннон” был не более чем плавучая гостиница, хотя и напоминающая по своему внутреннему и внешнему устройству, „Кентукки” и „Дин-Ричмонд”.

Погода была великолепная. На темном лазоревом {337} небе кое-где лишь на горизонте рассеяны были легкие перистые облака. На широте тридцатой параллели в феврале почти так же жарко в Новом Свете, как на границах Сахары в Старом Свете в это же время. Однако легкий ветерок с моря умерял чрезмерный зной подобного климата. Большинство пассажиров оставались поэтому на верхней палубе, с которой им возможно было вдыхать бальзамический запах, выделяемый прибрежными лесами. Косые солнечные лучи не тревожили их под навесами палаток, которые вследствие быстрого движения парохода, опускались и приподнимались.

Тексар и пять или шесть сотоварищей его, совершавших переезд вместе с ним, предпочли спуститься вниз и занять одно из отделений в столовой. Расположившись там, они опорожняли полные стаканы с джином, полынной водкой и виски, будучи постоянными потребителями крепких спиртных напитков американских боэров. Все они были, в сущности, людьми в достаточной степени грубыми, неизящными по своему внешнему виду, с резкими оборотами речи, предпочитающие кожаную одежду суконной, привычные более к жизни в лесах, чем в городах Флориды.

Казалось, что Тексар занимает среди них известное преимущественное положение, обусловленное, вероятно, как личной энергией, так и равно имущественным и общественным положением его. А поэтому, так как Тексар молчал, то и единомышленники его также безмолвствовали, употребляя свободное от разговоров время на выпивку. Между тем Тексар, пробежав рассеянным взглядом газету, оставленную на одном из столов, отбросил ее в сторону и сказал:

— Полагаю, что это должно быть старо,— отвечал один из сотоварищей.— Ведь это номер от третьего дня!

— В течение трех дней столько происходит всего, с тех пор как дерутся у наших дверей! — добавил другой.

— В каком же положении находятся военные действия? — спросил Тексар.

— Что касается дел, нас более близко интересующих, то они, Тексар, в следующем положении: говорят, что союзное правительство готовит экспедицию {338} против Флориды. Таким образом, приходится ожидать в ближайшем будущем вторжения северян!

— Вполне точно я не знаю, но об этом прошел слух в Саванне, подтвержденный мне затем в Сент-Августине.

— Пусть же приходят эти федералы, раз они помышляют подчинить нас себе! — вскричал Тексар, подчеркивая угрозу свою ударом кулака по столу, столь сильным, что запрыгали бутылки и стаканы.

— Да! Пусть приходят они! Посмотрим, дозволят ли рабовладельцы во Флориде ограбить себя этим грабителям-освободителям!

Этот ответ Тексара знакомил тех, кто не был в курсе происшествий, с двумя обстоятельствами, которые разыгрывались за последнее время в Америке: во-первых, что война за освобождение, фактически начавшаяся 11 апреля 1861 года пушечным выстрелом с форта Сумтер, была в то время в самом разгаре, ибо она распространилась до крайних пределов южных штатов; во-вторых, Тексар, сторонник невольничества, являлся представителем преобладающего большинства населения местностей, в которых существовали невольники. На „Шенноне” собрались одновременно некоторые представители обоих направлений: с одной стороны,— придерживаясь различных наименований, присвоенных им в течение этой продолжительной борьбы,— северяне, противники невольничества, освободители или федералы; с другой стороны — южане, поборники невольничества, угнетатели или конфедераты.

По прошествии одного часа, Тексар и сотоварищи его, более чем достаточно утолившие свою жажду, покинули места свои, чтобы подняться вновь на верхнюю палубу „Шеннона”. Миновали уже бухты Трент и Шести миль, через которые река доходит до границы густого леса кипарисов и обширных болот, Двенадцатимильных, каковое наименование указывает на их протяжение.

Пароход плыл между двумя каймами великолепной растительности: тюльпановых деревьев, магнолий, сосен, кипарисов, дубов, юкки и других древесных пород, прекрасных и величественных, стволы которых совершенно исчезали под густой чащей азалий и {339} змеиной травы. Иногда, при входе в бухты, водами которых насыщены были болотистые местности в графствах Святого Иоанна и Дюваль, сильный запах мускуса распространялся в воздухе; запах этот исходил не от кустарников, выделения которых столь сильно действуют на обоняние в этом климате, а от аллигаторов, укрывшихся в высокой траве при шумном приближении „Шеннона”. Виднелось множество птиц разнообразных пород, как-то: дятлы, цапли, жакама-ры, выпи, белоголовые голуби, славки певчие, дрозды-пересмешники и сотни других,— отличающихся друг от друга внешним видом и убранством перьев; слышен был крик совы, пытающейся передавать все внешние звуки свойственным ей голосом, сходным с чревовещанием, и даже тетерева, звонкое, как звук из медной трубы, пение которых слышно даже на расстоянии четырех-пяти миль.

В то время как Тексар был на последней ступеньке лесенки, ведущей на верхнюю палубу, и намеревался занять там прежнее место, какая-то женщина собиралась сойти вниз, в общую каюту. Она подалась назад, столкнувшись с этим человеком. Это была метиска, от брака европейца с негритянкой, состоящая в услужении в семействе Бюрбенка. Под впечатлением неожиданной встречи с заклятым врагом своего господина, на лице ее выразилось чувство непреодолимого к нему отвращения. Не обращая внимания на злобный взгляд, брошенный на нее Тексаром, она быстро отошла в сторону. Он же, пожав плечами, обратился к сотоварищам и сказал:

— Это Зерма, невольница этого Джемса Бюрбенка, который утверждает, что он не приверженец невольничества.

Зерма ничего не ответила. Делая вид, что она не обратила ни малейшего внимания на эти слова, она сошла в общую каюту „Шеннона”, едва только проход стал свободным.

Тексар же направился на носовую часть парохода.

Заняв там место, он закурил сигару, не обращая более внимания на последовавших за ним товарищей, и углубился в рассмотрение левого берега Сент-Джона, на границе графства Пютнэм.

На баке „Шеннона” шли также разговоры о войне. По удалении Зермы, Джемс Бюрбенк остался с двумя {340} друзьями, сопровождавшими его при поездке в Сент-Августин. Один был его шурин Эдуард Керроль, другой — флоридец, живущий в Джексонвилле, господин Вальтер Стеннерд. Они также оживленно беседовали по поводу кровопролитной борьбы, исход которой был жизненным вопросом ддя Соединенных Штатов, но Джемс Бюрбенк, как будет видно ниже, придавал борьбе этой совершенно иную оценку, чем Тексар.

— Я спешу возвратиться обратно в Кемдлесс-Бей,— сказал он.— Мы выехали оттуда уже два дня назад. Не получены ли за это время новые вести с театра войны? Быть может, Дюпонт и Шерман завладели уже Порт-Райолем или островами Южной Каролины?

— Во всяком случае, последнее не замедлит,— отвечал Эдуард Керроль,— и я был бы очень удивлен, если Линкольн не решится включить и Флориду в сферу военных действий.

— Решение это нельзя не признать вполне своевременным! — возразил Джемс Бюрбенк.— Да, давно пора подчинить требованиям Союза этих южан Георгии и Флориды, предполагающих себя недосягаемыми вследствие большого отдаления своего! Вы сами видели и можете судить, до каких пределов может доходить наглость потерявших всякую совесть людей, подобных этому Тексару! Подобные же люди поддерживаются всеми рабовладельцами; и они выдвигают их против нас, северян, положение которых делается со дня на день затруднительнее и на которых отражаются все военные неудачи!

— Ты прав, Джемс,— продолжал Эдуард Керроль.— Существенно важно, чтобы Флорида была подчинена возможно скорее управлению вашингтонского правительства. Необходимо безотлагательное водворение надлежащего порядка армией федералов; в противном случае, всем нам придется покинуть наши плантации.

— Последнее — вопрос нескольких дней, дорогой Бюрбенк,— отвечал Вальтер Стеннерд.— Покидая третьего дня Джексонвилл, я заметил уже волнение некоторых лиц по поводу проектов, приписываемых коммодору Дюпонту, переправиться через Сент-Джон. Слухи эти уже вызвали угрозы, направляемые против тех, которые думают иначе, чем приверженцы {341} невольничества. Я очень опасаюсь свержения городских властей и замены их наихудшими элементами!

— Это нисколько не удивляет меня,— отвечал Джемс Бюрбенк,— А потому мы и должны быть готовы переживать весьма тяжелые дни с приближением федеральной армии! Избегнуть их не удастся!

— Но что же предпринять? — продолжал Вальтер Стеннерд.— Допуская, что в ДжекСонвилле и даже в некоторых других пунктах Флориды всего несколько почтенных колонистов, разделяющих наши взгляды на этот вопрос о невольничестве, нас слишком немного, чтобы мы могли бороться против насилия наших противников. Безопасность наша будет обеспечена лишь с появлением федералов, но нельзя не пожелать, если принять решение прибегнуть к их помощи, чтобы они появились возможно скорее.

— Да, пусть появятся они,— воскликнул Джемс Бюрбенк,— и освободят нас от этих негодяев!

Вскоре выяснится, насколько северяне, вынужденные в силу семейных или имущественных интересов жить среди населения рабовладельцев и подчиняться местным порядкам, были вправе держать подобные приведенным речи и имели основания прибегать к ополчениям.

То, что Джемс Бюрбенк и его друзья думали о военных действиях, было верно. Федеральное правительство готовило военную экспедицию для подчинения Флориды.

Предполагалось не столько захватить весь штат или занять его войсками, сколько прекратить всякую возможность контрабандистам прорывать морскую блокаду — с целью вывоза местной продукции или ввоза оружия и снарядов.

„Шеннон” не отваживался обслуживать южные берега Георгии, которые были уже во власти генералов северян. Он останавливался из осторожности на границе, несколько далее устья реки Сент-Джон, к северу от острова Амелия, в порту Фернандино, откуда начинается железная дорога Цедер Кейс, перерезающая наискось полуостров Флориду и заканчивающаяся у Мексиканского залива.

Поднимаясь выше острова Амелия и речки Святая Мария, „Шеннон” рисковал стать добычей кораблей федералов, установивших бдительную блокаду в этих {342} водах. В силу указанных обстоятельств, пассажиры парохода принадлежали большей частью к разряду таких жителей Флориды, дела которых не вынуждали их выезжать за пределы штата. Все они были обитателями городов, местечек и деревень, построенных по берегам Сент-Джон или его притоков, а главным образом Сент-Августина или Джексонвилля.

Во всех этих пунктах они могли высаживаться с помощью мостков, переброшенных с парохода на пристани, или же через деревянные эстакады, устроенные по английскому обычаю; благодаря этому они избегали необходимости пользоваться услугами местных, речных судов.

Один из пассажиров парохода имел, однако, намерение покинуть его во время пребывания его на фарватере. Намерение его было: не выжидая установленной по расписанию какой-либо остановки „Шеннона” у одной из пристаней,— высадиться на одном из берегов в таком месте, где не были видны ни город, ни деревня, ни отдельно стоящий дом, ни даже шатер охотников или рыболовов.

К шести часам вечера „Шеннон” подал три резких свистка. Машина была вслед за этим застопорена, и он подвигался вперед лишь силой течения, очень быстрого в этой части реки. Он находился тогда напротив Черной бухты.

Бухта эта — глубокая впадина, образовавшаяся на левом берегу реки, в которую впадает небольшой безымянный ручеек, протекающий у форта Гейльман, почти на границах графств Пютнэм и Дюваль.

Узкий вход в ручеек почти незаметен глазу, скрытый под сводом густых деревьев, листва которых сплелась наподобие плотной ткани. Эта темная лагуна почти никому из местных жителей неизвестна. Никто из них не пытался проникнуть туда, и никому не было известно, что она служила жилищем Тексара.

Все это сложилось так потому, что вход в Черную бухту казался как бы не нарушавшим непрерывность протяжения берега речки Сент-Джон. В силу этой особенности, при наступающей ночной темноте необходимо было прекрасно знать эту таинственную бухту, чтобы рисковать входить в нее в лодке.

При первом же свистке с „Шеннона” послышался {343} троекратно повторенный ответный крик с берега, а за ним сделалось заметным, что свет огня, спокойно горевшего на берегу в густой траве, был приведен в движение. Последнее означало приближение лодки, намеревающейся причалить к пароходу.

Это был так называемый скиф, небольшой челнок из бересты, управляемый и приводимый в движение лишь одним длинным веслом. Вскоре скиф появился не более чем на расстоянии полукабельтова от „Шеннона”.

Тексар направился тогда на самую оконечность верхней палубы, на нос парохода, и сложив свои руки в виде рупора, окликнул сидящего в челноке.

Челнок причалил. При свете фонаря, привешан-ного к его форштевню, было возможно различить черты человека, управлявшего челноком. Это был индеец, с волосами на голове наподобие гривы, не покрытый никакой одеждой до пояса; судя по туловищу, которое возможно было рассмотреть при свете фонаря, человек этот был крепло сложен и силен.

Тексар обернулся тогда к своим сотоварищам и пожал им руки, сказав каждому, полное значения, „до свидания”.

Бросив угрожающий взгляд в направлении Бюрбенка, он спустился по лестнице, помещенной у заднего конца кожуха левого пароходного колеса, и поместился рядом с индейцем Скамбо.

В несколько оборотов колес пароход оставил далеко за собой челнок, и никто на пароходе не мог предугадать, что утлое суденышко решится вслед за тем скрыться в таинственной береговой чаще.

— Одним негодяем стало меньше на пароходе,— заметил тогда Эдуард Керроль, не выказывая опасения, что слова его дойдут до слуха сотоварищей Тек-сара.

— Совершенно верно,— отвечал Джемс Бюрбенк,— да при этом он весьма опасный преступник. Последнее для меня лично неопровержимо, несмотря на проявленную этим негодяем ловкость, благодаря {344} которой ему удалось представлять до сего времени непостижимые алиби и выходить сухим из воды!

— Несомненно,— сказал Стеннерд,— что и ныне, в случае какого-либо преступления, совершенного в окрестностях Джексонвилля в течение прошлой ночи, нельзя будет обвинить его в участии в таковом, ввиду последовавшего только что оставления им „Шеннона”! Для меня лично аргумент этот неубедителен. Меня нисколько бы не поразило последующее за сим заверение, что его видели именно в настоящее время, совершающим грабеж или убийство в какой-нибудь местности Флориды, на пятьдесят миль к северу от нашего настоящего местонахождения! Справедливость требует добавить также к этому, что, после всего совершившегося, меня не удивило бы также, если он снова сумеет выпутаться.

— Но мы слишком много уделяем внимания подобному человеку. Вы возвращаетесь в Джексонвилл, Стеннерд?

— Отлично понимаю это,— отвечал Джемс Бюрбенк.— Когда же предполагаете снова встретиться с нами в Кемдлесс-Бее?

— Поспешите же, насколько можете, дорогой Стеннерд. Вам известно, что мы накануне очень важных происшествий, которые неминуемо еще осложнятся с приближением союзного войска. Я задаю себе даже вопрос, не будет ли дочь ваша Алиса и вы лично в большей безопасности у нас в доме, в Кестль-Гаузе, нежели оставаясь в городе, в котором южане могут беспрепятственно предаваться всяким насилиям!

— Однако, дорогой Бюрбенк, разве я сам не южанин?

— Несомненно, вы южанин, Стеннерд, но вы думаете и поступаете, как северянин.

Под влиянием морского отлива, все усиливающегося, по прошествии одного часа „Шеннон” оставил за собой небольшую деревушку Мандарин, расположенную на зеленеющем холмике, и пристал к правому берегу реки на пять-шесть миль ниже по течению, у пристани, над которой возвышался легкий висячий {345} мостик. Это и была пристань Кемдлесс-Бей. У мостика ожидали два негра с фонарями, так как ночь была очень темна.

Джемс Бюрбенк попрощался со Стеннердом и направился к мостику; за ним следовали Эдуард Керроль и метиска Зерма, которая откликнулась на детский голос с берега:

Фонари удалились, и „Шеннон” отчалил, направляясь к левому берегу. На три мили ниже от Кемдлесс-Бей, на противоположном берегу, он должен был снова остановиться у пристани в Джексонвилле и высадить наибольшее число пассажиров.

Там высадился Вальтер Стеннерд и трое или четверо из тех, с которыми Тексар расстался во время своей высадки с парохода в челнок, прибывший вместе с индейцем. На пароходе оставалось всего не более шести пассажиров, из которых некоторые направлялись в Пабло, небольшое местечко у маяка, возвышающегося в устье Сент-Джон, другие же — на остров Тальбот, расположенный посередине фарватера того же наименования, и наконец, последние — в порт Фернандино. „Шеннон” продолжал свое плавание, пройдя благополучно мелководное место, и по прошествии одного часа скрылся с глаз, обогнув бухту Траут, в которой волны Сент-Джона сливаются с волнами океана.

ГЛАВА II

Кемдлесс-Бей

Принадлежащая Джемсу Бюрбенку плантация называлась Кемдлесс-Бей.

В ней жил богатый землевладелец со всем своим семейством. Название Кемдлесс было присвоено плантации {346} вследствие близкого расположения от бухты того же наименования, лежащей несколько выше Джексонвилля, на противоположном берегу. Благодаря близкому расстоянию от этой бухты, сообщение с этим городом Флориды было весьма удобно. Достаточно было располагать надежной лодкой, северным или южным ветрами, отливом в направлении Джексонвилля и приливом при возвращении, чтобы в течение трех часов совершить переезд от Кемдлесс-Бея до главного города графства Дюваль.

Джемсу Бюрбенку принадлежало одно из лучших поместий в стране. Весьма состоятельный человек, сам лично и по родству своему, он владел еще крупной земельной собственностью в штате Нью-Джерси, соседнем с штатом Нью-Йорк.

Местность на правом берегу Сент-Джона была весьма удачно выбрана для создания крупной земельной собственности. Не приходилось прибегать к искусственным мерам для восполнения природных средств, которые все были налицо, в мере, соответствующей нуждам обширного земельного хозяйства. А потому хозяйство в Кемдлесс-Бее, во главе которого стоял разумный, деятельный человек, в полном расцвете сил физических и умственных, располагающий хорошим подбором сотрудников и значительными денежными оборотными средствами, находилось в цветущем состоянии. Плантация занимала в окружности двенадцать миль и заключала в себе площадь в четыре тысячи акров земли. Существовали более обширные поместья в южных Соединенных Штатах, но не было более благоустроенных. Жилой дом, службы, конюшни, скотные дворы, жилые дома для невольников, сельскохозяйственные постройки, как для обработки зерна, так и хранения его, мастерские и заводы, рельсы, проложенные по всему протяжению владения, вплоть до пристани на реке, прекрасные колесные дороги,— все в совокупности было превосходно и весьма практично организовано. С первого же взгляда видно было, что все дело задумано северным американцем и осуществлено под его личным руководством. Перворазрядные земельные поместья в Виргинии и Каролинах одни могли выдерживать сравнение с Кемдлесс-Беем. Кроме того, почвенные условия поместья были самые благоприятные, ибо в нем {347} одновременно заключались поля — на возвышенностях, естественно приспособленные к культуре злаковых растений; сады — в низких местах, на которых почва наиболее благоприятна для культуры кофейных деревьев, и, наконец, плантации на солончаковой почве, на которой так прекрасно произрастают рис и сахарный тростник.

Как известно, хлопок, произрастающий в Георгии и Флориде, весьма высоко ценится на различных рынках Европы и Америки, благодаря длине и шелковистости волокон. А потому поля хлопчатника, представляющие в плане правильные, на определенном расстоянии расположенные линии растений, с листьями нежно-зеленого и цветами бледно-желтого цветов, составляли наиболее доходную статью поместья. Во время уборки хлопчатника на этих полях, занимающих площадь от одной до полутора десятин, появлялись временные шалаши для жилья невольников — женщин и детей, которым поручена была уборка коконов и извлечение из них волокон; последняя из указанных работ требует большой осторожности и ловкости, дабы не порвать волокна.

Хлопчатник, высушенный на солнце, очищенный с помощью зубчатых колес и полотен, спрессованный на гидравлическом прессе в кипы, обтянутые железными полосами, после того помещался в сараях, в ожидании отправки по назначению. Парусные и паровые корабли могли принимать предназначенный для них груз непосредственно на пристани же Кемддесс-Бей.

Параллельно культуре хлопчатника производились Джемсом Бюрбенком и обширные культуры кофейных деревьев и сахарного тростника. Кофейные деревья разводятся в питомниках, заключающих в себе от одной тысячи до одной тысячи двухсот растений, высотой от пятнадцати до двадцати футов, цветы которых весьма схожи с испанским жасмином, а плоды, величиной в небольшую вишню, заключают в себе два зерна, которые надлежит лишь извлечь из плода и затем высушить. Далее тянулись луга, правильнее сказать, болота, усаженные тысячами длинных тростников, высотою от девяти до восемнадцати футов, пернатки которых колышутся наподобие султанов отряда конницы во время движения. {348}

На культуру сахарного тростника было обращено особое внимание в Кемдлесс-Бей, а потому получаемый из нее сахарный сироп после особой обработки на сахарном заводе, прекрасно оборудованных вообще в южных штатах, давал сахар рафинад, а также побочные продукты — сиропы, служащие для производства рома и тафии, и особого вина из сахарного тростника — смесь сахарного сиропа с соками ананасов и апельсинов. Хотя культура эта была значительно меньшая по сравнению с культурой хлопчатника, тем не менее она представляла статью значительного дохода. Несколько огородов, в которых произрастали шоколадные деревья, поля маиса, яфо-вых кореньев, земляной груши, индийской ржи, табака, значительные посадки риса — все это в значительной мере увеличивало доход владения Джемса Бюрбенка.

Кроме всех этих культур, было еще одно производство, доставлявшее доходы, по крайней мере, равные с получаемыми от хлопчатника. Производство это было связано с разработкой неистощимых лесов, которыми покрыто было поместье. Не упоминая даже о выращивании коричневых лавров, перечника, апельсиновых, лимонных, оливковых, фиговых, манговых, хлебных деревьев, а также всевозможных разновидностей фруктовых деревьев, произрастающих в Европе, превосходно принявшихся и произрастающих во Флориде, устроено было правильное лесное хозяйство. Ферма владела неисчерпаемым богатством в виде кампешевых деревьев, газумы, иначе мексиканских вязов, получивших ныне столь разнообразное употребление в дело, баобабов, кораллового дерева, с ветками и цветками кроваво-красного цвета; особого рода каштановых деревьев с желтыми цветами, черного ореха, зеленых дубов, австрийской сосны, дающей превосходный материал для остова и мачт кораблей; зонтичной сосны, тюльпановых деревьев, кедров; а главное кипарисов, настолько распространенных на полуострове, что там имеются кипарисовые леса, сплошь тянущиеся на протяжении от шестидесяти до ста миль.

Джемсу Бюрбенку пришлось установить в разных местах плантации несколько значительных лесопилен. Плотины, устроенные на некоторых речонках, притоках {349} Сент-Джона, преобразили мирное течение их в водопады, в совершенно достаточной мере обеспечивающие механические двигатели необходимой энергией для распиловки бревен, толстых дубовых колод и досок, в количестве, достаточном, чтобы ежегодно нагружать сотню кораблей до полной их подъемной способности.

Следует упомянуть также здесь и об обширных пастбищах для прокорма коней, мулов и множества рогатого скота, удовлетворяющего вполне всем хозяйственным нуждам большого поместья. Трудно даже представить себе, в каком количестве водились в Кемдлесс-Бее, да, впрочем, как и во всей Флориде, всевозможные пернатые как в лесах, так и в полях и равнинах. Высоко над лесами парили белоголовые, ширококрылые орлы, пронзительный крик которых схож со звуком, издаваемым трубой, в которой имеется трещина, необычайной свирепости коршуны, гигантские выпи с острыми, наподобие штыков, клювами.

На берегу реки, в больших камышах, под сенью гигантских бамбуковых деревьев водились розовые или пунцовые фламинго, совершенно белые ибисы, как бы слетевшие с какого-то египетского монолита; колоссального роста пеликаны, разные породы морских ласточек, американские цапли, с зеленым хохлом на голове и перьями на всем теле; каравайки с пурпурными перьями, с коричневым испещренным белыми пятнами пухом; сороки, каменные стрижи с золотистым отливом; целый мир нырков, водяных курочек, уток-свистунов, полевых чирков; зуйков, не считая глупышей; водорезов, морских ворон, чаек, фаэтонов, для которых достаточно порыва ветра, чтобы они очутились в Сент-Джоне; подчас и долгоперов, иначе летучих рыб, очень ценимых лакомками. На лугах водились бекасы, морские кулики, каравайки, цесарки с их пестрым убором красных, синих, зеленых, желтых и белых перьев, как бы летучие палитры; тетерева, куропатки, сероватые белки, голуби с белыми головами и красными лапками; из четвероногих, употребляемых человеком в пищу — длиннохвостые кролики, переходный тип между европейским кроликом и зайцем, стада ланей; наконец, енот, черепахи, фараоновые мыши, а также, к сожалению, слишком {350} много ядовитых змей. Вот какие водились представители животного царства в этом великолепном поместье Кемдлесс-Бей, не считая негров, мужчин и женщин, обращенных в невольников для обработки плантации.

Включение людей в список животных — последствие чудовищного понятия о невольничестве, в силу которого эти живые существа рассматриваются как вьючные животные, покупаемые и продаваемые в соответствии с нуждой в них.

Каким образом могло произойти, что Джемс Бюрбенк, последователь убеждений, восстающих против невольничества, северянин, мечтающий о победе севера против юга, не освободил до сего времени своих невольников? Будет ли он впредь колебаться исполнить это, как только дозволят обстоятельства? Конечно, им не будут допущены ни малейшие колебания и промедления! Это вопрос нескольких недель, быть может, даже дней, раз войска Союза занимали уже некоторые пункты в соседнем штате и готовились к операции во Флориде!

Впрочем, Джемс Бюрбенк принял уже все меры к тому, чтобы облегчить, по возможности, положение невольников. Их было всех — мужчин и женщин — около семисот человек, которые имели опрятные помещения в обширных, тщательно содержащихся, поселках; их кормили в совершенном соответствии с их потребностями и заставляли работать в пределах их сил. Строго приказано было управляющему и его помощникам обходиться с ними справедливо и ласково. Последствием подобных отношений было, что невзирая на совершенное уничтожение с давних пор телесных наказаний невольников, последние исполняли вполне добросовестно все хозяйственные работы. Применяемая Джемсом Бюрбенка система была совершенно противоположна действовавшей в других поместьях, владельцы которых весьма неодобрительно относились ко всем затеям в Кемдлесс-Бее. Все это, как будет видно ниже, создавало для него весьма много затруднений, в особенности в то время, коща вопрос о невольничестве должен был быть разрешен силой оружия. Многочисленный персонал служащих на плантации помещался в здоровых и удобных для жилья хижинах. Последние, расположенные группами {351} по пятьдесят в каждой, образовывали десяток поселков у речек. Там жили негры с женами и детьми. Каждому отдельному семейству поручались, по возможности, одни и те же работы в полях, лесах или в мастерских, преследуя цель не разъединять членов одной и той же семьи во время работы. Над каждым таким поселком в качестве управляющего, как бы мэра, поставлен был один из помощников главного управляющего плантацией, который и ведал все нужды маленькой общины, зависящей и подчиненной распоряжениям, исходящим из главного города округа. Таким главным городом представлялась именно частная собственность Кемдлесс-Бей, огороженная по всему протяжению своему высокими заборами, палисадник которых был наполовину прикрыт богатой растительностью Флориды. Посередине возвышалось здание, в котором помещалось семейство Бюрбенк. Здание это — наполовину жилой дом, наполовину замок — получило совершенно соответствующее ему название Кестль-Гауз. Кемдлесс-Бей находился уже в течение многих лет во владении предков Джемса Бюрбенка. Приходилось в прежние годы жить в постоянном страхе нападения со стороны индейцев, а посему владельцы дома вынуждены были позаботиться об его укреплении. Недалеко было то время, когда генерал Джес-сун оборонял Флориду от местных жителей. В течение долгого времени выносили переселенцы тяжелую борьбу с этими кочевниками. Они не только страдали от грабежей последних, но и жилища переселенцев были часто обагрены их кровью и предаваемы огню. Нередко и городам грозили завоевание и грабеж. Во многих местах виднеются и теперь развалины, указывающие путь, по которому прошли кровожадные индейцы. На расстоянии несколько меньшем пятнадцати миль от Кемдлесс-Бея, у деревни Мандарин, указывают и сейчас на ,дом крови”, в котором поселенец Мотт, жена его и три дочери были скальпированы, а затем убиты этими разбойниками. Но к настоящему времени истребительная война между белыми и краснокожими прекратилась. Окончательно разбитые, туземцы вынуждены были удалиться на далекое расстояние, к западному течению Миссисипи. О них ничего не слышно, за исключением лишь некоторых еще шаек, которые бродят в болотистой части южной Флориды. {352} Таким образом, стране не приходится опасаться этих, свирепых туземцев.

Кз вышеприведенного делается совершенно понятным и естественным проявляемое со стороны поселенцев стремление строить дома свои настолько крепкими, чтобы они в состоянии были выдерживать внезапное нападение со стороны индейцев и обороняться до прибытия батальонов добровольцев, находящихся в соседних городах и деревнях. Придерживаясь указанных требований, построен был и замок Кестль-Гауз.

Кестль-Гауз построен на небольшом пригорке, посередине отдельного парка, занимающего площадь в три акра; парк этот расположен на расстоянии нескольких сотен ярдов, позади берега реки Стент-Джон, Довольно глубокий ручей протекал вокруг всего парка, который вместе с высоким палисадником представлял надежную охрану. Доступ в него возможен был лишь через узенький мостик, переброшенный через ручей, окружающий парк. Позади бугорка купа прекрасных деревьев, растущих группами, спускалась по отлогостям парка, образуя широкую рамку зелени. Недавно посаженная аллея бамбуков, вершины которых переплетались между собой в виде стрельчатых сводов, образовывала как бы длинную церковную трапезу, простирающуюся от небольшого порта Кемдлесс-Бей вплоть до первых лужаек. Внутри, в свободных от деревьев прогалинах, разбиты были зеленеющие газоны, прорезанные широкими аллеями, с белыми изгородями по бокам, заканчивающиеся площадью, усыпанной песком, у главного фасада Кестль-Гауза.

Замок этот, имевший довольно неправильный внешний вид, не был в строго выдержанном стиле, представляя много неожиданных отклонений в общем фасаде здания, а также немало фантазии в деталях постройки.

Но именно такая планировка вполне обеспечивала возможность выдержать нападение, направленное непосредственно на замок в течение нескольких часов, в случае, если бы палисадник был не в состоянии удержать нападающих. У окон нижнего этажа были железные решетки. Главная входная дверь, на переднем фасаде, была чрезвычайно солидной постройки. {353} На стенах, построенных из камня, несколько напоминающего по строению своему мрамор, выпущены были наружу несколько башенок, облегчающих оборону, так как они позволяли бить нападающих на фланге. В общем, жилище это, при небольшом числе отверстий в стенах, при расположенной посередине здания башенки, над которой развевался усеянный звездами государственный флаг Соединенных Штатов; при стенных зубцах, некоторые острые углы которых были устроены при наклонении стен к основанию; при высоких крышах, при многочисленных коньках на крышах, при толщине стен, в которых устроены были кое-где некоторое число амбразур,— гораздо более походило на укрепленный замок, чем на коттедж или загородный жилой дом.

Как уже было сказано, подобный род постройки был обусловлен потребностями защиты живущих в доме в период вторжения диких индейцев на территорию Флориды. Существовал даже подземный туннель, прорытый под палисадником и речонкой, окружающей поместье, благодаря которому возможно было установить сообщение между Кестль-Гаузом и небольшой бухтой на реке Сент-Джон, носящей название бухты Марино.

Таким образом, в случае чрезвычайной опасности представлялась возможность скрыться незаметно из оцепленного поместья через этот туннель. Несомненно, что в настоящее время, с изгнанием индейцев с полуострова, что совершилось уже почти двадцать лет тому назад, не было причин опасаться их нападений. Но разве можно было предвидеть, что сулило будущее? Быть может, даже избавившись от опасений возможного нападения индейцев, Джемсу Бюрбенку приходилось в переживаемое им ныне время ожидать возможного нападения со стороны его же соотечественников? Ведь он был одинокий северянин в этих южных штатах, обреченных переживать все ужасы междоусобной войны, столь кровопролитной до сего времени и отмеченной столькими проявлениями жестокой мести?

Необходимость обеспечить возможность обороны Кестль-Гауаз не повлияла, однако, на внутренний комфорт его помещений. Залы были обширны, комнаты были роскошно и великолепно убраны. Семейство {354} Бюрбенка отлично себя чувствовало в этой дивной местности, получая полное нравственное удовлетворение от владения независимым состоянием, когда последнее является дополнением к истинному художественному чувству у лиц, материально обеспеченных.

Позади замка, в отдельном парке были разбиты прекрасные сады, вплоть до палисадника, который скрывался весь за вьющимися растениями и кавалерскими звездами, в которых мириадами летали медоносы. Масса апельсиновых деревьев; купы оливковых, фиговых, гранатовых деревьев, группы магнолий, чашечки которых цвета старой слоновой кости распространяли благоухание в воздухе; кусты веерной пальмы, действующие наподобие опахал при ветре с моря; гирлянды кобей с лиловым оттенком, пучки тупеа с зеленоватыми розетками; юкки, издающие звук, подобный лязгу скрещенных сабельных клинков; розовые черногривы, кусты миртов и шедцоков — словом, все без исключения растения земного пояса, близкого к тропикам, сосредоточены были в этих цветниках, ради вящих наслаждений обоняния и глаз.

Вблизи самой ограды, под сводом кипарисов и баобабов, скрыты были конюшни, экипажные сараи, псарня, скотные и птичьи дворы. Благодаря могучим ветвям этих прекрасных древесных пород, образующих непроницаемую завесу от солнечных лучей, даже в подобных широтах, возможно было не иметь опасений за последствия летнего зноя для домашних животных. Проточные воды, отведенные от соседних ручейков, способствовали вместе с тем поддержанию приятной и здоровой свежести. Из приведенного описания возможно ясно представить себе — насколько помещение владельцев Кемдлесс-Бея представляло в действительности превосходно устроенную усадьбу, расположенную посередине обширных владений Джемса Бюрбенка. Туда не проникали ни шум с хлопковых мельниц, ни вечное дрожание лесопилен, ни удары топоров при рубке леса,— словом, за ограду не доходил ни малейший отзвук, способный напомнить о шумной деятельности, сопряженной с ведением подобного обширного хозяйства. Порхая с дерева на дерево, перелетать через ограду могли лишь одни птицы, разнообразнейшие экземпляры богатейшего пернатого царства, водящегося во Флориде. Но крылатые {355} певцы эти, убор которых успешно выдерживает сравнение с блистательными представителями растительного царства, в этом поясе встречали не менее благосклонный прием со стороны обитателей, чем ласкающие обоняние чудесные запахи, приносимые с моря ветерком, который насыщался, лаская на пути своем лежащие по соседству леса и луга.

Вот что представлял Кемдлесс-Бей, плантация, принадлежащая Джемсу Бюрбенку, одна из богатейших в восточной Флориде.

ГЛАВА III

В каком положении была война за освобождение

Несколько слов по поводу войны за освобождение, к которой настоящая повесть имеет самое близкое отношение.

Нужно прежде всего установить следующее вполне обоснованное положение: по совершенно справедливо выраженному графом Парижским, бывшим адъютантом генерала Мак-Клелана, мнению, изложенному в его замечательном труде „История междоусобной войны в Америке”, война эта не была вызвана ни разногласием по вопросам тарифной политики, ни, равным образом, расовым различием обитателей севера и юга. Англо-саксонская раса была господствующей на всем протяжении Соединенных Штатов. Торговая политика не играла также никакой роли в этой братоубийственной борьбе. Приведем дословно выраженное графом Парижским мнение: „Невольничество, которое было в полном расцвете в одной части республики и было уничтожено в другой, создало два взаимно враждебных общества людей. Существование невольничества вполне видоизменило нравы в среде, пользующейся рабами, хотя внешние формы общего управления страны как будто и сохранялись неизменными. {356} Невольничество, и лишь одно оно, было не предлогом или случаем, а действительной причиной соперничества, неизбежно приведшего к междоусобной войне”.

В невольнических штатах общество разделялось на три класса. Внизу — четыре миллиона негров, обращенных в рабство, иначе — одна треть всего населения. Наверху — сословие землевладельцев, относительно мало образованное, богатое, чванное, захватившее исключительно в свои руки руководство общественными делами. Промежуточное положение между указанными двумя классами составляли представители белой расы, не занимающие видного общественного положения. Вечно недовольные и находящиеся в состоянии постоянного брожения, ленивые, не обеспеченные материально, последние, против всяких ожиданий, являлись горячими поборниками сохранения невольничества, из опасения возможного возвышения до их уровня негров в случае освобождения последних.

Таким образом, северянам приходилось считаться с противниками не только в среде богатых собственников, но также и среди имущественно не обеспеченных белых, живущих среди негров. Борьба была ожесточенная. Она вносила даже сильные распри среди членов одной и той же семьи, и бывали случаи, что братья сражались — один под знаменем южан, другой — под знаменем северян. Великий народ не мог тем не менее останавливаться ни перед какими соображениями, раз дело шло об уничтожении невольничества. Начиная с восемнадцатого века, знаменитый Франклин поднял свой голос за уничтожение рабства. В 1807 году Джефферсон взывал к конгрессу „запретить совершать куплю и продажу живых существ, ибо действия эти посягают на нравственное чувство чести и достоинство страны, а потому не могут и не должны были уже давно существовать”. Несомненно, что север имел все основания к тому, чтобы восстать против юга и заставить его подчиняться поставленным требованиям. Неизбежным последствием последнего была бы также более тесная связь между всеми составными элементами республики, а также уничтожение в корне и навсегда этой пагубной и опасной мечты, в силу которой каждый гражданин {357} обязан был прежде всего подчиняться распоряжениям, исходящим от правительства того штата, к которому он принадлежал, и лишь затем распоряжениям правительства всего Союза.

Вопросы, вытекающие из положения вещей, обусловленного существованием невольничества, прежде всего были возбуждены именно во Флориде. В начале века один индейский вождь, метис, по имени Оцеола, был женат на беглянке невольнице, родом из той болотистой части Флориды, которая носит название Еверглады.

Однажды женщина эта была схвачена и насильно уведена. Оцеола поднял индейцев и начал борьбу за освобождение невольников. Хотя он был взят в плен, заточен в крепость, где и умер, тем не менее борьба продолжалась и после его смерти и, как выразился историк Фома Хиггансон, „денежные суммы, которые потребовались на эту борьбу, оказались в три раза более значительными, чем та сумма денег, которая в свое время уплачена была Испании при приобретении у нее Флориды”. Вот каким образом разгорелась война за освобождение, а также в каком положении находились дела в феврале 1862 года, когда Джемсу Бюрбенку и его семейству пришлось испытать столь тяжелые превратности судьбы, что мы признали интересным сделать их предметом настоящей повести.

16 октября 1859 года капитан Джон Браун завладел Герперс-Ферри, в Виргинии, во главе небольшого отрада беглых негров. Цель, которую он преследовал, было освобождение темнолицых от рабства. Он объявил об этом повсеместно. Побежденный войсками милиции, взятый ими в плен, он был, вместе с шестью сотоварищами, приговорен к смертной казни, и все они были повешены 2 декабря 1859 года в Чарлстауне. 20 декабря 1860 года состоялось собрание уполномоченных в Южной Каролине, на котором восторженно постановлено было уничтожение невольничества. В следующем году, 4 марта, Авраам Линкольн избран был президентом республики. Избрание это принято было со стороны южных штатов, как выражение угрозы существованию невольничества. 11 апреля 1861 года перешел в руки южан, предводительствуемых генералом Борегардом, форт Сумтер, в числе других защищающий доступ на рейд Чарлстауна. Северная {358} Каролина, Виргиния, Арканзас и Теннесси примкнули после этого к последовавшему постановлению об отделении. Союзное правительство призвало к знаменам семьдесят пять тысяч добровольцев. Приняты были, прежде всего, меры к тому, чтобы обеспечить Вашингтон, столицу Американских Соединенных Штатов, от возможности попасть в руки южан. Арсеналы севера, совершенно пустые, тогда как арсеналы юга снабжены были всем необходимым во время президентства Бюкэнена,— пополняются пушками и снарядами, благодаря чрезвычайным усилиям и денежным жертвам. По совершении этого, Авраам Линкольн объявляет порты юга блокированными.

Последствия объявленной войны впервые проявляются в Виргинии. Мак-Клеллан оттесняет восставших к западу, но 21 июля, под Бюлль-Руном, союзные войска, под предводительством Ман-Доуелла, разбиты наголову и бежали в Вашингтон. Южане могли вследствие победы не опасаться более за судьбу Ричмонда, их столицы, тогда как северяне, наоборот, имели все основания к тому, чтобы испытывать тревогу за участь Вашингтона, столицы американской республики. Через несколько месяцев северяне снова потерпели поражение под Бдилль-Блюффом. Неудача эта была, однако, в скором времени вознаграждена счастливым исходом некоторых экспедиций, повлекших за собой взятие северянами фортов Хаттерас и Порт-Райаль-Гарбур, которыми южанам не удалось завладеть вновь. К концу 1861 года главнокомандующим союзными войсками назначается генерал-майор Георг Мак-Клеллан. В течение этого года крейсера, снаряженные южанами, бороздили моря Старого и Нового Света. Они находили убежище в портах Франции, Англии, Испании и Португалии, что не могло не быть признанным весьма тяжелой ошибкой со стороны их правительств, ибо, служа выражением признания за южанами прав воюющей стороны, они тем самым ободряли их к дальнейшему крейсерству, а также к продолжению междоусобной войны.

Затем последовали различные действия на море, прогремевшие на весь мир, как-то: „Сумтер” и знаменитый капитан его Семтес; появление тарана „Манассас”; морской бой 12 октября в верхнем фарватере Миссисипи; взятие 8 ноября английского судна {359} „Трент” капитаном Уилькес, на котором захвачены были комиссары южан, что едва не вызвало войны между Англией и Соединенными Штатами. Одновременно происходили в штате Миссури кровопролитные бои, с переменным успехом для участвующих, между северянами и южанами.

Один из лучших генералов северян, Лион, был убит; это привело к тому, что северяне отступили после битвы при Ролла, а южане, под предводительством Прейса, двинулись вперед, к северу. Происходят бои в Фредерикстауне 21 октября, Спринчфильде 25-го числа, а 27-го числа того же месяца Фремонт занимает с северянами этот город. Битва у Бельмонта, происшедшая между Грантом и Полином,— нерешительная. Зима, весьма суровая в этой северной части Америки, временно приостановила военные действия. В течение первого же месяца наступившего 1862 года проявлена была обеими воюющими сторонами поразительная энергия для продолжения борьбы.

На севере конгресс принимает проект закона о созыве пятисот тысяч добровольцев к знаменам,— число это к окончанию войны дойдет до одного миллиона людей,— а также одобряет предложение займа в пятьсот миллионов долларов. Создаются большие армии, в особенности армия в Потомаке. Назначены генералы Бэнж, Бутлер, Грант, Шерман, Мак-Клеллан, Томас, Кирней, Галлен, если ограничиваться упоминанием наиболее известных имен. Все роды оружия призваны к действию. Пехота, кавалерия, артиллерия, инженерные войска собраны в более или менее сплоченные боевые части. Происходит усиленное производство боевого оружия — винтовки Минье и Колта, нарезные пушки системы Паррота и Родмана, гладкоствольные пушки и единороги Дальгрена, мортиры, картечницы, шрапнели, осадные парки. Организовываются военные телеграфные парки и военные воздухоплавательные команды, корреспонденции больших периодических изданий с театра войны, и наконец, обозная часть, в которую входят двадцать тысяч повозок, запряженных восемьюдесятью четырьмя тысячами мулов. Создается интендантская часть, и распоряжениями поставленного во главе ее лица заготавливаются всякого рода припасы. Строятся новые корабли-тараны, как-то: „Рамс” полковника Эллета и {360} „Гюн-Ботс”, иначе канонерки коммодора Фута, которым суждено впервые появиться в морской войне. На юге деятельность проявлялась не менее лихорадочно, чем на севере. Существующие в Новом Орлеане и Мемфисе пушечно-литейные заводы, сталелитейные заводы в Тредогаре, вблизи Ричмонда, изготавливающие пушки систем Паррота и Родмана, признаны были недостаточными. Правительство южных штатов обращается за помощью в Европу. Заводы в Льеже и Бирмингаме поставляют целые транспорты оружия, пушек систем Армстронга и Ультворта. Прорвавшие блокаду суда, прибывающие в порты южных штатов в надежде приобретения хлопка по дешевой цене, получают его лишь в обмен на оружие. Организовывается сама армия. Назначаются следующие генералы: Джонстон, Ли, Борегард, Джексон, Крентенден, Флойд, Пиллау. Присоединяются и регулярные войска — милиция и гвериллы — к армии в четыреста тысяч добровольцев, собранных под знамена на время — не более трех лет и не менее одного года,— в силу постановления Конгресса отделившихся штатов, предоставляющего верховные полномочия президенту Джефферсону Дэвису.

Подготовительными к борьбе мерами не ограничивалась правительственная деятельность, и с наступлением второй половины зимы возобновились военные действия. Из всего состава невольнических штатов к тому времени заняты были союзным правительством лишь Мэриленд, западная часть Виргинии, некоторая часть Кентукки, большая часть Миссури и некоторые пункты побережья.

Военные действия прежде всего были возобновлены на востоке от Кентукки.

Гарфильд одержал 7 января победу над южанами у Миддль-Крика, а 2-го числа того же месяца южане потерпели снова поражение у Логэн-Красса, или Милль-Спрингса. Из Теннесси на нескольких пароходах, конвоируемых броненосной флотилией Фута, отплывает 2 февраля Грант с двумя дивизиями войска. Он овладевает 6 февраля фортом Генри. Ему удается этим уничтожить одно из звеньев той цепи, на которой, как выражается бытописатель этой войны, „была обоснована вся система защиты противника его — Джонстона”. Союзная армия непосредственно {361} угрожала Кумберланду и главному городу Теннесси. Для устройства более надежной базы, Джонстон стягивает все свои силы к форту Донельсон.

К тому же времени относится и другая экспедиция, в составе одного корпуса в шестнадцать тысяч человек под предводительством Бюрнсэйда, посаженная на пятьдесят транспортных судов, конвоируемых двадцатью четырьмя паровыми военными судами. Спустившись на Чезепик, начиная с 12 января суда экспедиции вступают под паруса. Невзирая на сильные бури, она направляется 24 января в воды Пилико-Сунда, с целью овладеть островом Ронок и парализовать этим береговую оборону Северной Каролины.

Остров оказывается укрепленным; вход в канал на западе защищен потопленными судами, а также береговыми укреплениями. Отряду, силой от пяти до шести тысяч человек, подкрепленному флотилией в семь канонерок, поручено воспрепятствовать высадке. Невзирая на мужество защиты, в боях 7 и 8 февраля остров переходит в руки Бюрнсэйда, вместе с двадцатью пушками и двумя тысячами пленных, в виде военной добычи. На следующий день северяне завладевают Елизабет-Сити и всем побережьем Альбер-мэрл-Сунд, то есть всей северной стороной этого внутреннего моря.

Для всестороннего освещения положения вещей до наступления 6 февраля, следует познакомиться с деятельностью генерала южан, Джексона, бывшего профессора химии, солдата-пуританина, защищавшего Виргинию. Командуя армией после отозвания Ли в Ричмонд, Джексон во главе десяти тысяч человек, 1 января из Винчестера переваливает Аллеганны, чтобы овладеть Батом, на железной дороге Огайо. Экспедиция не удается, поставленная цель не достигается из-за невозможности преодолеть все климатические трудности и снежные метели, и Джексон вынужден вернуться обратно в Винчестер.

Переходя затем к более подробному описанию происходившего на южном побережье, от Каролины до Флориды, можем передать следующее.

Со второй половины 1861 года в распоряжении северян было достаточное число быстроходных судов для блокады моря, хотя они, однако, не могли завладеть знаменитым „Сумтером”, появившимся в январе {362} 1862 года даже около Гибралтара, желая пользоваться водами Европейского материка. Погиб „Джефферсон-Дэвис”, когда, спасаясь от северян, искал убежища в Сент-Августине, во Флориде, и потерпел крушение при входе в пролив.

Почти одновременно одно из судов, назначенных для крейсирования у берегов Флориды — „Андерсон” завладевает крейсером „Борегард”. Новые крейсеры изготавливаются на английских верфях.

Новой прокламацией президента Авраама Линкольна устанавливается блокада берегов Виргинии и Северной Каролины.

Блокаду эту нельзя, однако, не признать совершенно фиктивной, объявленной лишь на бумаге, ибо для надзора за береговой полосой, протяжением в четыре тысячи пятьсот километров, в распоряжении северян были только две эскадры, из которых одна предназначена для блокады Атлантического океана, а другая — Мексиканского залива.

Впервые, 12 октября, пытаются южане освободить устье Миссисипи; назначается для этого „Манассас” — броненосный корабль, появившийся в течение этой войны, поддерживаемый флотилией брандеров. Попытка не увенчивается успехом, ибо корвету „Ричмонд” удается 29 декабря уйти благополучно, хотя небольшому пароходу „Си-Байрд” посчастливилось захватить вблизи форта Монрое шхуну северян.

Назревшая необходимость приобрести оперативную базу для крейсерских операций в Атлантическом океане, вынуждает союзное правительство бороться за овладение фортом Хаттерас, господствующим над проливом того же наименования, который очень часто служил для прохода судов, прорывающих блокаду.

Овладение фортом представляет затруднение, так как он защищается четырехугольным редутом, носящим название Клэрк.

Для защиты форта предназначена одна тысяча человек и полк, набранный в Северной Каролине. Силы и средства эти для защиты оказываются недостаточными. Эскадра северян, в составе двух фрегатов, трех корветов, одного разведочного судна, двух больших пароходов, появляется 27 августа в проливах. Завязывается бой под предводительством коммодора Стрингэма и генерала Бутлера. Редут взят. После продолжительной {363} обороны форт Хаттерас выкидывает белый флаг. Северяне завладевают оперативной морской базой вплоть до окончания военных действий.

В течение ноября, невзирая на все попытки южан, остров Санта-Роза остается во владении северян к западу от Пенсаколы, в Мексиканском заливе, входящий в состав береговой линии Флориды.

Завладение фортом Хаттерас не признается, однако, достаточным для обеспечения успешного ведения дальнейших операций. Представляется необходимым овладеть еще и береговыми пунктами в Северной Каролине, в Георгии, во Флориде. Два паровых фрегата, „Уэсбах” и „Суксвана”, три парусных фрегата, пять корветов, шесть канонерок, несколько разведочных судов, двадцать пять угольщиков с боевыми снарядами и жизненными припасами, тридцать два парохода, поднимающие пятнадцать тысяч шестьсот человек, под предводительством генерала Шермана,— вся эта эскадра поручается коммодору Дюпонту.

Эскадра появляется 25 октября перед фортом Монтрое. Выдержав жестокий шквал против мыса Хаттерас, она имеет намерение исследовать пролив Гильтон-Гэд, между Чарлстауном и Саванной. В проливе этом находится бухта Порт-Ройаль, наиболее значительная из находящихся во владении Соединенных Штатов Америки.

Силами южан командует генерал Риплей. На расстоянии четырех миль один от другого сооружены форты Чекер и Борегард, защищающие вход в бухту.

На рейде — восемь пароходов для защиты, а бар делает вход в бухту совершенно недоступным для нападающего флота.

После предварительного промера канала и непродолжительной бомбардировки Дюпонту удается проникнуть в бухту, не приступая к высадке войск Шермана. Утром, 7-го числа, он приступает к операциям — сначала против форта Чекер, а потом против форта Борегард.

Он засыпает их тучами тяжелых снарядов. Форты оставлены, и северяне завладевают ими почти без борьбы, после чего Шерман занимает этот столь важный для последующих военных действий пункт своими войсками. Этим нанесен был удар в самое сердце Невольническим Штатам. Соседние острова последовательно {364} переходят в руки северян, в том числе и остров Тэйби и форт Пуласки, господствующий над рекой Саванной. К концу года в руках Дюпонта находились пять больших бухт: Норт-Эдисто, Сант-Елена, Порт-Ройаль, Тэйби, Уорсау, а также архипелаг маленьких островков, которыми усеяны берега Каролины и Георгии. В заключение ему удается 1 января 1862 года уничтожить укрепления, сооруженные южанами на берегах Кусау.

Вот в каком положении находились обе воюющие стороны к началу февраля 1862 года. Таковы были успешные действия союзного правительства против южан, в то время когда эскадра коммодора Дюпонта и войска Шермана угрожали Флориде.

ГЛАВА IV

Семейство Бюрбенк

В начале восьмого часа вечера Джемс Бюрбенк и Эдуард Керроль поднимались по лестнице, ведущей к главному подъезду Кестль-Гауза, расположенному со стороны реки Сент-Джон. Ведя за руку девочку, Зерма подымалась за ними. Все вместе они вошли в большой вестибюль, задняя сторона которого — полукруглая — вмещала в себя внутреннюю двухстороннюю лестницу, ведущую в верхние этажи.

На лестнице находилась госпожа Бюрбенк, вместе с Перри, главным управляющим плантацией.

— Ничего нового не произошло в Джексонвилле?

Фразами этими обменялись между собой госпожа Бюрбенк и муж ее непосредственно при встрече. Обняв жену и маленькую Дей, Джемс Бюрбенк вскрыл поданное письмо.

Последнее не было вскрыто в отсутствие Джемса {365} Бюрбенка, так как, не зная общественного положения написавшего его, а также и его семейства, госпожа Бюрбенк признала необходимым предоставить своему мужу первому познакомиться с содержанием письма.

— Письмо это, вероятно, доставлено не почтой? — спросил Джемс Бюрбенк.

— О нет, господин Джемс! — отвечал Перри.— Такое действие было бы слишком неосторожно со стороны Жильберта!

— Один человек из штата Георгия, на преданность которого вполне полагается молодой наш лейтенант.

— Будь спокоен, друг мой,— отвечала госпожа Бюрбенк,— он получил щедрое вознаграждение, но непосредственно из рук Жильберта; от нас же он категорически отказался принять его.

Вестибюль освещен был двумя лампами, поставленными на мраморном столе у широкого дивана. Джемс Бюрбенк присел к столу. Жена и дочь его расположились около него. Пожав руку сестре своей, Эдуард Керроль занял одно из кресел. Зерма и Перри стояли у лестницы. Оба они считались настолько близкими к семье Бюрбенк, что чтение письма могло происходить и в их присутствии.

— Оно, следовательно, написано уже четыре дня тому назад,— отвечал Эдуард Керроль.— При переживаемых нами событиях четыре дня — большой срок.

— Читай же, отец, читай же скорей! — воскликнула девочка, выражая любопытство, весьма естественное в ее возрасте.

„На корабле «Уэсбах», на якорной стоянке Эдысто. 3 февраля, 1862 года.

Дорогой отец! Прежде всего целую маму, сестричку и тебя. Не забываю также и дядю Керроля, и, дабы не оставлять {366} чего-либо непереданным, передаю доброй Зерме выражения нежных к ней чувств от мужа ее, честного и преданного Марса. Оба мы поживаем отменно и горячо желали бы быть вместе с вами! Это не замедлит, хотя бы пришлось за то быть проклятым господином Перри, который, ввиду успехов северян, несомненно горячо возмущается, пребывая верным убеждениям своим — закоренелого противника освобождения невольников!”

— Это в ваш адрес, Перри,— сказал Эдуард Керроль.

— Каждый волен иметь свои убеждения в этом деле,— отвечал Перри, тоном человека, не намеренного жертвовать своими убеждениями.

„Письмо это доставит вам человек, которому совершенно доверяю, а потому не опасайтесь ничего по этому поводу. Вы, вероятно, уже знаете о завладении бухты Порт-Ройаль и соседних островов эскадрой коммодора Дюпонта. Таким образом север постепенно берет верх над югом.

Весьма вероятно, что союзное правительство попытается занять важнейшие порты Флориды. Говорят о комбинированной экспедиции Дюпонта и Шермана в конце этого месяца. Весьма вероятно, что мы попытаемся тогда завладеть бухтой Святого Андрея. Из этой бухты возможна высадка во Флориду.

Как бы я желал поскорее попасть туда, вместе с нашей победоносной флотилией! Меня весьма тревожит пребывание моей семьи среди приверженцев невольничества. Наступает время, когда мы в состоянии будем громко отпраздновать торжество убеждений, исповедуемых всегда на плантации Кемдлесс-Бей. Если бы я мог только отлучиться, хотя бы на одни сутки, как бы я прилетел повидаться с вами! Но это было бы слишком опасным как для вас, так и для меня; лучше же вооружиться терпением. Еще несколько недель — и мы снова соберемся все вместе в Кестль-Таузе!

Заканчивая письмо, спрашиваю себя: не забыл ли я кого-нибудь из близких, передавая мои приветы? Как раз я и забыл господина Стеннерда и прелестную Алису, {367} увидеть которую сгораю нетерпением. Дружеский привет мой ее отцу, а ей лично — нечто более, чем привет.

С уважением и от всего сердца Жильберт Бюрбенк”.

Джемс Бюрбенк положил письмо, прочитав его, на стол; госпожа Бюрбенк взяла его и приложила к своим губам, а маленькая Дей — отчетливо и громко поцеловала подпись брата на письме.

— И честный Марс! — добавила госпожа Бюрбенк, глядя на Зерму, прижимающую девочку к своей груди.

— Нужно предупредить Алису, что мы получили письмо Жильберта,— сказала госпожа Бюрбенк.

— Это верно,— сказал Джемс Бюрбенк,— и я напишу ей, тем более что мне необходимо через несколько дней быть в Джексонвилле, и я повидаюсь со Стеннердом. С того времени, когда писал Жильберт, могли поступить более свежие вести по поводу предполагаемой экспедиции. Пусть же, наконец, появятся наши друзья, северяне, и Флорида снова займет свое место под сенью знамени Союза. Иначе в скором времени положение наше сделается невыносимым!

И действительно, со времени приближения военных действий к югу происходил постепенный поворот в общественном мнении во всем, относящемся к вопросу, вызвавшему вооруженную борьбу в Соединенных Штатах. Невольничество, до того времени не особенно распространено было в этой прежней испанской колонии, а потому она почти оставалась в стороне от освободительного движения, так ярко проявившегося в Виргинии и Каролине. Но вскоре появились вожди у партии, стремящейся к сохранению невольничества. Люди этой партии, готовые отстаивать свои убеждения и пожелания с оружием в руках, могли быть лишь в выигрыше при всяких беспорядках в течении общественной жизни, ибо терять им было нечего. Они подчинили себе власти, главным образом, в Сент-Августине и Джексонвилле, где они опирались на чернь. Положение это создавало для Джемса Бюрбенка, происхождение и убеждения которого были известны, возможность возникновения в известный момент весьма тревожных осложнений.

Почти двадцать лет тому назад, покинув {368} Нью-Джерси, где ему еще принадлежали несколько земельных владений, поселился в Кемдлесс-Бее Джемс Бюрбенк с женой и сыном четырех лет. Указано было выше, насколько плантация преуспевала в течение этого времени, и в каком блестящем положении она находилась, благодаря разумной деятельности его и содействию, оказанному в деле управления плантацией шурином его Эдуардом Керролем. Он питал неизменное чувство привязанности к этой большой собственности, унаследованной от предков. Там же родился второй его ребенок, маленькая Дей, пятнадцать лет спустя по водворении его семейства в Кемдлесс-Бее.

Джемсу Бюрбенку было в это время сорок шесть лет от роду. Он был человек, хорошо сложенный физически, втянутый в работу, не жалевший сил своих для достижения поставленной себе цели. Энергия его была общеизвестна. Он готов был всегда постоять за убеждения свои и не стеснялся во всеуслышание исповедовать последние. Высокого роста, с едва заметной сединой в волосах, он имел несколько строгое, но вместе с тем открытое и приветливое выражение лица. Маленькая бородка, обычная у всех северных американцев, отсутствие усов и бакенбардов придавали всей его внешности типичные особенности янки Новой Англии. Он был любим всеми на плантации, так как был добр; ему подчинялись все без исключения, так как он был справедлив. Негры, принадлежавшие ему, были совершенно преданны ему, и он выжидал лишь не без нетерпения благоприятных обстоятельств для освобождения их от рабства.

Шурин его, ровесник ему по годам, занимался более ведением счетоводства по управлению Кемдлесс-Беем. Эдуард Керроль разделял вполне все его взгляды по всем вопросам, не исключая и невольнического.

Таким образом, в этом маленьком мирке Кемдлесс-Бея один лишь управляющий Перри составлял исключение. Но не следует, однако, предполагать, что этот достойный человек способен был притеснять рабочих. Совершенно наоборот. Все усилия его направлены были к доставлению им возможного, по их положению, благоденствия.

— Так как есть страны, которые могут быть {369} обрабатываемы исключительно лишь трудом негров, то нельзя обходиться без них. Негры же — не рабы — перестали бы уже быть неграми!

Такова была сущность его теории, которую он охотно излагал и защищал каждый раз, когда к тому представлялся удобный случай. Его выслушивали терпеливо и снисходительно, но не признавали необходимым сообразоваться с проводимой им мыслью.

Военные успехи партизан освобождения невольников за последнее время нисколько не повлияли на Перри, в смысле изменения исповедываемых им убеждений. Он ожидал всевозможнейших недоразумений и осложнений с того времени, как Джемс Бюрбенк освободит негров своих от рабства.

Но нужно еще раз указать, что это был вообще прекрасной души человек, и вместе с тем весьма храбрый. Он с отличием участвовал в экспедициях против индейцев, сражаясь вместе с Джемсом Бюрбенком и Эдуардом Керролем в отряде милиции, названном „мужчины-минуты”, это означало, что все участники отряда должны были всегда находиться в совершенной боевой готовности и безотлагательно выступать по первому призыву туда, где существовала опасность для мирных жителей.

По внешнему виду нельзя было дать госпоже Бюрбенк — тридцати девяти лет от роду,— возраста ее. Она была очень хороша собой. Дочь обещала в будущем быть совершенно похожей на нее. Джемс Бюрбенк обрел в ней нежную, любящую подругу, которой он обязан был наибольшей суммой личного счастья в своей жизни. Благородная женщина существовала лишь для мужа и детей, которых она обожала и за судьбу которых постоянно испытывала живейшее беспокойство, вызванное обстоятельствами, порождающими междоусобную войну и в самой Флориде. Диана, иначе Дей, как звали ее близкие, шестилетняя, веселая, ласковая, жизнерадостная девочка, была при ней, но Жильберт вынужден был уже покинуть родителей. Последнее было источником постоянных тревог госпожи Бюрбенк, скрыть которые она не всегда была в состоянии.

Жильберт, молодой человек, унаследовал все высокие душевные качества своего отца с несколько меньшей, однако, сдержанностью, чем у последнего; {370} он был также и физически похож на него, но внешность его несколько сглаживалась прирожденной грацией и приветливостью. Он — смелый товарищ, втянутый во все виды спорта, очень ловкий наездник, охотник и пловец. К немалому беспокойству и тревоге матери, громадные леса и болота графства Дюваль не раз служили ареной для его подвигов, равно как бухты и проливы реки Сент-Джон, до крайнего устья Павла. Воспитание и образ жизни совершенно естественно подготовили Жильберта к суровой жизни солдата к тому времени, когда раздались первые пушечные выстрелы в войне за освобождение. Он почувствовал, что долг повелевал ему бороться в рядах северян, и не поколеблясь последовал этому внушению. Он испросил разрешения присоединиться к борцам за освобождение, и Джемс Бюрбенк, невзирая на приносимое этим решением горе жене своей, на значительные осложнения своего личного и семейного положения, не поколебался ни одной минуты удовлетворить выраженное сыном желание. Он вполне разделял его убеждение, что подобное действие с его стороны было исполнением обязанностей, а последние должны быть всегда и во всем впереди всяких соображений.

Жильберт выехал на север, но отъезд его, насколько возможно, скрывали. Если бы стало известным в Джексонвилле, что сын Джемса Бюрбенка вступил на службу в армию северян, последнее неминуемо повлекло бы за собой нападение на Кемдлесс-Бей. Молодой человек поручен был опеке друзей, которые сохранились у отца его, в штате Нью-Джерси. Так как он всегда имел большое влечение к морю, то ему без труда устроили приглашение зачислиться в союзный флот. Производство в то время было быстрое, и так как Жильберт не принадлежал к разряду отстающих позади, то он быстро выдвинулся вперед.

Правительство в Вашингтоне не теряло из виду этого молодого человека, не побоявшегося предложить делу северян свои силы, невзирая на свое семейное положение. Жильберт отличился при штурме форта Сумтер. Он находился на „Ричмонде”, когда судно это было атаковано „Манассасом” в устье Миссисипи, и участвовал сначала в отражении нападения, а затем и в захвате судна у южан. За эту операцию он был {371} произведен в мичманы, хотя и не проходил курса в морском училище Аннаполиса, впрочем, как и большинство импровизированных офицеров, перешедших с торгового флота. В этом чине поступил он в эскадру коммодора Дюпонта и участвовал в блестящих делах у форта Хаттерас, а затем при завладении морскими островами. Несколько недель тому назад он был произведен в лейтенанты и переведен на одну из канонерок эскадры коммодора Дюпонта, которые назначены были для производства в скором времени прорыва через проливы Сент-Джона.

Молодой человек страстно желал скорейшего окончания кровопролитной войны! Он любил и был любим! Он мечтал о скорейшем возвращении в Кемд-лесс-Бей по исполнении своего долга, где ожидала его женитьба на дочери одного из ближайших друзей его отца.

Стеннерд не принадлежал к классу землевладельцев во Флориде. Овдовев и владея некоторым состоянием, он решил вполне посвятить себя воспитанию дочери. Живя постоянно в Джексонвилле, ему нужно было подняться три или четыре мили вверх по реке, чтобы попасть в Кемдлесс-Бей. В течение истекших пятнадцати лет не прошло ни одной недели, когда бы он не навестил семейства Бюрбенк. Можно сказать, что Жильберт и Алиса Стеннерд росли вместе. Это привело сначала к проекту, а впоследствии и к решению союза молодых людей, долженствующего осчастливить их обоих.

Южанин по происхождению, Вальтер Стеннерд был противником невольничества, в числе некоторых других обитателей штата Флорида. Последних, однако, было недостаточное число для того, чтобы с успехом бороться с большинством землевладельцев и жителей Джексонвилля, которые с каждым днем проявляли все большую склонность к отделению от северных штатов. Таким образом эти, вполне достойные люди возбудили подозрение вожаков в графстве, а в особенности в среде представителей белой расы, не занимающих видного общественного положения, а также и черни, готовой последовать за ними всюду.

Вальтер Стеннерд был американец из Нового Орлеана. Госпожа Стеннерд — француженка, умершая в молодые годы, передала дочери своей те благородные {372} качества, которые свойственны французской крови. При отъезде Жильберта мисс Алиса выказала большую энергию, утешая и успокаивая госпожу Бюрбенк. Хотя она любила Жильберта не менее горячо, чем была любима им, она не переставала говорить его матери, что он обязан был выступить в защиту дела северян, предпринятого ради освобождения человеческой расы, что равносильно, в сущности, борьбе за свободу. Мисс Алисе было в то время девятнадцать лет. Это была белокурая девушка, с почти черными глазами, ярким румянцем на щеках, элегантной талией и изысканной наружностью. Выражение лица ее было несколько серьезное, но настолько подвижное, что даже слабая улыбка совершенно преображала прелестное ее личико.

Описание всего семейства Бюрбенк не будет полным, если несколькими штрихами не набросать контуры двух преданных слуг, Марса и Зермы.

Из письма Жильберта уже известно, что он отправился на войну не один. За ним последовал Марс, муж Зермы. Молодой человек не мог найти более преданного сотоварища, чем этого прежнего раба из Кемдлесс-Бея, ставшего свободным человеком с того времени, как он вступил ногой на территорию свободных от невольничества штатов. Но Жильберт продолжал быть для Марса его прежним молодым господином, покинуть которого он не пожелал, невзирая на возможность быть назначенным в состав, организованных уже федеральным правительством, батальонов негров.

Марс и Зерма не были неграми по рождению. Оба они были метисы. Брат Зермы, герой Роберт Смелль, четыре месяца спустя, завладел небольшим паровым судном, вооруженным двумя пушками, в этой же Чарлстаунской бухте, и принес его в дар флоту северян.

Зерме было с кого брать пример, как и Марсу. Это была счастливая супружеская пара, которой в первые годы не раз грозила опасность быть разъединенной в силу постыдных купли и продажи невольников. Однажды, в силу случайностей аукциона, разлука их казалась уже совершенно неизбежной, но им удалось тогда же попасть обоим в состав невольников плантации Кемдлесс-Бей, и вот при каких обстоятельствах. {373}

Зерме было ко времени, к которому относится повесть, тридцать один год, а Марсу — тридцать пять.

Они поженились семь лет тому назад, когда принадлежали некоему землевладельцу по имени Тикборн, поместье которого находилось на двадцать миль выше по реке от Кемдлесс-Бея. В течение многих лет Тикборн поддерживал частые сношения с Тексаром и последний часто наведывался на плантацию, где его всегда встречал радушный прием. Все это не заключало в себе ничего удивительного, так как Тикборн вообще не пользовался никаким уважением в графстве. Умственные способности его были весьма ограничены, и так как дела его пошли неважно, то ему пришлось продать часть своих невольников.

Как раз к этому времени Зерма, с которой так же плохо поступали, как и с остальными невольниками, произвела на свет слабенькое существо, с которым она была тотчас же по рождении разъединена. Она была посажена в тюрьму за вину, которую не совершала, а ребенок в это время умер. Легко вообразить все горе Зермы и злобное чувство, охватившее Марса.

Но что могли поделать эти несчастные против господина, которому принадлежало их тело, живое или мертвое, раз оно было куплено им?

Но горе это вскоре должно было дойти до крайних пределов. На следующий день после смерти их ребенка, Марсу и Зерме, приведенным на продажу с аукциона, грозила разлука.

Им не предстояло даже иметь слабое утешение в их тяжелой участи — находиться вместе в числе невольников нового их господина. Появился один мужчина, который выражал желание приобрести Зерму, но лишь ее одну, хотя он и не владел плантацией. Желание это было, несомненно, капризом с его стороны. Человек этот был Тексар. Приятель его Тикборн уже готов был продать Зерму ему, как внезапно последовало более высокое предложение цены со стороны нового покупателя.

Покупатель этот был Джемс Бюрбенк, который присутствовал на аукционе и которого тронули мольбы несчастной метиски, умолявшей не разъединять ее с мужем.

Джемс Бюрбенк нуждался в кормилице для маленькой дочери. Узнав, что требованию этому могла {374} удовлетворить одна из невольниц Тикборна, только что потерявшая своего ребенка, он имел намерение ограничиться лишь приобретением кормилицы, но, тронутый слезами Зермы, не поколеблясь предложил за мужа и за нее лично гораздо более высокую цену, чем ту, которую предлагали до того времени. Тексар знавал Джемса Бюрбенка, который несколько раз прогонял его из своих владений как подозрительного человека. Это и было причиной той ненависти, которую Тексар питал ко всей семье Кемдлесс-Бея.

Тексар вознамерился бороться с богатым противником, но это оказалось ему не под силу. Он поднял вдвое цену, назначенную Тикборном за метиску и ее мужа. Это привело лишь к тому, что Джемсу Бюрбенку пришлось заплатить за них очень дорого. В конце концов оба остались за ним.

Таким образом, не только Марс и Зерма оказались не разъединенными, но поступили во владение наиболее благородного из всех землевладельцев Флориды. Какое утешение в их горе, и с какой уверенностью могли они смотреть будущему в глаза!

Шесть лет спустя Зерма была в полном расцвете своей красоты. Энергичная натура, преданная душевно своим господам, она не раз уже имела случай, а впоследствии это должно было снова повториться,— доказать им свою преданность. Марс был вполне достоин иметь подобную жену, с которой, благодаря великодушному поступку Бюрбенка, он навеки оказался соединенным. Это был замечательный представитель африканца, в жилах которого текла богатая смесь крови креола. Большого роста, сильный, безумно храбрый, он оказал неоценимые услуги своему новому господину.

С новыми слугами, по вступлении их в состав персонала плантации, обращались, однако, не как с невольниками. Их доброта и смышленость получили вскоре должную оценку. Марс приставлен был особо для услуг Жильберта, а Зерма поступила кормилицей к маленькой Диане. Положение это могло лишь более ввести их обоих в круг интересов семьи Бюрбенк.

Лишенная возможности проявить свою материнскую любовь из-за смерти дочери, Зерма перенесла всю силу любви, на которую она была способна, на маленькую девочку, которую она кормила. Дей отвечала {375} ей взаимностью, и привязанность одной отвечала материнским заботам, проявляемым другой. Отношения эти вызвали со стороны госпожи Бюрбенк чувства расположения и признательности к Зерме.

Такие же отношения существовали между Жиль-бертом и Марсом. Ловкий и сильный метис много способствовал развитию ловкости своего молодого господина во всех видах спорта. Джемсу Бюрбенку приходилось лишь признавать весьма удачным свое решение передать ему наблюдение за сыном. Никогда, ни при каких условиях не были Зерма и Марс в такой счастливой для них обстановке, и это произошло непосредственно сразу по избавлении из рук Тикборна и грозящей возможности попасть в руки подобной же личности — Тексару. Выпавшее на их долю счастье они не могли, конечно, никогда забыть.

ГЛАВА V

Черная бухта

На следующий день, на рассвете, какой-то человек ходил взад и вперед по берегу одного из островков, разбросанных в лагунах Черной бухты. Человек этот был Тексар. В нескольких шагах от него пристал к берегу индеец, в том самом челноке, который принял Тексара с „Шеннона” накануне. Это был Скамбо. После непродолжительго хождения взад и вперед Тексар остановился у одной магнолии, притянул к себе одну из нижних веток дерева и оторвал от нее лист со стеблем. Затем вынул из записной книжки небольшую записочку, заключавшую в себе лишь три или четыре написанных чернилами слова. Свернув записку эту в маленькую трубочку, он осторожно поместил ее между нижними жилками листочка. Все это было проделано столь ловко, что этот лист магнолии вполне сохранил свой обыкновенный внешний вид.

Скамбо взял лист, положил его на нос челнока против себя, сам сел на корме, начал работать единственным веслом своим, обогнул крайнюю часть островка и вошел в извилистый пролив, едва заметный под густым сводом деревьев. Лагуна эта была изборождена целым лабиринтом каналов, запутанным пучком узких спусков, наполненных черной водой, подобных встречаемым в некоторых садоводствах в Европе. Никто не мог бы выбраться из этого лабиринта, кроме человека, вполне знакомого с расположением этого обширного спуска, в котором терялись воды Сент-Джона.

Скамбо не проявлял, однако, ни малейших признаков колебания. Там, где, казалось, не было никакой возможности пройти,— он смело двигал свой челнок. Отодвинутые в сторону ветви, по проходе его снова занимали прежнее положение, и никто не мог заподозрить проход челнока в этом месте. Применяя описанные приемы, индеец подвигался вперед по длинным каналам, иногда менее широким, чем узенькие канавки, прорываемые для осушения лугов. Стаи водяных птиц улетали при его приближении. Скользкие змеи, с подозрительными головами прокладывали себе путь между кореньями, всплывшими на поверхность воды. Скамбо не выказывал ни малейшего страха перед этими змеями, равно как и перед спящими кайманами, разбудить которых он мог всегда ударом своего весла по кучам ила, в которых животные эти устраиваются. Он все подвигался вперед, и когда ему не хватало достаточно пространства, чтобы работать своим веслом, то он отталкивался им, как багром.

Под покровом непроницаемой завесы зелени невозможно было рассмотреть его, даже при наступлении дневного света и рассеянии тяжелой ночной мглы, под влиянием первых солнечных лучей. Даже и в полдень отвесные солнечные лучи не в состоянии были проникнуть сквозь густую завесу растительности. Впрочем, болотистая почва не нуждалась в полном солнечном сиянии,— ни для удовлетворения жизненных потребностей животного мира, кишащего в мутных ее водах, ни для жизни тысячи водорослей, плавающих на поверхности. {377}

В течение получаса Скамбо перебирался от одного островка до другого. Остановился он лишь тогда, когда челнок добрался до крайней оконечности бухты.

В том месте, где заканчивалась болотистая часть этой лагуны, несколько уже проникал дневной свет, так как между деревьями существовали небольшие промежутки и листва их не была столь густой. Вдали виднелась большая поляна, окаймленная лесами, весьма мало возвышающаяся над горизонтом реки Сент-Джон. На поляне росли одиноко пять или шесть деревьев. Вступая на эту болотистую почву, нога человеческая испытывала ощущение как бы от соприкосновения с пружинным матрасом. Несколько кустарников сассафрасов, с тощей листвой, которую разнообразили небольшие местечки, покрытые фиалками, прихотливо извивались на поверхности поляны.

Привязав челнок к одному из пней на берегу, Скамбо вышел из него. Ночной туман разрежался, и очертания поляны начали выделяться. Между пятью или шестью деревьями, силуэты которых смутно выделялись на горизонте, возвышалась небольшая магнолия.

Направившись к этому дереву, индеец добрался до нее через несколько минут. Он пригнул к себе одну из веток дерева и прикрепил к оконечности ее переданный Тексаром листок. Выпущенная им из рук ветка отскочила и снова заняла место между древесными ветвями магнолии. После этого Скамбо вернулся обратно к челноку и направился к островку, где поджидал его господин.

Черная бухта, названная так по цвету воды, занимала площадь от пятисот до шестисот акров. Питаемая водами Сент-Джона, она представляла род архипелага, совершенно недоступного для незнакомых с бесчисленным множеством существующих там поворотов. На поверхности ее разбросаны были до сотни островков, которые не были соединены между собой ни мостами, ни плотинами. Длинные ленты из лиан тянулись от одного острова к другому. Только некоторые ветки, из тысячей одиноко растущих, переплетались между собой. Ничего более не существовало в смысле соединения островков между собой, а существовавшего было совершенно недостаточно {378} для обеспечения удобного сообщения межпу разными пунктами лагуны.

Один из островков, лежащий в центре всей системы, оказывался наиболее значительным по протяжению своему, а также и по возвышению своему — от пяти до шести футов над уровнем реки Сект-Джон, при наиболее низких и наиболее высоких уровнях воды в море.

Островок этот послужил в прежние годы для постройки как бы небольшого форта, блокгауза, ньше упраздненного, с точки зрения военного его значения. Палисадник, окружавший его тогда, наполовину теперь сгнивший, кое-где еще возвышался среди больших деревьев: магнолий, кипарисов, зеленых дубов, черных орехов, австралийских сосен, обвитых кругом длинными гирляндами кобеи и иных бесконечных лиан.

Внутри ограды, среди древесной листвы, удавалось, наконец, различать глазу геометрические контуры маленького форта, правильнее выражаясь, наблюдательного поста, сооруженного для размещения в нем никак не более двадцати вооруженных людей. В деревянных стенах блокгауза прорезаны были несколько бойниц, а дерновые крыши над ним образовывали как бы верхнюю броню подобно черепашьей. Внутри было несколько комнат, устроенных в центральном помещении, которые вели в особый склад, устроенный для съестных и боевых припасов. Чтобы проникнуть в фортик, требовалось пройти ограду через узкую калитку, далее, по двору, в котором росло несколько деревьев, подняться по десятку ступеней, проделанных в земле, поддерживаемых досками во избежании обвалов, и, наконец, очутиться перед единственной входной во внутреннее помещение дверью, переделанной из прежней амбразуры.

Вот каково было обычное, никому неизвестное помещение Тексара. Скрытый от всех, жил он там вместе со Скамбо, очень преданной господину своему личностью, по нравственным качествам своим совершенно подходящей к нему, и пятью или шестью невольниками, в свою очередь вполне соответствующими индейцу. Из приведенного описания ясно, что условия жизни на этом островке Черной бухты далеко не соответствовали образу жизни, установившемуся в {379} богатых поселениях по обеим берегам реки. Здесь были весьма неудовлетворительные условия жизни даже для Тексара и его сотоварищей, в общем, далеко не прихотливых людей. Несколько голов домашнего скота, полдюжины акров земли, на которых возделывались картофель, ямфовые коренья, огурцы, два десятка фруктовых деревьев, почти одичалых,— вот и все, что было в их распоряжении, если не считать добычи от охоты в соседних лесах и ловли рыб в прудах лагуны, которая водилась, по счастью, в изобилии во все времена года. Вероятно, однако, что хозяева Черной бухты располагали еще добавочными средствами существования, о которых знали лишь Тексар и Скамбо.

Что же касается блокгауза, то безопасность его обеспечена была самим расположением в центре неприступного логовища. Да, наконец, кому могло понадобиться совершать нападение на него и с какими целями? Во всяком случае, при малейшем подозрительном шорохе обитатели островка неминуемо предупреждены были бы о приближении посторонних лиц лаем двух собак, кровожадных ищеек, привезенных от караибов и употребляемых испанцами в прежнее время для охоты на хищников.

Вот каково было жилище Тексара, вполне достойное его. Перейдем теперь к описанию самого хозяина.

Тексару было в то время тридцать пять лет от роду. Он был среднего роста, крепкого сложения, закаленный жизнью на свежем воздухе, заполненной всевозможными приключениями,— жизнью, которую он всегда вел.

Испанец по происхождению, он был вполне типичный представитель этой расы. Волосы на голове были у него совершенно черного цвета и жесткие, густые брови, зеленоватые глаза, большой рот, с узкими и втянутыми внутрь губами, как бы от сабельного удара, короткий нос, с ноздрями хищного зверя. Все лицо его указывало на коварство и необузданность.

Он носил прежде бороду и не подстригал ее, но два года тому назад при каком-то неизвестно где происшедшем столкновении борода его была опалена ружейным выстрелом, и после этого он сбрил {380} бороду, отчего резкие черты лица еще более выступили наружу...

Двенадцать лет тому назад этот авантюрист пожелал поселиться во Флориде и выбрал для своей жизни этот уединенный блокгауз, владение которым никто не думал оспаривать у него. Никому неизвестно было, откуда он прибыл, а сам лично он ничего не говорил по этому поводу. Равным образом неизвестно было, как прожита была им жизнь до того времени. Однако утверждали, и это было вполне верно, что он занимался торговлей неграми, приводил их целыми транспортами в порты Георгии и Каролины на продажу. Нажил ли он состояние от этой гнусной торговли? Как знать, возможно и нет. В общем, он не пользовался ни малейшим уважением даже в стране, где нет недостатка в подобных ему людях.

Тем не менее, хотя Тексар и не пользовался хорошей репутацией, последнее не помешало ему оказывать значительное влияние на решение разных дел в графстве, а в особенности в Джексонвилле. Конечно, влияние это распространено было среди наименее почтенной части населения этого главного города графства. Его часто видели там по делам, о которых он не распространялся.

Ему удалось привлечь к себе много друзей среди материально необеспеченных представителей белых, а также и среди порочных элементов общества. Последнее в достаточной мере проявлено было при описанном выше возвращении его из Сент-Августина, в сопровождении полудюжины сотоварищей, весьма сомнительной наружности. Влияние его распространялось также и на несколько землевладельцев по течению реки Сент-Джон. Он навещал их, и хотя посещения его оставались без ответа, ибо никому не было известно помещение его в Черной бухте, тем не менее он был вхож на некоторые плантации по обоим берегам реки. Страсть к охоте являлась естественной связью, легко завязываемой в подобных случаях, при сношениях между собой людей с одинаковыми нравами и вкусами.

С другой стороны, влияние его на указанную среду людей в значительной мере возросло в последние годы вследствие исповедывания Тексаром любезных этим людям убеждений, в защиту которых он и встал в {381} первые ряды. Непосредственно после того, как вопрос о невольничестве привел к открытому столкновению две части Соединенных Штатов, испанец выступил открыто, как самый ярый и решительный поборник сохранения невольничества. Он настойчиво указывал в речах своих на совершенное отсутствие у него личных интересов в этом деле, так как он владел лишь полудюжиной негров. Для него важен был сам принцип и ничего более, и он высказывал намерение защищать последний. Но какими же средствами? Прибегая к возбуждению в толпе дремлющих в ней порочных инстинктов — алчности к легкому приобретению богатства, направляя их на грабежи, поджоги, даже убийства тех жителей и землевладельцев, которые разделяли убеждения северян. И вот, этот опасный авантюрист пытался свергнуть гражданские власти в Джексонвилле и заменить судей, исповедывающих умеренные убеждения, уважаемых за их образ действий, самыми неистовыми из его приверженцев. По достижении намеченной цели — завладеть с помощью восстания графством, ему открывалась возможность сводить личные счеты и отомстить врагам.

Из вышеприведенного ясно, что Джемс Бюрбенк и некоторые другие землевладельцы вынуждены были зорко следить за действиями подобного, весьма опасного по нравственным своим качествам, человека. Отсюда — с одной стороны, злоба; с другой стороны — недоверие; последующие события неминуемо должны были в значительной мере усилить чувства эти с обеих сторон. К довершению всего, в прошлой жизни Тексара, насколько последнюю удалось восстановить со времени прекращения им торговли невольниками, имелись чрезвычайно подозрительные обстоятельства. Удалось собрать как бы неопровержимые доказательства о тайных сношениях его с индейцами во время последнего их вторжения. Указывал ли он им те плантации, на которые надлежало произвести нападение? Оказывал ли он им лично помощь при устройстве засад и заговоров? Во многих случаях,— нельзя было иметь никаких сомнений в том, что ответы на вопросы эти должны быть даны в положительном смысле, и судьи вынуждены были, вслед за последним вторжением индейцев, постановить задержание и предание суду испанца. Но Тексар прибег в защите своей {382} к алиби, каковая система защиты должна была и в будущем оказаться для него благоприятной; он привел доказательства тому, что не мог лично принимать участия в нападении на одну из ферм в графстве Дюваль, ибо в то время находился в Саманте, в штате Георгия, вне Флориды, на сорок миль по направлению к северу.

За последние годы было несколько случаев ограбления плантаций и отдельных лиц при проездах их по дорогам Флориды. Участвовал ли в преступлениях этих Тексар в качестве зачинщика? И на этот раз он был заподозрен, но, за недостатком улик, не представилось возможности привлечь его к ответственности.

Наконец, представился такой случай, когда, казалось, неуловимый преступник должен был быть уличен.

Это именно было дело, разбиравшееся накануне судьей в Сент-Августине, на которое он и был вытребован для дачи показаний.

Неделю тому назад Джемс Бюрбенк, Эдуард Керроль, Вальтер Стеннерд возвращались обратно после посещения одной, соседней с Кемдлесс-Беем, плантации; внезапно, около семи часов вечера, при наступающей темноте, раздались крики призыва на помощь, услышанные ими. Они поспешили к месту, откуда доносились крики и очутились все перед постройками отдельно стоящей фермы.

Постройки эти пылали в огне. Предварительно ферма была ограблена шайкой из шести человек, только что рассеившейся. Грабители не успели еще далеко уйти, ибо двое из числа этих негодяев едва спаслись бегством в лес.

Джемс Бюрбенк и друзья его смело бросились в погоню за ними, как раз в направлении Кемдлесс-Бея. Но это оказалось тщетным.

Поджигателям удалось скрыться в лесу. Тем не менее господа Бюрбенк, Керроль и Стеннерд совершенно отчетливо признали в одном из них испанца. Кроме того,— а обстоятельство это представлялось еще более важным,— в то время как убегавший от погони человек скрывался с глаз преследователей за одним из поворотов на опушке леса Кемдлесс-Бея, проходящая там в то время Зерма была почти сбита {383} с ног убегавшим со всех ног человеком, которого она также признала Тексаром.

Легко представить себе, что происшествие это получило широкую огласку во всем графстве. Грабеж, сопровождаемый поджогом — преступление, наиболее страшное для этих землевладельцев, разбросанных на широком пространстве территории. Джемс Бюрбенк не поколебался ни одной минуты и заявил судебным властям вполне определенное подозрение в участии Тексара в преступлении. Ввиду этого власти признали необходимым произвести следствие и призвать Тексара к ответу.

Испанец был приведен в Сент-Августин к судебному следователю для очной ставки со свидетелями.

Джемс Бюрбенк, Вальтер Стеннерд, Эдуард Керроль, Зерма единогласно показали, что они признали Тексара в том человеке, который убегал с фермы после ее поджога. Они все были вполне убеждены и не имели ни малейшего сомнения в том, что Тексар был одним из участников преступления.

Со своей стороны, испанец выставил некоторое число свидетелей, которые торжественно показали, что все они в тот вечер проводили вместе с Тексаром время в „тоенда” Торилло, гостинице, не пользующейся хорошей репутацией, но тем не менее очень известной. Тексар не разлучался с ними в течение всего вечера. К показанию этому они прибавили еще одну, весьма важную по доказательности своей версию: в тот час, когда было совершено преступление, испанец как раз поспорил с одним из посетителей гостиницы Торилло, причем ссора повлекла за собой оскорбления действием на словах с его стороны, за что, вероятно, последует жалоба на него.

При подобном показании, последовавшем со стороны лиц, совершенно посторонних Тексару, судебный следователь в Сент-Августине вынужден был закончить начатое следствие признанием ответчика свободным.

Таким образом алиби было и на этот раз вполне точно установлено в пользу этой странной личности.

После указанного дела, Тексар и возвращался, именно 7 февраля, из Сент-Августина вместе с сотоварищами. {384}

Испытывая непреодолимую ненависть к Джемсу Бюрбенку, испанец не мог не помышлять во что бы то ни стало, всеми способами попытаться отомстить последнему.

Несомненно, при возможных, ежедневно новых осложнениях, вызываемых войной, если бы удалось Тексару ниспровергнуть предержащие власти в Джексонвилле, он, в действительности, мог сделаться весьма опасным для Кемдлесс-Бея. Решительный и энергичный характер Джемса Бюрбенка не допускал возможности ощущать страх перед Тексаром! Но госпожа Бюрбенк имела вполне веские основания опасаться за мужа и все свое семейство. Но опасения в значительно большей мере усилились бы и заставили бы благородную семью жить в непрестанной тревоге, если бы она могла догадаться, что Тексар подозревал пребывание Жильберта Бюрбенка в составе армии северян. Каким путем узнал он об этом? Несомненно, через шпионов, которые, как будет видно из последующего повествования, всегда готовы были к его услугам.

Действительно, если Тексар имел основание считать Жильберта Бюрбенка в рядах северян, под начальством коммодора Дюпонта, то была реальная опасность, что он приложит все усилия к тому, чтобы вовлечь молодого лейтенанта в какую-нибудь западню? Опасения эти, несомненно, имели большую долю вероятности! Удайся ему завлечь его на территорию Флориды, завладеть им, предъявить против него обвинение в участии в военных действиях на стороне северян, легко предугадать участь, которая ожидала бы Жильберта, находись он во власти южан.

В таком положении пребывали дела к началу нашего повествования. Таково было положение — не только в Джексонвилле, но и на всем протяжении территории, на которой существовало невольничество. Если испанцу удастся выполнить свои замыслы, и власти Джексонвилля будут свержены его приверженцами, для него не представит затруднений направить на Кемдлесс-Бей разъяренную толпу, готовую на всякие насилия.

Приблизительно через час к главному островку, где укрылся Тексар, возвратился Скамбо. Он вытянул {385} свой челнок на берег, прошел за ограду и поднялся по лестнице блокгауза.

ГЛАВА VI

Джексонвилль

— Да, да, Зерма, вы созданы и появились на свет исключительно для того, чтобы быть невольницей! — заявил управляющий, приступая к развитию излюбленной им темы разговоров.— Именно вам предопределено быть невольницей, и вы не можете быть свободным человеком.

— Я не могу разделить этого мнения,— отвечала Зерма спокойным тоном, без малейшего возбуждения, настолько привыкла она к подобным прениям с управляющим в Кемдлесс-Бее.

— Это возможно, Зерма! Как бы то ни было, настанет и для вас время присоединиться к высказанной мысли совершенной невозможности установления полного разумного равенства между белыми и черными.

— Равенство это существует, господин Перри, и оно установлено самой природой.

— Вы ошибаетесь, Зерма, и в качестве доказательства вашей ошибки в этом направлении мыслей могу привести факт, что на земной поверхности белых — в десять, двадцать, я хотел сказать в сто раз больше, чем черных! По этой-то причине, вероятно, черные и обращены белыми в невольников. Последние располагали силой и злоупотребили ею. Если бы сказалось противное и было бы более черных, чем белых, несомненно, последние обращены были бы в невольников! {386}

— Хотя, вероятно, этого не произошло бы! Несомненно, черные выказали бы более справедливости, а главное, проявили бы менее жестокости!

Не следует предполагать, что ведение подобных праздных разговоров могло служить помехой к установлению добрых взаимоотношений между Зермой и управляюпщм. Кроме того, в этот момент они оба были совершенно свободны и им ничего не оставалось делать иного, как разнообразить досуг свой разговорами. Конечно, возможно возразить на это, что предпочтительнее было бы выбрать более полезную тему для разговоров, и это, несомненно, произошло бы, если бы не вечная страсть управляющего возбуждать вопрос о невольничестве.

Оба они помещались на баке одной из быстроходных яхт Кемдлесс-Бея, с командой из четырех человек с плантации. Они наискось пересекали реку, пользуясь отливом, и направлялись в Джексонвилль. Управляющему требовалось закончить некоторые дела, по поручению Джемса Бюрбенка, а Зерма намеревалась приобрести некоторые предметы для туалета маленькой Дей.

Наступило 10 февраля. Три дня прошли уже со времени возвращения Джемса Бюрбенка в Кестль-Гауз и Тексара в Черную бухту после судебного разбирательства в Сент-Августине. Само собою разумеется, что на следующий же день Стеннерд и дочь его получили коротенькое письмецо, извещающее их о содержании последнего письма Жильберта. Вести эти давно были желанные для возможного, хотя временного, успокоения мисс Алисы, жизнь которой протекала в постоянной тревоге с самого начала ожесточенной борьбы между югом и севером Соединенных Штатов.

Яхта, у которой поставлен был косой парус, быстро поплыла. Она должна была через четверть часа дойти до Джексонвилля. Управляющий имел поэтому в распоряжении своем немного времени для развития любимой темы, и он не замедлил приступить к дальнейшему ее развитию.

— Нет и еще раз нет, Зерма,— возразил он.— Преобладание негров над белыми ничего не изменило бы в положении вещей. Я утверждаю, что, совершенно независимо от результатов войны, невольничество {387} будет сохранено, ибо для плантации необходимы невольники.

— Однако вам известно, что господин Бюрбенк иного мнения по этому вопросу,— отвечала Зерма.

— Мне известен взгляд господина Бюрбенка, и я позволяю себе утверждать, что он ошибается: негр должен входить в состав каждой плантации в качестве живого инвентаря, наравне со скотом и сельскохозяйственными машинами. Никакая эксплуатация земельной собственности невозможна, если лошадь будет располагать свободной волей, а повозки — переходить в иные руки. Пусть только попробует господин Бюрбенк освободить невольников, и тогда он воочию убедится, во что превратится Кемдлесс-Бей!

— Вам небезызвестно, господин Перри, что он давно бы привел в исполнение это свое решение, если бы только обстоятельства сложились более благоприятно. И знаете ли, что произошло бы в случае объявления освобождения невольников в Кемдлесс-Бее? Ни один негр не покинул бы плантации, ни в чем не последовало бы никаких изменений, разве только в том, что прекратило бы существовать право рассматривать их, как вьючных животных. Но так как вы лично никогда не пользовались этим правом до объявления освобождения, то все сохранилось бы в Кемдлесс-Бее неизменным.

— Не предполагаете ли вы, Зерма, быть может, что вам удалось обратить меня в вашу веру? — спросил управляющий.

— Ни в коем случае, господин. Впрочем, это было бы совершенно излишним и по очень простой причине.

— В сущности, взгляды ваши по этому вопросу совершенно одинаковы со взглядами господ Бюрбенк, Керроля, Стеннерда, словом всех людей, с благородным сердцем и правильными суждениями.

— Никогда, Зерма, никогда! Наоборот, я утверждаю, что взгляды мои основаны на осознании действительных интересов негров. Если они будут предоставлены исключительно самим себе, они пропадут и вскоре совсем исчезнет черная раса.

— Что бы вы ни утверждали, господин Перри, а я не верю этому. Допуская даже, что вы окажетесь {388} правым, во всяком случае, предпочтительнее гибель расы, чем сознание вечного обречения ее на унижающее человеческое достоинство рабство!

Управляющий охотно продолжал бы возражать, ибо он далеко не исчерпал всех своих аргументов, но парус был уже убран, и яхта причалила к деревянной эстакаде. Она должна была выжидать на этом месте возвращения Зермы и управляющего. Последние оба покинули яхту и направились каждый по своим делам.

Джексонвилль расположен на левом берегу Сент-Джона, на границе большой, довольно низменной равнины, окруженной со всех сторон великолепными лесами, как бы вечно зеленой рамкой. Часть этой территории занята полями маиса, сахарного тростника, а также рисовыми плантациями, преимущественно у реки.

Десяток лет тому назад Джексонвилль был большой деревней, с предместьем, мазанки и тростниковые шалаши которого служили исключительно для жилья негров. К настоящему времени деревня постепенно преобразилась в город: дома были гораздо комфортабельнее устроены, улицы были разбиты более правильно и содержались гораздо опрятнее, а число жителей удвоилось. В наступающем году этот главный город графства Дюваль должен был приобрести еще большее значение, так как предполагалось связать его железной дорогой с Тельхесси, столицей Флориды.

С первых же шагов своих в городе управляющий и Зерма могли заметить, что в нем царило большое оживление. Несколько сот обывателей — южан, американского происхождения, мулатов и метисов испанского происхождения, поджидали прибытия парохода, дым которого показывался вниз по реке над низменной частью Сент-Джона. Некоторые из числа ожидающих, чтобы скорее встретиться с пароходом, бросились в шлюпки, тогда как другие поместились в рыбачье одномачтовое судно, часто посещающее воды Джексонвилля.

И действительно, накануне пришли весьма важные известия с театра войны. Предположения военных операций, сообщенные письмом Жильберта, отчасти были уже известны. Не было тайной, что флотилия коммодора Дюпонта предполагала в скором времени {389} бросить якорь в здешних водах и что генерал Шерман с десантными войсками намеревался присоединиться к ней. В каком направлений решена экспедиция? Ничего положительного не было известно по этому предмету, но все давало основания ожидать, что объектом экспедиции будет Сент-Джон и побережье Флориды. Таким образом, последней наступил черед, после Георгии, быть непосредственно под угрозой вторжения союзной армии.

После того как пароход, шедший из Фернандины, привалил к эстакаде, пассажиры его подтвердили справедливость всех этих предположений. Они прибавили к этому, что, вероятно, коммодор Дюпонт изберет бухту Святого Андрея базой своей для последующих операций, которые должны заключаться в выжидании благоприятного времени для прохода через пролив у острова Амелия и по загражденным местам в реке Сент-Джон.

Получив эти известия, группы людей, ожидавших прихода парохода, спешно направились в город, поднимая большое число толстых орлов, единственных санитаров городских улиц, мирно до того времени занимавшихся привычным для них делом уборки падали и отбросов с улиц. Люди кричали и волновались.

— Сопротивление северянам! Смерть северянам! — Возбуждающие толпу крики раздавались кругом и исходили от вожаков, приверженцев Тексара. Они имели целью совершенно увлечь уже без того возбужденную толпу. Толпы демонстрантов заполнили главную площадь перед зданием окружного суда и даже в епархиальном соборе. Предстояло немало труда властям успокоить эти волнения, хотя, как уже замечено было, обитатели Джексонвилля не разделяли одних и тех же убеждений в вопросе о невольничестве. Но в подобное смутное время во главе всякого движения становятся самые шумливые и необузданные вожаки, оттесняя и подчиняя своей воле более умеренных участников движения.

В кабаках и трактирах, под влиянием выпитого вина, глотки, конечно, кричали громче, чем где-либо. Комнатные стратеги развивали доморощенные идеи об оказании непреоборимого сопротивления ожидаемому вторжению. {390}

— Необходимо направить милицию в Фернандину! — говорил один.

— Необходимо потопить корабли в проливах Сент-Джона,— возражал другой.

— Необходимо устроить укрепления вокруг города и вооружить их батареями пушек!

— Необходимо затребовать помощи по железной дороге Фернандина — Кейс!

— Необходимо потушить маяк Павла, чтобы помешать флотилии войти ночью в проливы!

— Необходимо разбросать мины посередине реки. Слухи уже дошли об этом новом, впервые в войне

за освобождение употребленном в дело, смертоносном орудии, и хотя не вполне известен был род употребления его, тем не менее очевидно надлежало его применить.

— Но прежде всего,— объявил один из самых рьяных говорунов в трактире „Торилло”,— необходимо заключить в тюрьму всех северян, живущих в городе, а также и тех из южан, которые имеют одинаковые с ними убеждения.

Поразительным является то, что никто из присутствовавших не высказал ранее только что приведенного мнения, составляющего, как известно, ultima racio демагогов всего мира. А посему последнее и было встречено громкими криками „ура”.

К счастью для честных и порядочных людей в Джексонвилле, власти выказали колебание в течение некоторого времени, прежде чем удовлетворить это народное желание.

Проходя по улицам, Зерма наблюдала за всем происходящим вокруг нее, дабы поставить в известность своего господина о начавшемся движении, представляющем непосредственную для него угрозу.

Несомненно, что в случае возникновения в городе беспорядков, сопровождаемых насилием, последние не ограничатся одним только городом, а распространятся за пределы его и охватят плантации в округе.

Не могло быть сомнения и в том, что в первую очередь это будет Кемдлесс-Бей. Соображения эти привели метиску к сознанию необходимости получить более достоверные сведения, для чего она и направилась в занимаемый Стеннердом дом, расположенный вне предместья. {391}

Дом этот представлял собой весьма красивое и удобное жилое помещение, прекрасно расположенное в конце поляны, как бы оазис зелени, который пощадил топор, при сводке на ней леса. Внутри и снаружи, благодаря заботам мисс Алисы, дом содержался безукоризненно. В этой девушке вполне отчетливо выражались уже отличительные качества разумной и преданной интересам дома хозяйки, призванной, вследствие смерти своей матери, весьма рано к управлению личным составом прислуги, принадлежащей Вальтеру Стеннерду.

Девушка встретила очень приветливо Зерму. Прежде всего она заговорила с нею о письме Жильберта. Зерма была в состоянии передать ей почти дословно содержание письма.

— Да! Недалеко он уже от нас в настоящее время!

— Но, при каких условиях возвращается он во Флориду? И какие еще опасности могут угрожать ему до конца экспедиции?

— Что касается опасностей, Алиса,— сказал Стеннерд,— то успокойся! Жильберт подвергался гораздо большим опасностям во время крейсерства у берегов Георгии, а в особенности — в деле при Порт-Ройале. Мне представляется, что сопротивление нашествию со стороны флоридийцев будет кратковременное и не упорное. Они не в состоянии чего-либо предпринять, так как канонерки могут подниматься вверх по течению Сент-Джона и проникнуть вглубь страны. Всякая защита, по моему мнению, неудобна, чтобы не сказать — невозможна.

— Давай Бог, чтобы слова ваши оправдались,— сказала Алиса,— и наступил бы скорее конец этой ужасной войне.

— Война не может закончиться иначе, как совершенным поражением южан,— ответил Стеннерд.— Несомненно, что это наступит не скоро, и я весьма опасаюсь, что Джефферсон Дэвис и генералы его — Ли, Джонстон, Борегард еще долго продержатся в центральных штатах. Несомненно, что победа дастся северянам нелегко. Что же касается овладения ими Флоридой, то это не представит затруднений для них. К сожалению, однако, овладение Флоридой не означает окончательной победы.

— Лишь бы Жильберт не совершил какой-нибудь {392} неосторожности! — сказала мисс Алиса.— Не поддается ли он желанию свидеться со своим семейством, хотя бы в течение нескольких часов, будучи столь близко от него?

— Близко от своего семейства и от вас, мисс Алиса,— отвечала Зерма.— Разве вы уже не принадлежите к семейству Бюрбенк?

— Не тревожься, Алиса,— сказал Стеннерд,— Жильберт слишком благоразумен, чтобы дозволить себе подвергаться подобной опасности, когда достаточно будет нескольких дней, чтобы занять всю Флориду.

— При подобных обстоятельствах было бы совершенно ничем не оправдываемым легкомыслием, с его стороны, появляться в этой местности, пока она не будет занята окончательно северянами.

— А в особенности теперь, когда все так возбуждены к насилию! — отвечала Зерма.

— Это правда, сегодня утром город весь в волнении! — продолжал Стеннерд.— Я видел и слышал этих вожаков. Вот уже восемь или десять дней, как Тексар с ними. Он толкает, возбуждает их, и закончится все это тем, что преступники добьются своей цели: поднять чернь, не только против властей, но также и против тех из обывателей, которые не разделяют их взглядов.

— Не признаете ли, господин Стеннерд, более благоразумным покинуть Джексонвилль, хотя бы на некоторое время? — сказала тогда Зерма.— Безопаснее возвратиться сюда лишь по занятии Флориды союзными войсками. Господин Бюрбенк поручил мне снова повторить вам, что он будет очень счастлив видеть мисс Алису и вас в Кестль-Гаузе.

— Да, я знаю,— отвечал Стеннерд.— Я не позабыл о приглашении Бюрбенка. Но разве Кестль-Гауз более безопасен, чем Джексонвилль? Если удастся этим авантюристам, проходимцам, безумцам завладеть городом, разве они после этого не направятся в деревни, и будут ли плантации тогда в безопасности?

— Мне кажется, господин Стеннерд,— возразила Зерма,— что предпочтительнее, в минуту опасности, быть всем вместе.

— Зерма права, отец. Предпочтительнее собраться нам всем вместе в Кемдлесс-Бее. {393}

— Конечно, Алиса,— отвечал Стеннерд.— Я не отклоняю приглашения Бюрбенка, но я не усматриваю еще подобной близости опасности.

— Зерма предупредит друзей наших, что мне нужны еще несколько дней, чтобы привести дела мои в порядок, после чего мы будем просить разрешения воспользоваться гостеприимством в Кестль-Гаузе.

— И в случае, если приедет тогда господин Жиль-берт,— сказала Зерма,— он, по крайней мере, будет среди всех тех, кого он любит!

Зерма попрощалась после этого с Вальтером Стеннердом и его дочерью. Пройдя по улицам среди все увеличивающегося волнения толпы она вернулась в ту часть города, где находились порт и набережная, у которой ожидал ее управляющий. Они оба заняли место на яхте, чтобы совершить переезд по реке, и Перри снова вернулся к речи своей, прерванной приездом их в город, как раз на том самом месте, где он остановился.

Предполагая опасность еще не наступившей, не ошибался ли, быть может, господин Стеннерд? События следовали с такой головокружительной скоростью, что Джексонвиллю пришлось в весьма скором времени почувствовать на себе их влияние.

Союзное правительство продолжало, однако, выказывать большую осмотрительность во всех решениях и действиях, видимо щадя интересы южан.

Видно было осуществление плана последовательных действий. Два года спустя по открытии военных действий, осмотрительный и осторожный Авраам Линкольн не решался еще провозгласить уничтожение невольничества на всем протяжении Соединенных Штатов. Должны были пройти еще несколько месяцев, прежде чем последовало предложение президента разрешить весь вопрос путем постепенного выкупа и освобождения негров — прежде чем объявлено было об освобождении невольников и, наконец, прежде чем постановлено было открыть кредит в пять миллионов франков для выдачи каждому владельцу, в качестве возмещения стоимости принадлежащего ему имущества, по одной тысяче пятьсот франков с головы каждого освобожденного невольника.

Действия некоторых генералов северян, самостоятельно распорядившихся уничтожением невольничества {394} в штатах, завоеванных их армиями, не получали до сего времени одобрения со стороны правительства. Проявляемая нерешительность действий в этом деле обусловлена была существованием разногласий среди правительственных лиц, и приводили даже имена некоторых предводителей войск северян, признавших последовавшее объявление об уничтожении невольничества мерой нелогичной и несовершенной.

Вооруженная борьба между тем продолжалась своим чередом, и исход ее большей частью был неудачен для южан. 12 февраля генерал Прейс вынужден был очистить Арканзас вместе с милицией штата Миссури. Указано было выше, что форт Генри был взят и занят северянами, которые осаждали в настоящее время форт Данильсон, защищаемый сильной артиллерией и прикрытый на протяжении четырех километров наружными укреплениями, в состав которых входил городок Довер. Невзирая на морозы и снега, форт Данильсон, обложенный с суши пятнадцатитысячным корпусом генерала Гранта, а с реки — канонерками Фута, попал 14 февраля в руки северян, завладевших вместе с тем целой дивизией войск южан вместе с их обозом.

Это было крупным поражением южан, и произведенное им впечатление было чрезвычайное. Непосредственно повлияло поражение это и на положение, занимаемое генералом Джонстоном, который вынужден был отступить, покинув значительный город Нашвилль, в Кумберланде. Жители этого города в паническом страхе покинули его вслед за отступлением войск, а несколько дней спустя подобная же участь постигла город Колумб.

Таким образом, весь штат Кентукки перешел снова во власть союзного правительства.

Нетрудно представить себе, с какими чувствами злобы и желания мщения приняты были во Флориде все эти известия с театра войны. Власти оказались бессильными потушить волнения, распространившиеся до самых отдаленных деревенек в графствах.

Грозно надвигалась, ежечасно увеличиваясь, опасность для каждого, кто не разделял убеждений южан и не присоединялся к решению оказать сопротивление войскам северян. Произошли возмущения в Талассе, в Сент-Августине, усмирить которые представляло {395} немало затруднений. Но восстание, в особенности в Джексонвилле, приняло такой оборот, что возможно было ожидать проявления крайнего насилия со стороны черни.

Понятно, что при подобных обстоятельствах положение Кемдлесс-Бея делалось все более и более тревожным. Опираясь на преданность личного состава плантации, Джемс Бюрбенк мог надеяться успешно отразить хотя бы первые попытки завладеть плантацией; было, однако, одно чрезвычайно затруднявшее предстоящую оборону обстоятельство, заключавшееся в невозможности почти все время производить необходимое снабжение обороняющихся боевым оружием и припасами. В совсем ином положении находился Стеннерд, живущий в Джексонвилле, непосредственно угрожаемый и имевший полные основания опасаться за свой дом, за дочь, за себя самого и, наконец, за всех близких ему. Сознавая всю опасность этого положения, Джемс Бюрбенк посылал ему письмо за письмом. Он отправил к нему нескольких гонцов, прося прибыть без всякого замедления в Кестль-Гауз. Там возможно было считать себя в относительной безопасности, а если пришлось бы искать иного убежища, если предстояла необходимость отступить вглубь страны до того времени, пока северянам не удастся восстановить своим присутствием безопасности жизни, то, соединившись вместе, совершить последнее представлялось более легким и удобным.

Побуждаемый этими доводами, Вальтер Стеннерд решился временно покинуть Джексонвилль и искать убежища в Кемдлесс-Бее. С соблюдением возможной тайны выехал он утром 23-го числа, ничем не выдав своего намерения. В маленькой бухте Сент-Джона поджидала его небольшая лодка.

Мисс Алиса с отцом вошли в нее, быстро переправились через реку и благополучно добрались до маленькой пристани, где поджидало их все семейство Бюрбенк.

Легко представить себе, какой прием ожидал их. Мисс Алиса заняла уже место дочери в сердце госпожи Бюрбенк. Все были теперь вместе. Предстоящие тяжелые дни будут вместе пережиты более безопасно, а главное — менее тревожно.

В сущности, наступил крайний срок для возможности {396} безопасного оставления Джексонвилля. На следующий же день дом Стеннерда был осажден шайкой преступников, прикрывающих производимые ими насилия покровом мнимого местного патриотизма.

С большим трудом удалось властям отстоять владения Стеннерда от расхищения, равно как и оградить от грабежа некоторые владения, принадлежащие честным обывателям, исповедующим идеи противные отделению от Союза.

Очевидно, что наступало время свержения этих должностных лиц и замены их вожаками восстания. Последние не только не намеревались обуздывать проявления насилия, а наоборот — вызывать еще большее его распространение.

И действительно, переданные Стеннерду Зермой слухи о возвращении Тексара из его скрытого убежища в Джексонвилль уже несколько дней тому назад вполне оправдались. Он сошелся там опять с постоянными сотоварищами своими, набранными из среды самых отъявленных негодяев населения Флориды, собравшихся в городе из различных плантаций, расположенных по обоим берегам реки. Эти отчаянные люди имели притязание подчинить всех в городах и деревнях своей воле. Они поддерживали письменные сношения со своими единомышленниками в разных графствах Флориды. Выдвигая вперед вопрос о невольничестве, они с каждым днем приобретали и укрепляли почву под ногами.

В Джексонвилль и Сент-Августин начали стекаться со всех сторон все бродяги, авантюристы, которых было значительное число в стране, и недалек был уже час, когда они должны были оказаться хозяевами положения, быть в состоянии располагать представителями правительственной власти и сосредоточить в своих руках распоряжение войском и гражданским управлением. Предполагалось, что милиция и постоянные войска не замедлят примкнуть к этой крайней группе, обычное, по несчастью, явление в переживаемые народами периоды их жизни, когда смуты и насилия над личностью хронически повторяются.

Все происходившее вне ограды плантации не составляло тайны для Джемса Бюрбенка. Многие из единомышленников его, вполне надежные люди, {397} держали его в курсе подготовляемого в Джексонвилле движения. Ему известно было о возвращении туда Тексара, а также о подчинении его пагубному влиянию черни, так же, как и он- испанцев по происхождению. Появление подобного человека во главе городских властей обозначало бы угрозу, непосредственно направленную против Кемдлесс-Бея. В силу этих соображений, Джемс Бюрбенк деятельно готовился к борьбе со всякими возможными осложнениями и опасностями, путем ли оказания вооруженного сопротивления, если последнее окажется возможным, путем ли, наконец, приискания более надежного убежища для семьи и лично для себя, хотя бы пришлось ради этого предоставить Кестль-Гауз печальной участи быть подожженным и разграбленным. Прежде всего и важнее всего представлялось ему обеспечить дальнейшее безопасное существование семьи и своих друзей; это было первейшей и постоянной его заботой.

В течение последующих дней Зерма выказала безграничную преданность. День и ночь она не переставала наблюдать за дорогами, ведущими на плантацию, в особенности со стороны реки. Несколько невольников, выбранных ею из числа наиболее смышленых и лучших, так же денно и нощно находились на назначенных им ею постах.

Всякая попытка, направленная против владений Джемса Бюрбенка была бы заблаговременно усмотрена. Семейство Бюрбенк не могло быть захвачено врасплох и имело возможность искать спасения в Кестль-Гаузе.

Но Джемсу Бюрбенку пока не угрожала опасность вооруженного нападения. Пока власть не перешла еще в руки Тексара и его приверженцев, приходилось им довольствоваться только мерами, отмеченными как бы уважением к действующим законам. Так, например, власти вынуждены были, подчиняясь давлению общественного мнения, принять одну меру, по существу своему удовлетворяющую приверженцев невольничества, возбужденных до крайних пределов против северян.

Наиболее значительным и состоятельным землевладельцем Флориды признавался Джемс Бюрбенк, либеральные идеи которого были общеизвестны. А посему удар был направлен прежде всего на него, и ему {398} предложено было обнародовать свои взгляды на освобождение невольников в местности, где рабство негров существовало и признавалось.

Рассыльный, прибывший из Джексонвилля в Кемдлесс-Бей, передал вечером 26-го числа запечатанный пакет на имя Джемса Бюрбенка.

„Сим предлагается господину Джемсу Бюрбенку лично явиться завтра, 27 февраля, в одиннадцать часов утра, в окружной суд и предстать перед властями Джексонвилля”.

ГЛАВА VII

Чего бы это ни стоило!

Если это не был еще удар грома, то, во всяком случае, это была молния, предшествующая грому.

Джемс Бюрбенк не был взволнован полученным требованием, но зато семейство его испытывало большое беспокойство В силу каких обстоятельств и причин мог быть вызван владелец Кемдлесс-Бея в Джексонвилль? Нельзя было сомневаться — это был вызов, а отнюдь не приглашение предстать пред властями. Чего хотели от него? Не означала ли эта мера принятого решения начать судебное следствие против него? Решение это не угрожает ли его свободе, если не жизни? Если он подчинится требованию и покинет Кестль-Гауз — допустят ли его возвратиться обратно туда? Употребят ли насилие против него, если он не подчинится требованию? Каким опасностям, насилиям подвергнутся близкие ему люди в случае неподчинения его требованию?

— Ты не последуешь предложению, Джемс! Слова эти сказаны были госпожой Бюрбенк, и чувствовалось, что она держала речь за всех.

— Нет, господин Бюрбенк! — добавила к словам {399} этим мисс Алиса.— Вы не можете помышлять о том, чтобы оставить нас одних.

— Ради того, чтобы передать себя в руки подобных людей! — подтвердил Эдуард Керроль.

На все обращенные к нему слова Джемс Бюрбенк ничего не отвечал. Под первым впечатлением грубого предложения, полученного им, поднялась в нем волна негодования, побороть которую ему стоило немало труда. Но что же произошло такое, побудившее власти на столь смелый шаг? Разве сотоварищи и единомышленники Тексара сделались хозяевами положения? Разве удалось им свергнуть судей с умеренным направлением и захватить власть в свои руки? На вопросы эти получались скорее отрицательные ответы, ибо управляющий Перри, возвратившийся из Джексонвилля вскоре после полудня, не передавал никаких вестей в подтверждение подобных предположений.

— Не одержали ли южане за последнее время какого-либо успеха в этой войне, что и побуждает флоридцев прибегать к мерам насилия против нас? — сказал Стеннерд.

— Весьма опасаюсь, что предположения эти близки к истине! — отвечал Эдуард Керроль.

— Если северяне потерпели какое-нибудь поражение, то разбойники эти перестанут опасаться появления коммодора Дюпонта и будут способны ко всевозможным насилиям!

— Распространился слух, что в Техасе союзные войска вынуждены были отступить перед милицией Сиблея и переправиться обратно через Рио-Гранде, потерпев довольно сильное поражение у Вальверде. Мне передавал об этом встреченный мною час тому назад человек из Джексонвилля.

— Несомненно, слух этот справедлив,— подтвердил сказанное Эдуард Керроль,— этим и объясняется проявленная этими людьми дерзость.

— Следовательно, нельзя более ожидать прихода сюда армии Шермана и флотилии Дюпонта! — воскликнула госпожа Бюрбенк.

— Сегодня лишь 26 февраля,— отвечала мисс Алиса,— судя же по письму Жильберта, союзная эскадра предполагает отплыть не ранее 28-го числа.

— Да, кроме того, необходимо принимать во {400} внимание время, чтобы спуститься до устья Сент-Джона, проложить себе путь через проливы, пройти пороги и, наконец, высадить десант в Джексонвилле. На все это потребуется еще десять дней,— присовокупил Стеннерд.

„Еще десять дней?” — прошептала про себя Алиса.

— Десять дней! — добавила ко всему сказанному госпожа Бюрбенк.— А в течение этого времени сколько несчастий может обрушиться на нас!

Джемс Бюрбенк не принимал участия в разговоре. Он был погружен в раздумье. Он спрашивал себя — какое надо принять ему решение, ввиду полученного им категорического требования. Не подчиняться последнему! Не повлечет ли это решение за собой появления всей черни Джексонвилля перед Кемдлесс-Беем, при открытом или молчаливом одобрении при-держащих властей? Каким тогда опасностям будет подвергаться его семейство? Нет, и тысяча раз нет! Предпочтительнее рисковать ему одному — лично. Каким бы опасностям не подвергались личные его свобода и жизнь, он все-таки мог надеяться, что опасности эти минуют его семейство!

С большим беспокойством и тревогой глядела госпожа Бюрбенк на своего мужа. Она чувствовала, какая в нем происходила внутренняя борьба. Она не решалась спросить его. Ни мисс Алиса, ни Стеннерд, ни Эдуард Керроль не решались спросить, какой ответ предполагал он дать на поступившее ему требование из Джексонвилля.

Совершенно бессознательно маленькая Дей явилась в качестве выразительницы общего настроения семьи. Она подошла к отцу, который посадил ее к себе на колени и нежно приласкал.

— Неужели ты пойдешь к этим злым людям, которые хотят причинить нам столько горя?

— Это необходимо! Это мой долг! Я пойду! Слова эти произнесены были Джемсом Бюрбенком столь решительно, что излишне было пытаться оспаривать принятое им решение, всесторонне обдуманное. Подошедшая к нему жена обнимала, ласкала его, {401} не произнося ни одного слова. Да и что же могла она сказать ему?

— Друзья мои,— сказал Джемс Бюрбенк,— весьма возможно также, что мы придаем слишком большое значение этому акту насилия над моей личностью. В чем могут обвинять меня? Всем хорошо известно, что положительно ни в чем! Мне могут поставить в вину мои убеждения! Согласен! Убеждения эти личное мое достояние! Я никогда не делал из них тайны для противников моих, и, если понадобится, я не поколеблюсь ни одной минуты высказать им открыто все мысли и убеждения, которые неизменно сохранял в течение всей своей жизни!

— Мы будем сопровождать тебя, Джемс,— сказал Эдуард Керроль.

— Мы не допустим, чтобы вы отправились без нас в Джексонвилль,— добавил Стеннерд.

— Нет, друзья мои,— отвечал Джемс Бюрбенк.— Мне лично одному предложено явиться к судебным властям, и я отправлюсь туда один. Возможно, что меня задержат в течение нескольких дней. Необходимо, чтобы вы оба оставались в Кемдлесс-Бее. На вас, в отсутствие мое, лежит теперь вся забота по охране наших семейств.

— Итак, ты решил покинуть нас, отец? — вскрикнула маленькая Дей.

— Да, девочка моя,— отвечал весело Бюрбенк.— Но если мне не удастся вернуться к следующему завтраку с вами, то ты можешь, во всяком случае, рассчитывать, что я возвращусь к обеду, и мы проведем вечер все вместе. Однако, скажи мне, что бы могло доставить тебе удовольствие? Что желаешь ты, чтобы я привез тебе? Как бы не долго мне пришлось пробыть в Джексонвилле, все-таки в распоряжении моем всегда достаточно будет времени, чтобы приобрести что-нибудь для тебя!

На этих словах, выражающих так определенно и верно всеобщее желание, семья разошлась после того, как Джемс Бюрбенк распорядился принять все меры предосторожности, требуемые обстоятельствами.

Ночь протекла без тревог. На следующее утро, поднявшись с рассветом, Джемс Бюрбенк направился по бамбуковой аллее, ведущей в маленький порт. Он {402} приказал там приготовить к восьми часам утра яхту для поездки в город.

Возвращаясь с пристани и направляясь в Кестль-Гауз, он повстречался с Зермой.

— Вы окончательно решили, господин, отправиться в Джексонвилль?

— Конечно, Зерма, и я должен исполнить это ради всех нас. Ты понимаешь меня, не правда ли?

— Да, господин! Отказ с вашей стороны может навлечь на Кемдлесс-Бей шайки Тексара.

— А эту опасность, самую страшную из всех, необходимо избежать во что бы то ни стало! — отвечал Бюрбенк.

— Наоборот, я желаю, чтобы ты оставалась на плантации, Зерма. Необходимо твое присутствие около жены, дочери, на случай, если какая-либо опасность будет угрожать им до моего обратного возвращения.

— Нет. Несомненно, подозрительные люди бродят вокруг плантации. Они как будто высматривают что-то. Прошлой ночью две или три лодки снова производили наблюдение на реке. Не догадываются ли они, что господин Жильберт отправился для поступления в ряды союзных войск, что он состоит под начальством коммодора Дюпонта и что он захочет тайно пробраться в Кемдлесс-Бей?

— Благородный сын мой! — отвечал Бюрбенк.— Нет! Он слишком благоразумен, чтобы совершить подобную неосторожность!

— Я очень опасаюсь — не имеет ли уж Тексар каких-нибудь подозрений на этот счет,— продолжала Зерма.— Утверждают, что он приобретает каждый день все больше влияния. Остерегайтесь Тексара, господин, когда будете в Джексонвилле.

— Буду остерегаться его, Зерма, как ядовитую змею! Но я постоянно настороже. А если он предпримет что-либо против Кестль-Гауз во время моего отсутствия...

— Берегите только себя лично, господин, и не беспокойтесь за нас. Ваши невольники сумеют защитить плантацию и, если потребуется, дадут убить себя {403} до последнего. Они все преданны вам. Они любят вас. Я знаю, о чем они думают, говорят и как будут поступать. Пришли с других плантаций уговаривать их восстать. Они не захотели ничего слушать. Все они составляют одну большую семью, которая сливается с вашей. Вы можете рассчитывать на них.

Джемс Бюрбенк вернулся домой. Когда наступило время, он попрощался с женой, дочерью и мисс Алисой. Он обещал им сдерживаться перед судьями, которые призвали его к следствию над ним, кто бы они не оказались, словом, не совершать ничего такого, что могло бы оправдать меры насилия против него. Конечно, он вернется обратно в тот же день. Попрощавшись еще раз со всеми близкими, он отправился в путь. Конечно, Джемс Бюрбенк имел основания опасаться за себя лично, но тревога за семейство, предоставленное стольким опасностям и которое он вынужден был оставить в Кестль-Гаузе, в гораздо большей степени беспокоила его, чем мысли о собственной участи.

Вальтер Стеннерд и Эдуард Керроль сопровождали его до маленького порта в конце аллеи. Передав им на этом месте свои последние наставления, он сел в яхту, которая быстро отплыла от Кемдлесс-Бея, благодаря свежему юго-восточному ветерку. Час спустя, к десяти часам утра, Джемс Бюрбенк высаживался на Джексонвилльской набережной.

Набережная эта была в то время почти пуста. На ней находились только несколько иностранных матросов, занятых разгрузкой рыбачьих судов. Джемс Бюрбенк не был поэтому признан и прослежен, что дало ему возможность пройти незамеченным к одному из лиц, ведущих дела с ним, некоему Гервею, который жил на другом конце порта.

Гервей очень удивился и обеспокоился, увидев его, так как не рассчитывал, что Бюрбенк подчинится требованию, предъявленному ему — явиться в окружной суд. Мнение это разделялось почти всеми в городе. Гервей не мог, однако, дать объяснения причинам, вызвавшим последовавшее лаконичное требование властей явиться в суд. Весьма вероятно, что это было предположено и сделано, дабы удовлетворить общественное мнение и предъявить Джемсу Бюрбенку {404} требование объяснится по поводу положения, занятого им с возникновения военных действий, а также по поводу всем хорошо известных его убеждений, относящихся к невольничеству. Быть может, существовало даже предположение лишить его свободы и задержать в виде заложника богатейшего землевладельца, приверженца северян во Флориде? Не благоразумнее ли было, если бы он оставался в Кемдлесс-Бее? Гервей был последнего мнения. Не предпочтительнее ли ему вернуться обратно домой, благо никому не было известно о последовавшем только что приезде его в Джексонвилль? Джемс Бюрбенк прибыл не для того, чтобы тотчас же возвращаться обратно. Он желал узнать, чего следовало ему ожидать в будущем, и он узнает это.

После этого им заданы были некоторые вопросы Гервею, разъяснения по которым представляли для него существенное значение, как имеющие непосредственное отношение к тому положению, в котором он столь неожиданно оказался.

Свергнуты ли власти в Джексонвилле и последовала ли замена их иными лицами, принадлежащими к партии Тексара?

Прежние власти занимают пока свои места, но положение их все более и более шатко. При первом же восстании они неминуемо падут, сметенные надвигающимися событиями.

Не принимает ли испанец Тексар участия в готовящемся движении?

Несомненно, участвует! Он признается главарем крайней партии рабовладельцев во Флориде. Вероятно, в непродолжительном времени сотоварищи его и он сам лично будут хозяевами города.

Подтвердились ли последние вести с театра войны, которые начали уже распространяться во Флориде?

Вести эти только что были подтверждены. Закончена наконец организация южных штатов, и установлена правительственная власть в лице Джеффер-сона Дэвиса — президента и Стефенса — вице-президента; оба выбранны на шесть лет. В Конгрессе из двух палат, собравшемся в Ричмонде три дня тому назад, Джефферсон Дэвис потребовал установления обязательной общей воинской повинности. С того времени южанам удалось одержать несколько, хотя {405} незначительных по их последствиям, побед. Впрочем, к 21-му числу значительная часть армии Мак-Клеллана направилась будто бы выше Потомака, что повело за собой очищение Колумбии южанами. Предстояло неминуемо большое сражение на Миссисипи, между армией южан и армией генерала Гранта.

Каковы же известия об эскадре коммодора Дюпонта, которая должна была появиться в устье Сент-Джона?

Ходят слухи, что эскадра эта не позднее чем через десяток дней попытается прорваться через проливы. Если Тексар и его единомышленники замышляли какое-нибудь дело, после которого город должен был попасть в их руки, а им откроется возможность свести личные свои счеты, то им следовало поспешить.

В таком положении находились дела в Джексонвилле, и весьма возможно было, что затеянное против Бюрбенка преследование способно было ускорить их развязку.

Когда настал час, назначенный для явки в суд, Джемс Бюрбенк покинул дом Гервея и направился к площади, на которой находился окружной суд. На улицах царило большое оживление. Толпа устремлялась к этому месту. Чувствовалось, что последствием этого дела, в сущности неважного, могло быть восстание, которое повлечет за собой всякие ужасы.

Площадь была занята разного сорта людьми, представителями белой расы, из разряда так называемых маленьких белых, метисов, негров; толпа была очень шумная. Если число людей, находящихся в зале окружного суда, было не особенно велико, то в него вошли, тем не менее, главным образом приверженцы Тексара, смешанные с некоторым числом порядочных людей, не способных допустить никакой несправедливости. Последним, однако, по-видимому, не могла быть по силам борьба с той частью толпы, которая намеревалась низложить настоящие власти Джексон-вилля.

При появлении Джемса Бюрбенка на площади, он тотчас же был узнан. Раздались неистовые крики, далеко не сочувственные ему. Несколько храбрых граждан окружили его. Они не могли допустить, чтобы столь почтенная личность, уважаемая многими, как {406} землевладелец Джемс Бюрбенк, оказался беззащитным перед угрозами разбушевавшейся толпы. Подчиняясь полученному предложению, Джемс Бюрбенк проявил одновременно достоинство и решительность, заслуживающие уважения.

Джемсу Бюрбенку удалось проложить себе путь по площади. Он дошел до порога дверей суда, вошел туда и остановился у судейского стола, к которому был противозаконно призван.

Первое должностное лицо города и его помощники занимали уже свои места у судейского стола. Все они были люди умеренных убеждений, пользующиеся заслуженным уважением. Легко представить себе, какие только обвинения и угрозы не пришлось им выслушать с начала войны за освобождение. Нужно было с их стороны выказать много мужества, чтобы оставаться на посту, и энергии, чтобы удержаться на нем. Если им удавалось до того времени отражать все нападки партии, стремящейся к возмущению и перевороту, то это объяснялось тем, что вопрос о невольничестве во Флориде, как уже известно, поверхностно занимал умы, в то время как возбуждал страсти в остальных южных штатах. Тем не менее идея отделения от северных штатов мало-помалу приобретала сторонников. Одновременно с этим, с каждым днем приобретали большее значение люди, готовые на всякие темные дела, искатели приключений, бродяги, рассеянные по всему графству. Для некоторого удовлетворения общественного мнения, под давлением партии шайки авантюристов, судьи и решились призвать Джемса Бюрбенка к ответу, по доносу одного из вожаков этой партии, испанца Тексара.

Раздавшиеся при входе владельца Кемдлесс-Бея в зал заседания суда возгласы среди публики, в некоторой части сочувственные, а в другой — враждебные к нему, постепенно стихли. Джемс Бюрбенк стоял у судейского стола и смотрел прямо в глаза судьям взглядом человека, никогда не проявлявшего страха и колебания; не ожидая обращения к нему судей с обычными в подобных обстоятельствах вопросами, он сказал им:

— Вы потребовали Джемса Бюрбенка. Он перед вами!

Ответив затем коротко и определенно на поставленные {407} ему предварительные при судебном следствии вопросы, он продолжал:

— Вы обвиняетесь в том,— отвечал ему судья,— что проявляете высказываемыми убеждениями, быть может даже и поступками, противодействие и неодобрение тех идей и надежд, которые должны быть в настоящее время разделяемыми всеми, без исключения, во Флориде.

— Кто же обвиняет меня? — спросил Джемс Бюрбенк.

Ответ этот был дан Тексаром. Джемс Бюрбенк узнал его голос, он даже не повернул головы в его сторону, ограничившись поднятием плеч в знак презрения к гнусному обвинителю, выступившему против него.

Товарищи и соумышленники Тексара одобряли, однако, вожака своего словами и жестами.

— Прежде всего,— сказал он,— я предъявляю Джемсу Бюрбенка обвинение в том, что, будучи северянином по рождению и убеждениям, он остается в Джексонвилле, где присутствие его среди южного штата является постоянным для нас вызовом, а не возвращается на север, которому он принадлежит по духу и рождению.

— Я нахожусь во Флориде, потому что признаю это для себя необходимым,— отвечал Джемс Бюрбенк.— Вот уже двадцать лет, как я живу в графстве. Если я не родился здесь, то известно, по крайней мере, откуда я прибыл. Пусть обратят должное внимание на эти мои слова те, прошлое которых неизвестно, настоящая жизнь которых проходит, сокрытая во мраке, и образ жизни которых, несомненно, в большей мере должен был бы служить предметом для судебного следствия, чем моя жизнь!

Ответ этот, направленный непосредственно в Тексара, не смутил последнего.

— Затем,— продолжал испанец,— я обвиняю Джемса Бюрбенка в проявлении и проповеди убеждений, стремящихся к ниспровержению невольничества в стране, тогда как вся она, как один человек, встает на защиту сохранения невольничества и готовится {408} проливать свою кровь, чтобы отстаивать свои права и убеждения против союзных войск!

— Джемс Бюрбенк,— сказал тогда судья,— вы признаете, что при переживаемых нами ныне событиях только что выраженное обвинение против вас приобретает особо существенное значение. А потому прошу вас отвечать на него.

— Ответ мой несложен,— начал свою речь Джемс Бюрбенк,— Я не занимался распространением убеждений моих и не намереваюсь заниматься этим. Обвинение это ложно. Что же касается моих взглядов и убеждений по вопросу о невольничестве, то я испрашиваю разрешения высказать их здесь. Совершенно справедливо! Я стою за освобождение рабов! Совершенно справедливо также, что я сожалею, что юг ведет борьбу с севером! Я опасаюсь, что юг идет навстречу тяжелым несчастьям, которых он мог бы избежать, и я горячо желал бы в интересах самого юга, чтобы он следовал иному пути, вместо того, чтобы вести борьбу с разумом и совестью. Вы признаете со временем правыми тех, которые держали и будут держать речи, подобные моей. Безумие противодействовать, когда настал час перерождения общественного сознания. Да, кроме того, отделение севера от юга — преступление против общего американского отечества. На вашей стороне нет ни разума, ни правосудия, ни силы, и преступление это не будет совершено.

Слова эти встречены были сначала знаками одобрения, затем громкими криками порицания. Большинство присутствовавших людей, без совести и чести, не могли, конечно, разделять подобные убеждения.

По водворении судьей тишины в зале, Джемс Бюрбенк продолжал прерванную свою речь:

— А теперь,— сказал он,— ожидаю я предъявления обвинений, обоснованных на совершенных мною действиях, а не указаний на исповедываемые мною мысли и убеждения, и, когда обвинения эти будут мне известны, я буду отвечать на них.

Подобный полный достоинства образ действий не мог не поставить судей в большое затруднение. Им не было известно ни об одном поступке Бюрбенка, который возможно было бы поставить ему в вину. Им предстояло ограничиваться допущением предъявлений {409} обвинений со стороны частных лиц, с приведением доказательств, если последние существовали. Тексару стало ясно, что ему приходится предъявить свое обвинение в более определенных выражениях, иначе ему не добиться поставленной цели.

— Хорошо,— сказал он.— Я остаюсь при своем мнении о невозможности высказывать убеждения в необходимости уничтожения невольничества в то время, когда весь край подымается на защиту сохранения существующего положения. Но, если оказывается, что Джемс Бюрбенк вправе иметь собственные взгляды по этому вопросу, если справедливо, что он воздерживается приобретать единомышленников, то, по крайней мере, можно ли надеяться, что он не поддерживает сношений с врагами нашими, которые уже на пороге Флориды?

Обвинение в поддержании сношений с северянами, при тогдашнем положении дел, было весьма тяжкое. Это почувствовалось по волнению, охватившему всех присутствовавших в зале суда. Однако обвинение это было крайне неопределенное, и необходимо было еще подкрепить его фактами.

— Вы утверждаете, что я поддерживаю сношения с врагами? — отвечал Джемс Бюрбенк.

— Я требую, чтобы вы предъявили доказательства справедливости вашего заявления.

— Охотно! — продолжал Тексар.— Три недели назад прибыл в Кемдлесс-Бей человек, посланный из союзной армии или, по меньшей мере, кем-то из флотилии коммодора Дюпонта. Посланный этот имел поручение передать Джемсу Бюрбенка письмо; его проследили с момента вступления на плантацию и до перехода границы Флориды. Будете ли отвергать это?

Приведенная речь, очевидно, относилась к человеку, доставившему письмо молодого лейтенанта. Шпионы Тексара не ошибались. Обвинение на этот раз поставлено было вполне определенно, и все ожидали, не без тревоги, что ответит на него Джемс Бюрбенк.

Последний не замедлил изложить вполне соответствующие детине факты.

— Совершенно верно,— сказал он,— что в указанное время прибыл один человек в Кемдлесс-Бей. {410} Человек этот был простой посланник, не принадлежащий к составу союзной армии и имевший поручение доставить письмо моего сына.

— Сына вашего,— воскликнул Тексар,— вашего сына, который, если сведения наши верны, состоит на службе в союзной армии, сына, который находится, быть может, в первых рядах завоевателей Флориды!

Горячность, с которой произнесены были Тексаром эти слова, произвела большое впечатление на присутствовавших. Все задавались вопросом, каким образом удастся Джемсу Бюрбенка защитить себя от обвинения в поддерживании сношений с врагами южан, раз он признавал получение письма от сына и если ему придется также признать нахождение Жильберта в рядах союзной армии.

— Желаете ли отвечать по поводу обвинений, относящихся к вашему сыну? — спросил судья.

— Нет,— отвечал твердо Джемс Бюрбенк,— я не признаю необходимым отвечать. Насколько мне известно, сын мой не привлечен к следствию. Меня же обвиняют в том, что я поддерживаю сношения с союзной армией. Последнее я решительно отрицаю и предлагаю этому человеку, который нападает на меня исключительно в силу личной ко мне ненависти, представит какие-либо доказательства!

— Значит, он признает, что сын его сражается теперь против южан? — воскликнул Тексар.

— Мне нечего признавать... совершенно нечего,— отвечал Джемс Бюрбенк.— Это вам надлежит представить доказательства в подтверждение того, в чем вы меня обвиняете!

— Хорошо! Я приведу доказательства! — возразил Тексар.— Через несколько дней в руках моих будут доказательства, которые спрашивают от меня, и когда они будут...

— Когда они будут,— заявил судья,— мы будем иметь возможность объявить решение наше по этому делу. А пока я не усматриваю, по каким именно обвинениям предстоит Джемсу Бюрбенка давать объяснения!

Высказываясь таким образом, судья проявлял совершенное беспристрастие. Несомненно, он был прав. К несчастью, правота его слов и действий не могла {411} встретить одобрения среди стольких людей, предубежденных против владельца Кемдлесс-Бея.

А потому слова его встречены были ропотом и даже выражениями протеста со стороны сотоварищей Тексара. Испанец почувствовал выгоды своего положения, и, оставив в стороне приведение фактов, относящихся к Жильберту Бюрбенку, он снова перешел к непосредственному обвинению его отца.

— Да,— сказал он,— я приведу все доказательства справедливости моего заявления, что Джемс Бюрбенк поддерживает сношения с неприятелем, готовящимся завоевать Флориду. Оставаясь же на почве не опровергаемых им фактов, я утверждаю, что исповедывае-мые им открыто убеждения, столь опасные для сохранения настоящего положения невольничества в крае, представляют явную опасность. А потому, как представитель интересов всех рабовладельцев, которые никогда не подчинятся игу, которое северяне желают наложить на нас, я требую, чтобы он был взят под стражу.

— Да, да, взят под стражу! — раздались возгласы единомышленников Тексара, тогда как другая часть присутствовавших тщетно пыталась выражать свое несогласие с подобным, ничем не оправдываемым предложением. Судье удалось восстановить снова порядок среди присутствующих, и Джемсу Бюрбенку представилась возможность продолжать свою речь:

— Всеми силами существа моего, а также опираясь на покровительство законов моей страны, возвышаю свой голос,— сказал он,— чтобы выразить мое негодование по поводу предлагаемого произвола, который желают навязать суду. Что я стою за уничтожение невольничества,— я об этом заявил! Но, полагаю, что каждый свободен исповедывать убеждения, согласные с его совестью, в стране, управление которой основано на свободе. До сего времени не признавалось преступлением быть противником невольничества, а раз не совершено преступления — закон бессилен карать!

Громкие знаки одобрения со стороны присутствующих указали на признание справедливости слов, произнесенных Бюрбенком. Заметив произведенное впечатление, Тексар признал, вероятно, своевременным переменить тактику, которой он держался до того времени при своих нападениях на Джемса Бюрбенка, {412} а потому он обратился к последнему со следующими, совершенно неожиданными словами.

— Если вы так восстаете против невольничества, освободите же ваших невольников.

— Я исполню это,— отвечал Джемс Бюрбенк,— когда наступит для этого соответствующее время!

— Вот как! Вы приведете это в исполнение, когда союзная армия завладеет Флоридой! — возразил Тек-сар.— Вам нужны войска Шермана и матросы Дю-понта, чтобы иметь смелость поступать согласно с вашими убеждениями! Такой образ действий осторожен, но вместе с тем и достоин труса!

— Труса? — воскликнул Джемс Бюрбенк, в порыве возмущения не сообразивший, что враг его поставил ему западню.

— Да, труса! — нагло повторил Тексар.— Послушайте! Проявите же, наконец, смелость проводить в жизнь ваши убеждения. Право, можно предполагать, что вы ищете дешевой популярности, чтобы заслужить одобрение северян! Да! Будучи внешне противником невольничества, вы в действительности, в силу личных ваших интересов, приверженец сохранения невольничества!

Джемс Бюрбенк встрепенулся весь при подобном оскорблении. Он бросил на обвинителя своего взгляд, полный презрения. Это было уже слишком много — выслушивать подобное обвинение в лицемерии ему, честная и полная благородства жизнь которого была в совершенном разногласии с приписываемыми ему свойствами души!

— Жители Джексонвилля,— сказал он тогда, возвысив голос, чтобы быть услышанным всей толпой,— отныне у меня нет более невольников, ни одного, и я объявляю об уничтожении невольничества во всем владении Кемдлесс-Бей!

Послышались сначала крики „ура”, в ответ на это смелое заявление. Действительно, нужно было обладать храбростью для подобного заявления,— скорее храбростью, чем благоразумием, быть может. Но Джемс Бюрбенк дал себя увлечь негодованием своим.

Вполне очевидно было, что эта мера должна была неблагоприятно отразиться на имущественных интересах остальных землевладельцев Флориды. Неизбежная реакция в отношении к Джемсу Бюрбенку со {413} стороны присутствовавших в окружном суде не замедлила проявиться. Первые аплодисменты, встретившие заявление владельца Кемдлесс-Бея, были вскоре заглушены криками негодования, не только со стороны приверженцев невольничества по убеждению, но и тех, которые до того времени проявляли безразличное отношение к вопросу о невольничестве. Возможно было ожидать, что друзья Тексара пожелают воспользоваться происшедшей переменой в настроении толпы и перейти к насильственным действиям в отношении Джемса Бюрбенка, но испанец сам лично поспешил удержать их от этого.

— Успокойтесь,— сказал он,— Джемс Бюрбенк лично сам обезоружил себя! Отныне он в наших руках!

Слова эти, истинный смысл которых должен был сделаться вскоре понятным, оказались достаточными, чтобы удержать всех приверженцев насильственных действий. Никто не препятствовал Джемсу Бюрбенку удалиться из зала заседания суда, когда последовало разрешение судей. При отсутствии каких бы то ни было улик не представлялось возможности постановить личное задержание, требуемое Тексаром. Судьи предоставляли себе право в будущем возобновить следствие над Джемсом Бюрбенком, в случае, если испанцем, продолжающим утверждать справедливость последовавших от него заявлений, представлены будут суду неопровержимые доказательства сношений Бюрбенка с врагом.

К сожалению, последовавшее в публичном заседании суда объявление Джемса Бюрбенка об освобождении невольников в Кемдлесс-Бее должно было прежде всего и непосредственно послужить к возбуждению недовольства против местных городских властей и усилению партии недовольных, стремящихся к перевороту. Как бы то ни было, невзирая на сопровождение Бюрбенка, по выходе из здания суда, толпой, весьма возбужденной против него, полицейским агентам удалось оградить его от насилия над ним. Раздавались крики, выражающие возмущение и негодование толпы против него, выкрикивались угрозы, но не было произведено насилия. Влияние Тексара на толпу очевидно, ограждало его. Джемсу Бюрбенку удалось беспрепятственно дойти до портовой набережной, у которой ожидала его возвращения яхта. {414} Простившись там с Гервеем, не оставлявшим его, он отвалил от набережной и быстро удалился от толпы крикунов Джексонвилля, провожавших его угрозами.

Наступал отлив и, вследствие этого, пришлось употребить два часа времени на переезд до пристани в Кемдлесс-Бея, на которой вся семья ожидала Джемса Бюрбенка. Сколько радости проявлено было всеми, когда он снова был среди маленького мирка, так нежно его любившего. Было столько причин опасаться, что он будет задержан вдали от близких его сердцу людей!

— Вот,— сказал он маленькой Дей, обнимавшей его.— Я обещал тебе, дорогая, возвратиться к обеду, а ты знаешь — я всегда держу свои обещания.

ГЛАВА VIII

Последняя невольница

В тот же вечер Джемс Бюрбенк передал своему семейству все подробности того, что совершилось в окружном суде.

Он не скрыл от них гнусного поведения Тексара. Предложение, направленное в Кемдлесс-Бей, явиться в суд — последовало под давлением этой личности и черни в Джексонвилле.

Образ действий суда заслуживал лишь похвалы. На обвинение в связях с северянами потребовано было им предъявление доказательств. Так как последние не могли быть представлены Тексаром, он был признан свободным от следствия.

Тем не менее среди выдвинутых против него неопределенных обвинений было произнесено имя Жильберта. Оставалось впечатление совершенного отсутствия каких бы то ни было сомнений в пребывании молодого человека в армии северян.

Не заключалось ли в отказе дать ответ на этот вопрос полупризнание со стороны Джемса Бюрбенка? {415}

Нетрудно вообразить при подобных обстоятельствах, насколько усилились опасения и огорчения госпожи Бюрбенк, мисс Алисы и всей этой семьи, столь тяжко испытываемой. Бешеные люди Джексонвилля, потерявшие надежду захватить сына, могли выместить злобу свою на отце.

Вероятно, Тексар хвастался, обещая доставить через несколько дней доказательства в подтверждение своего обвинения. Правдоподобным было, однако, что он в состоянии окажется доставить требуемые данные, и тогда положение окажется чрезвычайно тревожным.

— Бедный мой Жильберт! — воскликнула госпожа Бюрбенк.— Знать, что он так близко от Тексара, который готов все сделать, чтобы добиться своей цели!

— Есть ли возможность предупредить его о том, что совершается в Джексонвилле? — произнесла мисс Алиса.

— Совершенно верно,— добавил Стеннерд.— Не следовало ли бы предупредить его, что всякая неосторожность с его стороны повлечет за собой самые тяжкие последствия для его родных и для него лично?

— Но как предупредить его? — возразил Джемс Бюрбенк.— Шпионы рыщут непрестанно около Кемдлесс-Бея, к сожалению, это несомненно. Посланный Жильберта был выслежен при возвращении. Каждое наше письмо может попасть в руки Тексара. Каждый посланный наш, которому будет дано словесное поручение, рискует быть задержанным в пути. Не будем, друзья мои, прибегать к попыткам, способным еще более осложнить наше положение, и будем уповать на милосердие Божие, что армия северян не замедлит занять Флориду! Слишком уже пора и необходимо это для меньшинства порядочных людей, угрожаемых большинством негодяев!

Джемс Бюрбенк был прав. Было бы чрезвычайно опасным пытаться связаться с Жильбертом при несомненно постоянно действующем наблюдении за плантацией.

Впрочем, недалеко было уже время, когда Джемс Бюрбенк и северяне, поселившиеся во Флориде, будут чувствовать себя под защитой армии северян.

На следующий именно день предполагалось, что {416} коммодор Дюпонт бросит якорь в Едисто. Несомненно, не позднее трех дней станет известным, что флотилия, спустившись от берегов Георгии, появилась в бухте Святого Андрея.

Джемс Бюрбенк сообщил затем о своем важном заявлении, в присутствии судебных властей Джек-сонвилля. Он передал о брошенном ему Тексаром вызове, по поводу его невольников, и последовавшем с его стороны отпоре. Опираясь на свое право и исходя из требований совести, он во всеуслышание объявил об уничтожении невольничества в своих владениях. То, что ни один из южных штатов не дерзнул объявлять, не будучи вынужден к тому силой оружия, он совершил вполне свободно и по личному своему почину.

Решение — столь же благородное, сколько и смелое! Невозможно было предугадать, какие от него окажутся последствия. Очевидно, что они способны были еще более затруднить положение Джемса Бюрбенка в невольническом штате. Быть может, решение его вызовет даже попытки к восстанию среди невольников других плантаций. Будь что будет! Все семейство Бюрбенк, воодушевленное величием самого дела, безусловно одобрило все, совершенное его главой.

— Что бы ни произошло в будущем, Джемс,— сказала госпожа Бюрбенк,— ты вполне правильно поступил, отвечая таким образом на гнусные обвинения, которые этот Тексар имел наглость выдвинуть против тебя!

— Мы гордимся вами, отец! — добавила мисс Алиса, впервые называя так Бюрбенка.

— Таким образом, дорогая дочь моя,— отвечал Джемс Бюрбенк,— когда Жильберт и северяне появятся во Флориде, они не застанут более ни одного невольника в Кемдлесс-Бее!

— Приношу вам благодарность, господин Бюрбенк,— сказала тогда Зерма,— благодарность за сотоварищей моих и за себя лично.— Что касается меня, то я никогда не чувствовала себя невольницей, живя у вас. Ваши доброта и благородство уже с давнего времени освободили меня — отнюдь не менее, чем с настоящего дня!

— Ты совершенно права, Зерма,— отвечала госпожа Бюрбенк.— Невольницей или свободным человеком, {417} мы не менее будем любить тебя, чем в настоящее время!

Тщетными были бы усилия Зермы скрыть охватившее ее волнение. Она взяла Дей на руки и прижала ее к груди.

Керроль и Стеннерд горячо пожали руку Джемсу Бюрбенку в знак совершенного одобрения этого смелого и справедливого поступка.

Очевидно было, что все семейство Бюрбенк, находясь под свежим впечатлением совершенного поступка, вполне забывало о вытекающих из него неизбежных осложнений в будущем.

Таким образом, никому из живущих в Кемдлесс-Бее не могло прийти в голову осуждать Джемса Бюрбенка, за исключением разве лишь одного человека,— управляющего Перри, когда последнему станет известно совершившееся.

Но Перри отсутствовал по делам плантации, и его ожидали к ночи.

Было уже поздно. Все расстались, но до этого Джемс Бюрбенк объявил, что он передаст каждому невольнику своему, не позднее наступающего дня, документ, свидетельствующий о возвращении ему свободы.

— Мы все будем находиться около тебя, Джемс,— отвечала госпожа Бюрбенк,— когда ты будешь объявлять им о дарованной свободе.

— Милая Зерма, — добавила девочка,— разве ты оставишь нас после этого?

— Нет, дитя мое,— отвечала Зерма.— Никогда! Никогда не оставлю я тебя!

Каждый из присутствовавших удалился в отведенное помещение, после того как приняты были обычные меры предосторожности для безопасности Кемдлесс-Бея.

Первое лицо, с которым повстречался Джемс Бюрбенк на следующее утро, при обычной прогулке в отделенной части парка,— был как раз Перри.

Тайна была вполне соблюдена, и управляющему не было пока ничего известно. Вскоре он узнал о совершившемся из уст самого Джемса Бюрбенка, {418} подготовленного к недоумению, с которым будет встречено это известие Перри.

— О, господин Джемс! О, господин Джемс! Почтенный человек, совершенно оглушенный тем, что ему пришлось выслушать, не находил иных слов в ответ.

— Все происшедшее, впрочем, не должно поражать вас, Перри. Я лишь опередил события. Вам известно, что освобождение невольников — действие, обязательное для каждого человека, не потерявшего сознания своих обязанностей, своего достоинства.

— Достоинство, господин Джемс! Причем тут достоинство?

— Вы не желаете, Перри, признавать для себя убедительным приведенное мною положение? Пусть будет так! Заменим употребленное выражение другим: сознающий свои выгоды.

— Выгоды... свои выгоды, господин Джемс? Вы дерзаете говорить: сознающий свои выгоды?

— Несомненно, и будущее не замедлит доказать вам это, Перри.

— Откуда же будут набирать отныне рабочих для обработки плантаций, господин Бюрбенк?

— Но если негры будут свободными, они откажутся тогда от работы!

— Наоборот, они и тогда будут работать, но усерднее, чем теперь, потому что будут свободными, и, конечно, с гораздо большим удовольствием, ибо положение их окажется лучшим.

— Но ваши-то негры, господин Джемс? Ваши-то начнут с того, что покинут нас!

— Меня чрезвычайно удивило бы, если хотя бы одному из них пришла в голову эта мысль.

— Таким образом, я более уже не управляющий над невольниками в Кемдлесс-Бее?

— Совершенно правильно, но вы по-прежнему управляющий над Кемдлесс-Беем, и я не думаю, что положение ваше понизилось бы от того, что вы будете распоряжаться трудом свободных людей, вместо того чтобы повелевать рабами.

— Должен предупредить вас, любезный Перри, что на каждое ваше возражение у меня приготовлен ответ. {419}

А потому советовал бы вам смириться с свершившимся фактом, который, во всяком случае, не замедлил бы свершиться и при иной обстановке; причем необходимым считаю поставить вас в известность, что семья моя приветствовала со своей стороны мое решение.

— Они пока еще ничего не знают. Просил бы вас, Перри, ничего с вашей стороны им не говорить. Сегодня же все будет им известно. Потрудитесь собрать их всех к трем часам пополудни перед парком Кестль-Гауза, предупредив их лишь о том, что мне предстоит передать им нечто важное.

После этих слов управляющий удалился, не переставая выказывать признаки большого удивления и держа следующую речь с самим собой:

„Негры, которые отныне свободны! Негры, которые отныне будут работать на себя! Негры, которые отныне обязаны будут заботиться о себе! Это совершенный переворот всего социального строя! Это ниспровержение человеческих законов! Это противоестественно! Да, да, противоестественно!”

Джемс Бюрбенк, Вальтер Стеннерд и Эдуард Кер-роль воспользовались утром того дня, чтобы поехать и осмотреть часть плантации на северной границе владений. Невольники заняты были, как и обычно, в полях, где производились культуры риса, кофейных растений и сахарного тростника. Работа кипела на лесных дворах и лесопилках. Тайна была хорошо сохранена. Между Джексонвиллем и Кемдлесс-Беем не установилось пока никакого непосредственного общения, и те, которых так близко касалось принятое Джемсом Бюрбенком решение, ничего не знали о нем.

Обозревая эту часть владений, самую отдаленную из всех, Джемс Бюрбенк и его друзья пожелали убедиться в том, что в окрестностях плантации не происходило ничего подозрительного. Можно было опасаться после вчерашнего заявления, что некоторая часть жителей Джексонвилля или окрестных деревень была поднята и направлена на Кемдлесс-Бей. Пока не было заметно никаких признаков чего-либо подобного. Даже не были замечены, ни в этой стороне течения реки, ни на главном плесе Сент-Джона, {420} никакие подозрительные лодки. Поднимаясь вверх по реке, приблизительно в десять часов утра, „Шеннон” не причаливал у эстакады маленького порта и прямо пошел в Пиколату. Ни сверху, ни снизу реки нечего было опасаться владельцам Кестль-Гауза.

Около полудня Джемс Бюрбенк, Вальтер Стеннерд и Эдуард Керроль прошли обратно по мосту у парковой ограды и вернулись в дом. Все семейство поджидало их к завтраку. Все несколько успокоились. Разговоры были более непринужденные. Казалось, что непосредственная опасность миновала. Несомненно, что проявленная властями Джексонвилля решительность повлияла на буйные элементы партии Тексара. Достаточно было сохранения подобного положения вещей в течение нескольких дней, и Флорида окажется занятой войсками северян,— тогда противники невольничества, безразлично северяне или южане, будут в безопасности.

Ничто, следовательно, не препятствовало Джемсу Бюрбенка приступить к церемонии освобождения от невольничества — первый акт подобного рода, совершаемый добровольно в невольническом штате.

Из всех негров плантации наибольшая радость, после объявления о свободе, вероятно, проявлена будет со стороны одного двадцатилетнего малого, по имени Пигмалион, обычно называемого Пиг. Он состоял при служебных помещениях в Кестль-Гаузе и там же жил. Пигмалион был смешной, суетный, ленивый малый, которому его добрые и снисходительные господа многое прощали. Он не привлекался к работам — ни полевым, ни в мастерских и лесных дворах. Со времени возбуждения вопроса о невольничестве он не переставал произносить громкие слова о человеческой свободе. При всяком случае, он разражался высокопарными речами, обращенными к своим единоплеменникам, которые, не стесняясь, высмеивали его. Он взбирался на ходули, он, который не мог, казалось, самостоятельно держаться и на собственных своих ногах. Но так как, в сущности, он не был злым малым, то ему не мешали болтать.

Можно вообразить себе, какие споры должны были происходить среди них и управляющим Перри, когда последний был расположен выслушивать его, а также, как будет принято им объявление об освобождении {421} от невольничества, иначе говоря — возвращении ему человеческого его достоинства!

Негры были заблаговременно предупреждены, что они приглашаются собраться у отдельного парка, перед Кестль-Гаузом, где им будет сделано важное сообщение владельцем Кемдлесс-Бея.

Около трех часов дня — время, назначенное для собрания,— весь служебный персонал, покинув свои бараки, начал собираться перед Кестль-Гаузом. Эти добрые люди после полдника не возвращались обратно к своим работам — в мастерских, лесных дворах, полевым. Они пожелали несколько приодеться, заменить рабочее платье более чистым, как это было у них в обычае, когда им открывали ворота в ограде. По этой причине царило большое оживление, перебегание от одного барака в другой, тогда как управляющий Перри, переходя от одного барака к другому, ворчал про себя:

„Когда я подумаю, что можно еще пока рассматривать этих негров, как предмет купли и продажи! А не пройдет еще одного часа и окажется воспрещенным покупать и продавать их! Но до последнего моего вздоха я не перестану утверждать,— пусть господин Бюрбенк говорит и делает, что ему угодно, и с ним президент Линкольн, а за последним и все северяне и либералы всего света,— это противоестественно!”

Как раз в это время ничего не знавший Пигмалион очутился нос к носу с управляющим.

— Не будете ли столь добры сказать мне, господин Перри, для чего собирают нас?

— Да, дуралей, это, чтобы тебя... Управляющий вовремя остановился, не желая выдавать тайны, но ему пришла мысль в голову.

— Подойди, Пиг! — сказал он. Пигмалион подошел.

— Да, господин Перри, так как, вопреки всяким человеческим или божественным законам, это ваше право.

— Если это право мое, я желаю воспользоваться им!

И не обращая внимания на крики Пига, не причиняя ему большой боли, он потаскал его за уши, {422} которые были довольно длинные. Сознание, что он, хоть в последний раз, воспользовался правом своим над одним из невольников плантации, внесло некоторое успокоение в душу управляющего.

Ровно в три часа дня Джемс Бюрбенк и семья его показались на крыльце Кестль-Гауза. Семьсот невольников, мужчин, женщин и детей, в числе которых находилась также группа негров, числом около двадцати, признанных инвалидами, нашедшими пожизненное убежище в бараках Кемдлесс-Бея, были сгруппированы в ограде.

Воцарилось тотчас же глубокое молчание. По жесту Джемса Бюрбенка, Перри и помощники управляющего придвинули ближе весь персонал, с тем, чтобы все были в состоянии выслушать предстоящее сообщение.

— Вам известно, друзья мои, что в Соединенных Штатах ведется междоусобная война, уже весьма продолжительная и, к несчастью, слишком кровопролитная. Истинная причина войны — вопрос о невольничестве. Не сознавая настоящих интересов своих, юг настаивает на сохранении невольничества. Север, из человеколюбия, пожелал уничтожение невольничества в Америке. Господь Бог благословляет защитников правого дела, и победа не один уже раз склонялась на сторону тех, которые сражаются за освобождение целой человеческой расы. Как всем известно, уже давно, верный моему происхождению, я всегда разделял взгляды северян, не имея возможности применять их на деле. Обстоятельства сложились таким образом, что я ныне в состоянии привести действия мои в соответствие с моими убеждениями. Выслушайте же теперь то, что имею сообщить вам от всей моей семьи.

Пронесся глухой шепот, вызванный волнением, охватившим слушателей, но улегшийся вслед за ним. Тогда Джемс Бюрбенк громким, всюду доходящим голосом объявил следующее:

— Считая с этого дня, 28 февраля 1862 года, невольники плантации объявляются совершенно свободными. Они вправе располагать собою, сообразно личной их воле и желаниям. Отныне в Кемдлесс-Бее одни лишь свободные люди!

Первым проявлением свободы со стороны этих {423} свежеосвобожденных людей были крики „ура”, раздававшиеся со всех сторон. Махали руками в знак выражения благодарности. Имя Бюрбенка было выкрикиваемо несчетное число раз. Мужчины, женщины, дети пожелали лобызать руки их благодетеля. Это был неописуемый восторг, который выражался тем более энергично, что не был ничем предварительно подготовлен. Можно вообразить себе, как Пигмалион махал руками, болтал без умолку и какие принимал позы. Наконец, старый негр, старшина над всем личным составом невольников, приблизился к ступенькам крыльца и, приподдяв голову, глубоко прочувствованным голосом сказал следующее:

— Примите, господин Бюрбенк, от лица прежних невольников Кемдлесс-Бея, отныне свободных, глубокую признательность нашу за то, что вы предоставили нам первым возможность услышать слова об освобождении невольников, слова, впервые произнесенные во Флориде!

Старый негр продолжал подниматься по ступенькам лестницы. Дойдя до Джемса Бюрбенк, он поцеловал у него руки, и так как маленькая Дей протягивала к нему руки, то он поднял ее и показал сотоварищам своим.

Возгласы эти весело раздавались в воздухе и должны были быть услышаны в Джексонвилле, разнося на противоположный берег Сент-Джона весть о великом деле, только что совершенном. Все семейство Бюрбенк было глубоко взволновано. Тщетными оказались все меры к успокоению радостно настроенной толпы.

Это удалось наконец Зерме, которая направилась в свою очередь к крыльцу, чтобы сказать также свое слово:

— Друзья мои,— сказала она,— отныне мы свободны благодаря благородству чувств и человеколюбию того, кто был до сего времени господином нашим и наилучшим из господ!

— Верно, верно! — кричали сотни голосов, охваченные все чувством благодарности.

— Каждому из нас предоставлено право распоряжаться дальнейшей нашей судьбой,— продолжала Зер-ма.— Каждый может покинуть плантацию и воспользоваться дарованной свободой, как ему представляется {424} наиболее желательным и выгодным. Что же касается меня, то я последую лишь внушениям сердца моего и убеждена, что большинство из вас поступят совершенно одинаково с тем, как я намереваюсь поступить. Шесть лет тому назад я поступила в Кемдлесс-Бей. Муж мой и я лично прожили здесь и желаем окончить здесь дни наши. Я думаю, господин Бюрбенк сохранит нас и впредь на службе, теперь, когда мы свободны, как и в то время, когда мы были невольниками. Пусть те, кто разделяет желания эти...

Слова эти, тысяча раз повторенные, указали, насколько ценим был владелец Кемдлесс-Бея и какие прочные связи — любви и благодарности — существовали между ним и вольноотпущенными, бывшими его невольниками.

Тогда снова заговорил Джемс Бюрбенк и объявил, что все выражающие желание оставаться и впредь на плантации могут осуществить желание это на иных, новых началах. Предстояло лишь, по взаимному уговору, установить вознаграждение за вольный труд* а также и права вольноотпущенных. Но прежде всего требовалось оформить новое положение. В удовлетворение этой потребности, каждый негр может безотлагательно получить освободительную грамоту для себя и семейства, дозволяющую ему занять подобающее и соответствующее нравственному праву каждой отдельной личности место в общечеловеческой семье.

Все указанное было безотлагательно приведено в исполнение с помощью помощников управляющего.

Давно решив освободить своих невольников, Джемс Бюрбенк распорядился заготовить указанные грамоты, и каждый негр принял относящийся к нему документ с трогательными выражениями признательности.

Конец этого дня посвящен был торжеству. Если весь персонал должен был возвратиться на следующий день к обычным своим занятиям, то в этот день вся плантация ликовала. Находясь среди добрых людей, семейство Бюрбенк получило неопровержимые доказательства самого искреннего расположения, а также уверения в безграничной преданности.

Находясь среди прежнего своего человеческого стада, управляющий Перри между тем бродил, как {425} нераскаявшийся грешник, и когда Джемс Бюрбенк обратился к нему с вопросом:

— Я скажу,— отвечал он,— что, хотя африканцы эти отныне свободны, они все-таки родились в Африке, и цвет их кожи от этого не изменится! И так как они родились неграми, то и умрут они неграми...

— Но жить-то будут они белыми, и в этом-то заключается весь вопрос,— отвечал, улыбаясь, Джемс Бюрбенк.

Вечером радостное, с лучшими надеждами на будущее, семейство Бюрбенк собралось за обеденным столом. Еще несколько дней, и спокойствие будет обеспечено во Флориде. Из Джексонвилля не поступало более никаких тревожных вестей. Возможно, что объяснения, данные Джемсом Бюрбенком судебным властям, произвели благоприятное впечатление на большинство жителей.

За обедом присутствовал и управляющий Перри, которому приходилось разделять общую радость по поводу дела, в котором он не принимал участия. Ему пришлось даже занять место напротив старшины негров, приглашенного Джемсом Бюрбенком к обеду, как бы для выражения в его лице, что последовавшее освобождение его и сотоварищей от рабства не означает, по убеждениям владельца Кемдлесс-Бея, громкого — по внешней форме и пустого по внутреннему содержанию — акта. Извне доносились отзвуки праздничного настроения толпы, и парк осветился кострами, запылавшими в разных пунктах плантации. В течение обеда явилась делегация, которая поднесла маленькой девочке великолепный букет, несомненно, наиболее красивый из всех, когда-либо поднесенных „мисс Дей Бюрбенк из Кестль-Гауза”. Произошел обмен прочувствованных приветствий и благодарностей с обеих сторон.

Все потом разошлись, и семейство Бюрбенк вошло в вестибюль, где и расположилось в ожидании отхода ко сну. Все, казалось, предвещало удачное окончание столь прекрасно начатого дня.

С наступлением восьми часов вечера водворились тишина и покой на всей плантации. Ожидалось, что они ничем не будут нарушены, как вдруг послышались голоса снаружи. {426}

Джемс Бюрбенк поднялся и открыл входную дверь в вестибюль.

У лестницы было несколько лиц, которые громко переговаривались между собой.

— Господин Бюрбенк,— отвечал один из помощников управляющего,— к эстакаде только что пристала какая-то лодка.

— Какой-то человек, присланный властями из Джексонвилля.

— Он имеет поручение передать вам письменное сообщение от властей. Дозволите ли ему высадиться?

Госпожа Бюрбенк подошла к мужу. Мисс Алиса быстро направилась к одному из окон вестибюля, в то время как господа Стеннерд и Эдуард Керроль двинулись к выходной двери. Взяв Дей за руку, Зер-ма также приподнялась с места. У всех мелькнуло подозрение, что должно произойти нечто весьма серьезное.

Управляющий вернулся обратно к эстакадной пристани. Десять минут спустя, он возвратился с человеком, прибывшим на лодке из Джексонвилля в Кемдлесс-Бей.

Это был человек в мундире милиции графства. Он был введен в вестибюль и спросил Бюрбенка:

Посланный передал после этих слов большой пакет, с печатью окружного суда на одном из углов.

Взломав печать, Джемс Бюрбенк прочел следующее:

„По распоряжению вновь назначенных в Джексон-вилле правительственных властей, каждый невольник, получивший личную свободу вопреки воле южан, подлежит безотлагательному удалению с территории штата.

Мера эта должна быть приведена в исполнение в течение сорока восьми часов со времени получения {427} настоящего распоряжения. В противном случае, будет применена вооруженная сила.

Власти, которым возможно было доверять, были низвергнуты. Поддерживаемый своими единомышленниками, Тексар с недавнего времени управлял городом.

— Какой последует ответ? — спросил посланный.

— Никакого! — отвечал Джемс Бюрбенк. Посланный удалился, и его проводили до лодки,

на которой он и направился на левый берег реки.

Таким образом, в исполнение приказа испанца, прежние невольники плантации должны удалиться с территории штата! Освобожденные от рабства, они лишены были права пребывать на территории Флориды, а Кемдлесс-Бей должен был лишиться всего персонала, на который Джемс Бюрбенк мог рассчитывать, как на защитников Кемдлесс-Бея.

— Получить свободу на таких условиях? — сказала Зерма.— Никогда! Я отказываюсь от свободы, и так как, чтобы остаться при вас, господин, необходимо быть невольницей, то предпочитаю ею оставаться!

Сказав это, Зерма разорвала свою освободительную грамоту и упала на колени перед Джемсом Бюрбенком.

ГЛАВА IX

Ожидание

Вот каковы оказались первые последствия благородного движения души Джемса Бюрбенка, подчиняясь которому последовало дарование свободы принадлежавшим ему невольникам, до завладения территории союзной армией. Тексар и единомышленники его завладели городом и графством. Власть в руках людей, способных, в силу их зверской и грубой натуры, ко {428} всяким преступлениям, означала наступление эпохи насилия и крайней жестокости. Хотя испанцу не удалось путем своих доносов добиться лишения Джемса Бюрбенка свободы, тем не менее он ловко воспользовался настроением толпы в Джексонвилле, возбужденной против властей, вследствие отношения, проявленного ими к Джемсу Бюрбенку во время следствия над ним, чтобы осуществить главную цель, к которой он стремился,— поднять толпу .против властей, низложить их и захватить затем всю власть в свои руки. Вслед за объявлением Джемса Бюрбенка свободным от следствия, после того как последним объявлено было освобождение всех невольников в его владениях и открыто проявлены были чувства полного единения и согласия с северянами,— Тексару удалось поднять толпу негодяев и увлечь затем весь город в открытое возмущение против столь скомпрометированных в глазах толпы властей. Последние были смещены и заменены его единомышленниками, из числа самых подозрительных элементов. Был образован комитет управления городом, в котором оказались наполовину представители партии маленьких белых и наполовину — флоридцев испанского происхождения; кроме того, он заручился содействием народной милиции, среди которой велась уже давно пропаганда, что и выразилось тем, что милиция побраталась с народом.

Таким образом, судьба всех жителей в графстве очутилась в его руках.

Следует признать, что образ действий Джемса Бюрбенка не вызвал одобрения среди большинства землевладельцев, живущих по обоим берегам реки Сент-Джон. Последние имели основания опасаться предъявления требования со стороны им принадлежащих невольников последовать данному примеру. Большинство плантаторов, приверженцев невольничества, принявших решение оказывать сопротивление требованиям северян, находились в состоянии крайнего возбуждения, вследствие наступления союзной армии. Они настойчиво требовали присоединения Флориды к остальным южным штатам, уже вовлеченным в вооруженную борьбу с севером. Совершенно равнодушное отношение их к вопросу о невольничестве в начале борьбы резко изменилось в {429} настоящее время в сторону желания стать под знамена Джефферсона Дэвиса. Они готовы были с оружием в руках содействовать возмутившимся против управления Авраама Линкольна.

При подобных обстоятельствах не представляется удивительным, что Тексару удалось, опираясь на сплотившиеся воедино интересы и мнения, ради защиты общего дела, заставить признать себя главарем всей партии, невзирая даже на то, что большинство не считало его достойной уважения личностью. Ему представлялась отныне возможность самостоятельно распоряжаться не столько для организации обороны южан против приближающейся флотилии Дюпонта, сколько, главным образом, для удовлетворения своих порочных побуждений.

В силу последнего из указанных положений, а также ненависти, питаемой ко всему семейству Бюрбенк, первой заботой Тексара, по получении власти в его руки, было принятие указанной выше меры, служащей как бы ответом на последовавшее освобождение невольников в Кемдлесс-Бее — предложения освобожденным от рабства неграм покинуть в течение сорока восьми часов территорию штата.

— Поступая подобным образом,— говорил он,— я принимаю меры к обеспечению интересов землевладельцев, непосредственно затронутых. А потому они не могут не одобрить подобного распоряжения, которое, прежде всего, воспрепятствует общему восстанию всех невольников во Флориде.

Большинство, действительно, горячо приветствовало распоряжение Тексара, независимо от того духа произвола, которым оно было проникнуто. По существу своему, распоряжение это было вполне произвольное, криводушное, невыносимое! Освобождая принадлежащих ему рабов, Джемс Бюрбенк пользовался своим правом.

Право это принадлежало ему издавна. Он мог пользоваться этим правом и ранее наступления того времени, когда вопрос о невольничестве разбил Соединенные Штаты на два враждебных лагеря. Право это не могло быть отменено ни при каких обстоятельствах и условиях. Мера, принятая Тексаром, никогда не могла быть признана ни справедливой, ни законной. {430}

Прежде всего, она лишала Кемдлесс-Бей его естественных защитников. Цель, преследуемая испанцем в этом именно направлении, была вполне им достигнута. Последнее прекрасно уразумели в Кемдлесс-Бее, и, быть может, можно было бы пожелать, чтобы Джемс Бюрбенк выждал такое время для выполнения своего намерения, когда представилась бы возможность действовать безопасно. Но, как уже известно, в присутствии обвинения, возведенного на него в Джексонвилльском окружном суде в том, что он поступает несогласно с убеждениями, поставленный в необходимость считаться с этим обвинением и будучи не в силах сдержать своего негодования, он открыто высказался и открыто же, в присутствии всего персонала плантации, приступил к делу освобождения негров от рабства в Кемдлесс-Бее.

Однако положение семейства Бюрбенк и его гостей стало, вследствие всего происшедшего, весьма тревожным; приходилось немедля принимать определенное решение для будущего, ввиду происшедших осложнений. И прежде всего,— был обсужден в тот же вечер вопрос,— надлежало ли отменить последовавшее объявление освобождения невольников? Все высказались отрицательно. Это ни в чем не могло изменить положения дела. Тексар не признал бы себя удовлетворенным таким поздним возвращением к желаемому им положению. Да кроме того, подавляющее большинство негров, узнав о принятом по отношению к ним решению новых джексонвилльских властей, не преминули бы поступить по примеру Зермы. Все освободительные грамоты оказались бы порванными. Все они согласились бы снова стать невольниками до того времени, пока они не будут признаны распоряжением правительства лично свободными и имеющими право выбора местожительства, лишь бы не быть вынужденными покинуть Кемдлесс-Бей и не быть изгнанными с территории штата.

Но к чему понадобилось все это? Твердо решив защищать во главе с их прежним господином плантацию, ставшую настоящей их родиной, разве они, ныне ставшие свободными людьми, в состоянии были изменить это решение?

Конечно нет, и Зерма смело ручалась за это. Все эти сообщения привели Джемса Бюрбенка к сознанию {431} необходимости сохранения всего совершенного без всяких изменений. К мнению этому присоединились все.

И они оказались совершенно правыми. На следующий же день, когда распоряжение, изданное джексонвилльским комитетом, стало известным, со всех сторон в Кемдлесс-Бее проявлены были выражения чувств преданности и верности.

Если Тексар проявит намерение привести в исполнение свое распоряжение,— будет оказано сопротивление. Если он прибегнет к насильственным мерам, то последние сумеют ответить с оружием в руках.

— Да, наконец,— сказал Эдуард Керроль,— события быстро подвигаются вперед. Через два дня, быть может, даже через сутки,— они решат окончательно вопрос о невольничестве во Флориде. Возможно, что уже послезавтра флотилия северян прорвется через устье Сент-Джона, и тогда...

— А если народная милиция, поддерживаемая войсковыми частями южан, пожелает сопротивляться? — заметил Стеннерд.

— Если они и пожелают сопротивляться, то во всяком случае сопротивление их не может быть продолжительное! — ответил Эдуард Керроль.— Не имея морских судов, канонерок, какое могут оказать они сопротивление проходу коммодора Дюпонта и высадке войск Шермана, а затем и занятию ими портов в Фернандине, Джексонвилле, Сент-Августине? Заняв эти пункты, северяне окажутся хозяевами во Флориде. Тексару и его приверженцам ничего иного не останется тогда, как бежать. Гораздо лучше, если бы удалось захватить этого человека. Мы посмотрим, когда он окажется в руках судебных властей союзного правительства,— удастся ли ему на этот раз снова выдвинуть какое-нибудь алиби и спастись от наказания, столь давно им заслуженного!

Ночь прошла совершенно спокойно, и безопасность обитателей Кестль-Гауза ни в чем не была нарушена. Но как сильно должны были беспокоиться госпожа Бюрбенк и мисс Алиса!

На следующий день, 1 марта, были приняты меры к тому, чтобы узнать слухи, ходящие в округе. Нападения на плантацию в этот день не ожидали, так как приказ Тексара предполагал приступить к изгнанию {432} освобожденных рабов лишь по прошествии сорока восьми часов.

По принятии решения оказать сопротивление этому приказу, в распоряжении Джемса Бюрбенка находилось достаточно времени, чтобы организовать оборону, возможную при находящихся в его распоряжении средствах. Необходимо было заблаговременно собрать все необходимые сведения и слухи с театра войны. Положение дел на последнем могло внезапно изменить все. Джемс Бюрбенк и шурин его, спустившись верхом по правому берегу Сент-Джона, направились к устью реки, чтобы исследовать на протяжении каких-нибудь десяти миль это расширение береговой полосы, которая заканчивается стрелкой Святого Павла в том месте, где поставлен маяк. Проезжая мимо Джексонвилля, они могли рассмотреть, не производится ли сбор речных судов на противоположном берегу, что означало бы готовящееся нападение черни на Кемдлесс-Бей.

Спустя полчаса они миновали границу плантации и направились к северу.

В это же самое время госпожа Бюрбенк и мисс Алиса, прохаживаясь по обширному парку Кестль-Гауза, обменивались мнениями.

Тщетны были все усилия Стеннерда успокоить их. Обе они предчувствовали неминуемую, близкую катастрофу.

Со своей стороны, Зерма пожелала навестить бараки. Хотя угроза изгнания была уже всем известна, никто из негров не пожелал считаться с нею. Они приступили все к обычным своим занятиям. Не признавая права изгнания из нового отечества, лишь потому, что они сделались свободными, они все решили, по примеру их прежнего господина, оказать вооруженное сопротивление. Зерма могла сообщить своей госпоже, с этой стороны, лишь самые утешительные вести. Вполне возможно было рассчитывать на весь персонал Кемдлесс-Бея.

— Все товарищи мои предпочтут оставаться невольниками по моему примеру, чем покинут Кестль-Гауз и его владельцев. А если пожелают принудить их, то они сумеют защитить свои права оружием!

Оставалось ожидать возвращения Джемса Бюрбенка и Эдуарда Керроля. Все надеялись, что союзная {433} флотилия окажется 1 марта у маяка Павла, готовая занять устье Сент-Джона.

Милиция южан тогда не в силах будет задержать их, а джексонвилльские власти лишены будут возможности привести в исполнение угрозы, направленные против освобожденных негров Кемдлесс-Бея.

Управляющий Перри совершал между тем обычный обход разных лесных дворов и мастерских. Как и всем, пришлось и ему тоже убедиться в отличном настроении негров. Хотя и неохотно, но ему пришлось тем не менее признать, что с переменой их положения оставались все-таки вполне неизменными прежнее их усердие в работе и преданность семейству Бюрбенк.

Все они твердо решили оказать сопротивление всякому нападению на них со стороны черни Джексонвилля.

Но эти прекрасные намерения не могли долго продержаться, по мнению Перри, более чем когда-либо убежденному в справедливости своих теорий о невольничестве.

Природа должна была взять верх. Понюхав свободы, новоиспеченные свободные люди эти добровольно должны были возвратиться в рабство.

Они сами спустятся и снова займут то положение, которое предопределено им самой природой на лестнице живых существ,— среднее между человеком и обезьяной.

Как раз в это время он повстречался с тщеславным Пигмалионом. Дуралей этот еще более подчеркивал всей своей поступью высказанные им вчера убеждения.

Он ходил гоголем, заложив руки за спину, держа преувеличенно высоко голову, чтобы показать себя вполне свободным человеком. Но было также несомненно, что последнее не повлияло на него, в смысле большого прилежания в работе.

— Здравствуйте, господин Перри,— сказал он гордо.

— Я прогуливаюсь. Разве я не имею права ничего не делать, раз я перестал бы презренным рабом и имею в кармане моем освободительную грамоту?

— Кто же будет кормить тебя с этого дня, Пиг? {434}

— Твой господин. Да разве ты уже забыл, глупыш ты этакий, что у тебя нет теперь господина?

— Нет! Я не забыл этого. У меня нет и не будет больше господина, но господин Бюрбенк не удалит меня с плантации, где, не хвастаясь, я оказываю некоторые услуги.

— Без сомнения. Когда ты принадлежал ему, он мог держать тебя, хотя бы ты ничего не делал. С того же времени, как ты перестал принадлежать ему, если будешь продолжать ничего не делать, он преспокойно уволит тебя, и мы посмотрим тогда, как-то ты воспользуешься своей, глупыш ты этакий, свободой!

Очевидно, Пиг не рассматривал еще вопроса с указанной ему точки зрения.

— Да, неужели, господин Перри, вы полагаете, что господин Бюрбенк может быть столь жестоким, чтобы...

— Это не жестокость,— возразил управляющий,— это сама логика вещей, которая приводит к подобному результату. Да кроме того, пожелает или не пожелает господин Джемс уволить тебя, получен приказ комитета Джексонвилля, предлагающий всем освобожденным неграм немедленно покинуть территорию штата.

— Совершенная правда, и мы посмотрим теперь, как те товарищи твои и ты сам лично выпутаетесь теперь, когда у вас уже нет теперь господина.

— Я не желаю покидать Кемдлесс-Бей! — вскричал Пигмалион,— Разве я не свободный человек?

— Да! Ты свободен покинуть территорию, но ты не свободен остаться на ней! Приглашаю тебя собрать свои вещи.

— Однако, раз я свободен...— снова принялся за прежнее Пигмалион. {435}

— Скажите же, господин Перри, что же мне делать?

— Что делать? Слушай, если можешь, мое рассуждение.

— Конечно, отпущен, господин Перри, и у меня в кармане освободительная грамота.

— Тогда, раз ты отказываешься сделать это, я вижу лишь еще один способ остаться здесь.

— Это сменить цвет твоей кожи, дуралей! Перемени, Пиг, перемени! Когда будешь белым, будешь иметь право жить в Кемдлесс-Бее. А пока нет!

Весьма довольный, что ему удалось дать этот маленький урок тщеславному Пигу, управляющий повернулся затем спиной к нему.

Пиг остался на месте, погруженный в раздумье. Ему ясно было теперь, что недостаточно было перестать быть невольником, чтобы иметь право жить там, где пожелаешь. Необходимо было быть для этого белым.

А каким образом стать белым, когда природа создала вас черным, как черное дерево!

Возвращаясь в служебные дома Кестль-Гауза, Пигмалион тер себе лицо с такой силой, что можно было ожидать совершенного сноса верхнего покрова.

Джемс Бюрбенк и Эдуард Керроль вернулись обратно в Кестль-Гауз несколько ранее полудня. Они не заметили ничего подозрительного.

Лодки были на обычном месте, некоторые на привязи у портовых набережных, некоторые — на якорях посередине фарватера.

Впрочем, замечены были некоторые передвижения войска по той стороне реки. Показались отряды южан на левом берегу реки Сент-Джон, которые направились к северу, к графству Нассау. Казалось, ничто не угрожает еще Кемдлесс-Бею.

Доехав до конца стрелки, Джемс Бюрбенк и спутник его обозрели горизонт на открытом море. Не видно было ни одного паруса, на горизонте незаметно {436} было и следов стелющегося дыма, могущего служить признаком присутствия или приближения эскадры судов. Что же касается обороны этой части побережья, то не было заметно и следов каких-либо приготовлений к ней. Никаких земляных работ для установки батарей и прикрытия стрелков не было произведено и не производилось. Словом, ничего не было сделано для защиты взморья. Если корабли северян появились бы, безразлично — в бухте Намау или в устье Сент-Джона,— вход для них в фарватер реки был беспрепятствен. Единственный маяк прекратил свою деятельность. Фонарь был удален со своего места, и проливы не могли быть более освещаемы. Последнее, однако, способно было затруднить вход эскадры в пролив исключительно лишь в ночное время.

Вот какие вести привезли Бюрбенк и Керроль по возвращении своем домой к завтраку.

В сущности, отсутствие каких-либо приготовлений в Джексонвилле к безотлагательному нападению само по себе представляло, некоторым образом, успокоительное явление.

— Хорошо,— сказал Стеннерд.— Но отсутствие эскадры Дюпонта весьма тревожит меня! Не могу придумать объяснения подобному замедлению!

— Да,— отвечал Эдуард Керроль.— Если флотилия вышла третьего дня в море из бухты Святого Андрея, ей следовало бы быть теперь напротив Фернандины.

— Погода была за последние дни отвратительная,— возразил Джемс Бюрбенк.— Возможно, что непрестанно дующие в настоящее время западные ветры не позволили Дюпонту держаться близко к берегам и он вынужден был удалиться в открытое море. Но ветер стих с ночи, и я удивлюсь, если нынешней ночью...

— Услышь тебя Боже, дорогой Джемс,— сказала госпожа Бюрбенк,— и помоги нам.

— Но если маяк Павла не может быть освещен, то каким же образом, господин Джемс, может флотилия проникнуть в Сент-Джон этой ночью? — заметила Алиса.

— Проникнуть в Сент-Джон, конечно, было бы невозможно, дорогая Алиса,— отвечал Бюрбенк.— Но прежде чем произвести нападение на устье реки, северянам необходимо предварительно завладеть островом Амалия, затем местечком Фернандина, чтобы {437} иметь в своих руках железнодорожный путь Цедер-Кейс. Я не ожидаю появления судов коммодора Дюпонта, поднимающихся по реке, ранее трех или четырех дней.

— Ты прав, Джемс,— отвечал Эдуард Керроль,— но я надеюсь, что достаточно будет взятия Фернандины для отступления южан. Возможно оставление Джексонвилля народной милицией ранее прихода канонерок. При этих обстоятельствах устранялась бы опасность нападения Тексара и бунтовщиков.

— Все это возможно, друзья мои! — отвечал Джемс Бюрбенк.— Достаточно северянам вступить ногой на территорию Флориды, и безопасность наша обеспечена! Ничего не произошло нового на плантации?

— Ничего, господин Бюрбенк,— отвечала мисс Алиса.— Зерма передала мне, что негры продолжают работать в лесных дворах, мастерских и лесах. Она утверждает, что они по-прежнему одушевлены желанием все до последнего защищать Кемдлесс-Бей.

— Будем надеяться, что нам не придется испытать подобным образом их преданности. Я весьма буду поражен, если не осуществятся мои предположения о немедленном бегстве из Джексонвилля негодяев, насильно навязавших себя порядочным людям, как только появится известие о замеченном приближении северян к Флориде.

— Не желаете ли, Стеннерд, сопровождать нас после завтрака, при объезде Керролем и мной наиболее доступной нападению части владения? Меня очень огорчает мысль, что Алиса и вы можете подвергаться большим опасностям в Кестль-Гаузе, чем в Джексонвилле. Я никогда не прощу себе приглашения вашего сюда, если дела примут скверный оборот!

— Если бы мы остались в доме нашем в Джек-сонвилле, дорогой мой Джемс, то, несомненно, уже теперь подвергались бы преследованиям настоящего правительства, наравне со всеми противниками невольничества.

— Во всяком случае, даже при большой опасности здесь, не лучше ли, господин Бюрбенк, чтобы мы ее разделили с вами?

— Совершенно правильно, дорогая дочь моя,— ответил Джемс Бюрбенк.— Я не потерял надежды и {438} полагаю, что Тексару не хватит времени привести в исполнение приказ, относящийся к персоналу плантации!

Время от полудня до обеда употреблено было Джемсом Бюрбенком и его двумя друзьями для посещения бараков. Господин Перри сопровождал их. Они могли убедиться в том, что настроение негров было превосходное. Джемс Бюрбенк обратил внимание управляющего на то, с каким усердием недавние рабы снова принялись за работу. Ни один не отсутствовал при перекличке.

— Так-то так! — отвечал Перри.— Необходимо еще подождать и убедиться, какова будет работа!

— Однако, голубчик Перри, полагаю, что руки у негров не стали другими с тех пор, как изменилось их положение?

— Пока руки их, действительно, не изменились, господин Джемс,— отвечал упрямец.— Но вскоре вы убедитесь сами, что оконечности рук изменятся у них.

— Полноте, Перри! — весело возразил на это Джемс Бюрбенк.— Кисти рук их всегда имели и будут впредь иметь не более пяти пальцев на каждой, и полагаю, нельзя предъявлять к ним еще больших требований.

Закончив осмотр бараков, Джемс Бюрбенк и товарищи его вернулись в Кестль-Гауз. Вечер проведен был спокойнее, чем накануне. Отсутствие вестей из Джексонвилля придавало вновь надежду, что Тексар вовсе отказывался от привидения в исполнение своих угроз, или даже, что у него не хватит на это времени. Тем не менее приняты были на ночь весьма серьезные меры предосторожности. Перри и помощники управляющего учредили обходы вдоль границы владения, а в особенности по берегам Сент-Джона. Негры были предупреждены, что им надлежало отступить к ограде из палисадника в случае тревоги, и был учрежден сторожевой пост у наружной входной двери.

Несколько раз в течение ночи Джемс Бюрбенк и друзья его подымались и лично убеждались, что их распоряжения были в точности выполнены. При восходе солнца оказалось, что ничто не нарушило ночного покоя хозяев Кемдлесс-Бея.

ГЛАВА X

День второго марта

На следующий день, 2 марта, одному из помощников управляющего Перри удалось переправиться через реку, побывать в Джексонвилле, не возбуждая никаких подозрений, и доставить Джемсу Бюрбенку некоторые вести. Вести эти, вполне достоверные, оказались, как будет видно из последующего, весьма важными.

На рассвете того дня коммодор Дюпонт бросил якорь в бухте Святого Андрея, к востоку от штата Георгия. Флагманский корабль „Чебеш” шел впереди эскадры, в состав которой входило двадцать шесть вымпелов, а именно: восемнадцать канонерок, одно судно береговой обороны, один вооруженный транспорт и шесть обычных транспортных судов, с посаженными на них войсками, в составе одной пехотной бригады под командой генерала Врейгта.

Генерал Шерман сопровождал эту экспедицию, как сообщал о том Жильберт.

Свежая погода на море задержала в пути коммодора Дюпонта, но тотчас же после того, как был брошен якорь, Дюпонт поспешил принять меры к возможно скорейшему занятию проливов Святой Марии. Проливы эти, довольно труднопроходимые, расположены в устье реки того же наименования, к северу от острова Амалия, на границе Георгии и Флориды.

Наиболее значительный на острове город — Фер-нандина, защищен фортом Клинч, за толстыми каменными стенами которого находился гарнизон в полторы тысячи человек.

У многих не вызывало сомнений, что южане попытаются задержать наступление северян перед этой крепостью, которую они могли успешно оборонять довольно длительное время.

Предположения эти, однако, не оправдались. Помощник управляющего передавал на основании ходящих в Джексонвилле слухов, что южане не только очистили форт Клинч при подходе эскадры к бухте Святой Марии, но также Фернандину, остров Кум-берланд и всю эту часть побережья Флориды. {440}

Никаких других известий более не последовало в Кестль-Гауз, но и этого было вполне достаточно с точки зрения особых интересов Кемдлесс-Бея. Раз северянам удалось высадиться во Флориде, завладение ими всем штатом являлось несомненно лишь вопросом времени. Понадобится, конечно, несколько дней для прохода мели Сент-Джона, но одно присутствие их на территории штата неминуемо воздействует на самозванные власти в Джексонвилле, и возможно, что Тексар и его приверженцы из опасения возмездия не дерзнут предпринимать что-либо против плантации, принадлежащей такому видному приверженцу северян, как Джемс Бюрбенк.

Вести эти заметно успокоили все семейство, непосредственно перешедшее от чувства страха к надежде скорого наступления лучшего времени. Уверенность, что Жильберт находился недалеко от них укрепляла в госпоже Бюрбенк и Алисе надежду свидеться, первой — с сыном, второй — с женихом, в недалеком уже будущем, и что наступит вскоре конец их вечным тревогам за его жизнь. Действительно, в бухте Святого Андрея молодой человек находился всего на расстоянии тридцати миль от маленького порта Кемдлесс-Бея.

Он был в то время на канонерке „Оттава”, которая только что отличилась в одном деле, подобного которому не было еще в летописях морских сражений.

Вот что именно произошло утром, 2 марта, и чего помощник управляющего не мог еще узнать, но что приходится передать тотчас же, для лучшего уяснения последующих событий.

Узнав о том, что гарнизон южан оставил форт Клинч, коммодор Дюпонт распорядился тотчас же направить несколько мелкосидящих судов в канал Святой Марии.

Представители белой расы поспешили очистить местечки, деревни и плантации, расположенные на побережье, вслед за отступлением южан. Произошла всеобщая паника, вызванная несправедливыми опасениями насилия со стороны северян.

Бегство жителей перед нашествием бригады генерала Врейгта не ограничилось одной Флоридой, но замечалось одинаково на границе штата Георгия, в полосе, заключающейся между бухтами Одоаба и Святой {441} Марии. При подобных условиях эскадре коммодора Дюпонта не пришлось выпустить ни одного боевого снаряда для овладения фортом Клинч и Фернан-диной. Исключение из этого составила лишь канонерка „Оттава”, на которой Жильберт находился в сопровождении Марса, исполняя обязанности помощника капитана.

Произошло это при следующих обстоятельствах.

Город Фернандина соединен с западным побережьем Флориды, омываемым водами Мексиканского залива, железнодорожной ветвью, проложенной от названного города до портового города Цедер-Кейс. Рельсовый путь этот тянется сначала по берегу острова Амалия и оттуда по длинному мосту на сваях, переброшенному через бухту Нассау, направляется далее по материку.

Как раз к тому времени, когда „Оттава” появилась в бухте, по мосту проходил железнодорожный поезд, в котором помещался весь состав гарнизона Фернан-дины с обозом, спасавшийся бегством из этого города от северян. В поезде же помещались и некоторые представители власти.

Прохождение поезда по мосту было замечено на канонерке, которая немедленно направилась к мосту и открыла огонь из всех своих орудий как по мосту, так и по поезду, Жильберт, находившийся на носу канонерки, руководил огнем. Несколько снарядов удачно попали в цель. Одна бомба, пущенная из гаубицы, попала в один из вагонов поезда, повредила оси и сцепления его с соседним вагоном. Невзирая на это, поезд продолжал свое движение вперед, оставив разбитый вагон на месте крушения, и с возможной скоростью направился на юго-запад полуострова.

К этому времени подоспел отряд северян, высадившийся в Фернандине. Отряд этот занял мост и захватил вагон, в котором оказались преимущественно граждане города. Пленные были доставлены к коменданту Фернандины, полковнику Гарднеру, там их всех переписали, после чего они были помещены на одном из судов эскадры, где и содержались в течение одних суток; затем они отпущены были на свободу.

По удалении поезда, „Оттава” атаковала транспорт, {442} нагруженный всякими боевыми припасами, находившийся в бухте, и завладела им.

Происшествие это привело в уныние войска южан и все население городов Флориды, а в особенности Джексонвилля, где утвердилось убеждение в неизбежности скорого овладения северянами устьями Сент-Джона, как это уже произошло в Сент- Марии; в этом не могло быть никакого сомнения, и весьма вероятно, северяне не должны были встретить более серьезного сопротивления в Джексонвилле, чем это было в Святой Августине и во всех остальных местечках графства. Все эти соображения способны были успокоить семью Джемса Бюрбенка. Появилась надежда, что при подобных обстоятельствах Тексар не дерзнет осуществить своего решения. Приверженцы его и он сам лично неминуемо, в силу готовящихся событий, будут свергнуты и власть будет снова в руках достойных и почтенных людей, от которых она была отнята восстанием черни.

Очевидно, что все приведенные выводы были совершенно правильно обоснованы, а потому все рассчитывали на скорое водворение порядка и личной безопасности. Как только последние события сделались известными персоналу Кемдлесс-Бея, а затем и жителям Джексонвилля, первые из них выразили восторг свой громкими криками „ура”, в которых немалое участие принимал и Пигмалион.

Тем не менее нельзя было ослабевать принятых мер, в обеспечение безопасности Кемдлесс-Бея до того времени, пока канонерки не появятся в водах реки.

Конечно, этого нельзя было допускать ни под каким видом! К несчастью, чего никак не мог предполагать Джемс Бюрбенк, так это то, что северянам потребуется не менее одной недели, чтобы подняться вверх по течению Сент-Джона и закрепить за собой весь фарватер. В течение же этого промежутка времени, сколько еще опасностей угрожало Кемддесс-Бею! Хотя коммодор Дюпонт и овладел Фернандиной, тем не менее он вынужден был подвигаться вперед с известной осмотрительностью. В составленный им план действий входило водружение союзного флага во всех тех местностях, которые были доступны судам его эскадры. Последняя была разбита им на части. {443} Была отправлена одна канонерка в реку Сент-Мария, для занятия городка того же названия и углубления приблизительно миль на двадцать в материк. Трем канонеркам под начальством капитана Годона предложено было исследовать бухты, завладеть островами Жикилль и Сент-Симон, а также двумя городками — Брунсвик и Дериен, частично оставленных их жителями. Шесть мелкосидящих в воде пароходов, под командой коменданта Стевенса, назначены были для завладения Джексонвиллем. Остальная часть эскадры, под начальством самого Дюпонта, должна была снова пойти в море, попытаться завладеть Святым Августином и установить блокаду побережья, вплоть до Москито-Инлет, проливы которого будут закрыты тогда для военной контрабанды.

Совокупность всех этих операций требовала значительного времени и не могла быть осуществлена в продолжение двадцати четырех часов, этим воспользовались южане и всю страну подвергли страшному опустошению.

К трем часам дня Джемс Бюрбенк получил первые известия о замышляемом против него нападении. К этому времени .поспешно вернулся в Кестль-Гауз управляющий Перри после осмотра границы владения, и сказал ему:

— Господин Джемс, замечено приближение нескольких подозрительных личностей к Кемдлесс-Бею.

В это же время возвращавшаяся с маленькой пристани Зерма сообщила Бюрбенку, что замечены были на реке несколько лодок, приближавшихся к правому берегу.

— Вернемся обратно в Кестль-Гауз; ни под каким предлогом не удаляйся оттуда, Зерма!

По возвращении домой, Джемс Бюрбенк не мог скрыть от своего семейства и друзей, что положение начало принимать опасный оборот. Нападение представлялось неизбежным, и благоразумнее было подготовить всех к нему заблаговременно.

— Итак,— сказал господин Стеннерд,— эти негодяи {444} накануне поражения, которое нанесут им северяне, осмеливаются...

— Да,— отвечал хладнокровно Джемс Бюрбенк.— Тексар не может упустить такого благоприятного случая отомстить нам, хотя'бы ему пришлось, по удовлетворении мщения своего, лично погибнуть.

— Неужели же преступления этого человека навсегда останутся безнаказанными! Неужели ему будет всегда удаваться избегать ответственности! Поистине, можно, потеряв сначала веру в людское правосудие, сомневаться ныне в существование правосудия на небе!

— Джемс,— сказала госпожа Бюрбенк,— не ропщи на Бога в то время, когда мы можем только и рассчитывать на его милость и помощь!

— Предадим судьбу нашу в Его руки! — добавила Алиса Стеннерд.

Джемс Бюрбенк, к которому снова вернулось его обычное хладнокровие, приступил к принятию мер для обороны Кестль-Гауза.

— Предупреждены ли негры? — спросил Эдуард Керроль.

— Они сейчас будут предупреждены,— отвечал Джемс Бюрбенк.

— Необходимо, по моему мнению, ограничиваться защитой ограды отдельного парка и жилого дома. Вероятно, осаждающих большое число, и нам невозможно помышлять остановить большую вооруженную толпу на границе владения. Следует стянуть всех наших защитников к палисад. Если последний, к несчастью, не выдержит натиска, будем надеяться, что Кестль-Гауз устоит против разбойников Тексара, как ему удавалось устоять против шаек индейцев. Жена моя, Алиса и Дей, а также Зерма, которой я поручаю всех троих, пусть не покидают Кестль-Гауз, не получив на то приказания моего. Если окажется слишком большая опасность, то все приготовлено, чтобы они могли спастись по туннелю, ведущему к бухточке Марино, на Сент-Джоне. Там будет ожидать их лодка с двумя нашими людьми, и ты постараешься, Зерма, подняться вверх по реке и укрыться в шатре на скале Кипарисов.

Госпожа Бюрбенк и мисс Алиса взяли за руки: одна — Джемса Бюрбенка, другая — Стеннерда, как будто уже настала минута бегства из Кестль-Гауза.

— Мы сделаем все возможное, чтобы присоединиться к вам, когда убедимся в невозможности дальнейшего сопротивления,— сказал Джемс Бюрбенк.

— Но необходимо, чтобы вы дали мне обещание укрыться на скале Кипарисов, если опасность будет очень велика. Мы будем тогда чувствовать себя гораздо более смелыми и храбрыми, чтобы дать отпор этим негодяям до последнего ружейного патрона.

Все эти меры для обороны были единственно возможные, в случае вторжения большой толпы нападающих в парк и непосредственных действий их против Кестль-Гауза.

После этого Джемс Бюрбенк принял меры к сосредоточению персонала для защиты. Перри и помощники управляющего кинулись по баракам собирать людей. Не прошло и часа, как вооруженные негры собрались у палисадника. Жены и дети их скрылись предварительно в окружающих Кемдлесс-Бей лесах. К несчастью, средства обороны Кестль-Гауза были в настоящее время довольно ограничены. С начала военных действий было почти невозможно приобрести оружие и снаряды в достаточном количестве для обороны плантации. Тщетны были бы попытки купить их в Джексонвилле. Приходилось ограничиваться оставшимися запасами, собранными еще во время набегов индейцев.

Весь план Джемса Бюрбенка состоял в том, чтобы, главным образом, оградить Кестль-Гауз от поджога и вторжения в него. Не представлялось никакой возможности, да он и не помышлял об этом, защищать все владение и помешать уничтожению лесных дворов, мастерских, бараков, а также опустошению всей плантации. Он был в состоянии выставить только четыреста негров против нападающих, да притом защитники его были недостаточно хорошо вооружены. Лучшим стрелкам розданы были несколько дюжин ружей, после того, как наиболее дальнобойные ружья оставлены были для Джемса Бюрбенка, друзей его, Перри и помощников управляющего. Все направились к входным воротам. Негры были расставлены с таким расчетом, чтобы оказать возможно большее сопротивление {446} штурму палисадника, защищаемого, кроме того, водами речки, омывающей нижнюю часть палисадника вокруг всей ограды.

Само собою разумеется, что среди всей этой суматохи Пигмалион очень суетился, бросался то в одну, то в другую сторону, казался чрезвычайно занятым, не принося никому и ничему ни малейшей пользы. Он очень похож был тогда на клоуна ярмарочных цирков, представляющих, что они все делают, тогда как мешают всем, к общему удовольствию публики. Считая себя назначенным для специальной защиты оставшихся в доме, Пиг и не помышлял присоединяться к числу наружных защитников. Никогда не чувствовал он большего переполнения всего существа своего преданностью Джемсу Бюрбенку, как в этот день.

Все приготовления были закончены в ожидании нападения. Вопрос был, с какой стороны произойдет последнее? Оборона могла быть легче организована в случае появления нападающих с северной стороны плантации. В случае нападения со стороны реки, оборона представлялась значительно труднее, так как Кемдлесс-Бей не был огражден с этой стороны. Высадка представляется всегда делом нелегким. Во всяком случае, понадобилось бы довольно значительное число лодок, чтобы успеть доставить за короткий промежуток времени достаточно сильный вооруженный отряд с одного берега реки на другой.

Вот о чем рассуждали Джемс Бюрбенк, Керроль и Стеннерд, поджидая возвращения лазутчиков, посланных на границу плантации.

Выяснение этого столь важного для осажденных вопроса должно было вскоре последовать.

В половине пятого дня лазутчики поспешно отступили с северной границы плантации и сообщили о нижеследующем.

С севера направлялся к Кемдлесс-Бею отряд вооруженных людей. Не было еще возможности определить, составлен ли был этот отряд из милиции графства, или же в него вошла исключительно чернь, привлеченная к участию в исполнении приговора Тек-сара над новыми освобожденными рабами, ожиданиями предстоящего грабежа плантации? Во всяком случае, численность отряда превышала тысячу человек и {447} нельзя было помышлять оказать им успешное сопротивление. Была одна надежда, что в случае прорыва первой оборонительной линии — ограды из палисадников, Кестль-Гауз будет в состоянии оказать более продолжительное и действенное сопротивление.

Было очевидно, что наступающая колонна предпочла, не подвергая себя опасности, неизбежной при высадке в маленькой пристани или на берегу реки вблизи Кемдлесс-Бея, переправиться через реку ниже Джексонвилля, употребив для сего около пятидесяти лодок, каждой из которых пришлось совершить три или четыре раза переезд от одного берега к другому.

Распоряжение Джемса Бюрбенка — отступить всему составу защитников плантации к ограде Кестль-Гауза, оказывалось вполне целесообразным, ибо не представлялось никакой возможности, с имеющимися в его распоряжении средствами, задержать натиск толпы на границах плантации, в пять раз превышающей численность защитников и лучше их вооруженной.

Кто же управлял действиями нападающих? Сомнительно было, чтобы лично Тексар принял на себя эту роль, ибо, вероятно, ввиду угрожающего ему приближения северян, он не дерзнул явно стать во главе шайки разбойников. Если, тем не менее, предположения эти были ошибочны, то, вероятно, он надеялся спастись в южной части штата, быть может даже и далее, в Евергладах, этой отдаленной местности южной Флориды, где представлялось очень затруднительным поймать его, после того, как ему удастся осуществить свое мщение — разорить плантацию, убить или захватить в свои руки все семейство Бюрбенк.

Возможность подобного исхода предстоящего столкновения, наиболее опасного из всех, должна была в особенности заботить Джемса Бюрбенка. Изыскивая средства к спасению в случае невозможности отстоять Кестль-Гауз, он и остановился на известном уже решении, поручив жену, дочь свою и Алису Стеннерд преданности Зермы, направить их всех в убежище скалы Кипарисов, где он и друзья могли впоследствии попытаться присоединиться к ним и выжидать восстановления спокойствия и безопасности честных граждан армией северян. {448}

Для осуществления этого решения была заготовлена лодка, скрытая в камышах на берегу Сент-Джона, вблизи выхода из туннеля, лодка, порученная двум неграм, благодаря которой возможно было установить сообщение Кестль-Гауза со скалой Кипарисов. Но до разлуки, если таковая окажется неизбежной, необходимо было защищаться, задержать нападающих в течение нескольких часов, хотя бы до наступления ночи. Тогда возможно благодаря наступающей темноте, лодке удастся незаметно подняться вверх по течению реки, не опасаясь преследования со стороны подозрительных лодок, шныряющих взад и вперед вблизи плантации.

ГЛАВА XI

Вечер второго марта

Джемс Бюрбенк, товарищи его и большинство негров были вполне готовы к борьбе, в ожидании нападения.

Распоряжения были отданы: отстаивать сначала доступ в огражденный парк, у самой ограды, а затем, в случае занятия парка, организовать защиту за стенами Кестль-Гауза, где надлежало всем искать убежища.

К пяти часам дня доносившийся до слуха осажденных шум и говор указал им, что нападающие уже недалеко. При отсутствии даже этих признаков приближения нападающих нетрудно было убедиться в том, что ими уже занята вся северная часть плантации. Густые клубы дыма, поднимающиеся во многих местах над закрывающими в этом направлении горизонт лесами, указывали путь наступления, а также, что лесопилки и бараки негров были разграблены и объяты пламенем.

Несчастные обитатели бараков не успели даже спасти скудное имущество, владеть которым они начали {449} лишь со времени столь недавно осуществившегося накануне освобождения от рабства.

Понятны были поэтому крики отчаяния и озлобления среди негров, которые неслись навстречу вою шайки грабителей, предавшей уничтожению все их имущество тотчас же по вторжении в Кемдлесс-Бей.

Рев толпы постепенно приближался к Кестль-Гаузу.

Горизонт на севере запылал заревом пожаров, как будто бы солнце закатилось в этом направлении; клубы горячего дыма доносились подчас до самого замка; слышен был сильный треск разваливающихся штабелей сухого лесного материала, сложенного на лесных дворах плантации. Вскоре раздался более сильный треск, указывающий на взрыв парового котла на одной из лесопилен. Разгром и опустошение плантации были ужасны.

Джемс Бюрбенк, Керроль и Стеннерд находились все это время у входных ворот в ограде. Они распоряжались там приемом и расставлением по местам последних отрядов постепенно отступающих негров. Нужно было ожидать с минуты на минуту появления нападающих. Более сильный огонь с их стороны должен был несомненно указать на близкое нахождение их от палисадника. Штурмовать последний не представляло для них затруднений, ибо не далее как на расстоянии пятидесяти ярдов от стояков были несколько деревьев, могущих служить прекрасным прикрытием для них, дозволяющим поддерживать огонь против осажденных, которые были не в состоянии распознавать стрелявших.

Посоветовавшись между собой, Джемс Бюрбенк и его друзья признали наиболее подходящим укрыть защитников плантации за палисадником.

Находясь там, вооруженные огнестрельным оружием негры были более или менее укрыты во время стрельбы у острых углов, образуемых отдельными стенами ограды в верхней ее части. Могла быть еще надежда успеть отбить штурмующие колонны при переходе последними речонки, воды которой протекали вокруг всей ограды.

Данное распоряжение приведено было в исполнение. Негры отступили вовнутрь ограды; когда Джемс Бюрбенк, наблюдавший за этим, хотел дать приказание {450} закрыть за последним из них входные ворота, он заметил какого-то человека, бежавшего со всех ног к нему, выражая этим явное намерение присоединиться к защитникам Кестль-Гауза.

Несколько пущенных ему вдогонку, из соседнего леса, пуль не попали в него.

Одним прыжком бросился он к входным воротам, очутился за оградой, доступ в которую был тотчас же за ним тщательно закрыт.

— Кто вы такой? — спросил его Джемс Бюрбенк.

— Один из служащих господина Гервея, поверенного вашего в Джексонвилле,— последовал ответ.

— Вы посланы господином Гервеем с каким-либо сообщением ко мне в Кестль-Гауз?

— Да, но, так как за сообщением по реке установлено строгое наблюдение, мне не представилось возможности воспользоваться Сент-Джоном.

— И вам удалось присоединиться к милиции, к нападающим, не возбуждая их подозрений?

— Да, за ними следует толпа сброда, в ожидании грабежа. Я присоединился к ней, и лишь только представилась возможность бегства, я привел это в исполнение, невзирая на открытый по мне вдогонку огонь.

— Хорошо, я очень благодарен вам, друг мой! У вас, наверно, записка Гервея ко мне?

— Как же, господин Бюрбенк. Вот она! Приняв записку, Джемс Бюрбенк познакомился с

ее содержанием. Гервей сообщал ему, что он может иметь полное доверие к предъявителю настоящей записки, Джону Брюсу, на преданность которого он вполне мог рассчитывать.

Выслушав его, Бюрбенк будет в состоянии лично судить, что следует предпринять для обеспечения безопасности своих товарищей.

В это время со стороны нападающих произведено было около дюжины выстрелов.

— Что желает передать мне Гервей через ваше посредство? — спросил Джемс Бюрбенк.

— Прежде всего,— отвечал Джон Брюс,— что вооруженная толпа, переправившаяся через реку для нападения на Кемдлесс-Бей, насчитывает в радах своих от одной тысячи четырехсот до одной тысячи пятисот человек. {451}

— Я считал ее не меньшею. Далее? Тексар предводительствует этой толпой?

— Господину Гервею не удалось узнать этого,— отвечал Джон Брюс— Но, несомненно одно, что Тек-сара нет в Джексонвилле уже целые сутки!

— Это должно означать, что мы можем ожидать какие-нибудь подвохи со стороны этого негодяя,— сказал Джемс Бюрбенк.

— Да, это верно,— отвечал Джон Брюс,— мнение это разделяется и господином Гервеем. Нет надобности Тексару присутствовать при исполнении распоряжения разогнать освобожденных негров.

— Разогнать...— воскликнул Джемс Бюрбенк,— разогнать их и прибегать для этой цели к поджогам зданий и грабежу!

— Поэтому-то господин Гервей и признает необходимым высказать вам свое мнение, что надлежало бы вам, пока еще не поздно, позаботиться о безопасности семейства, распорядившись безотлагательно отправить последнее из Кестль-Гауза.

— Кестль-Гауз в состоянии защищаться,— возразил Джемс Бюрбенк,— и мы покинем его лишь тогда, когда признаем все средства защиты исчерпанными. Не слышно ничего нового в Джексонвилле?

— После занятия ими Фернандины и бухты Святой Марии, нет известий о дальнейшем их наступлении.

— Сообщить вам, во-первых, что выселение освобожденных вами негров отсюда придумано Тексаром для отвода глаз; истинная же цель организованного им нападения — разгром ваших владений и желание захватить вас в свои руки!

— Не известно ли вам, руководит ли лично Тексар своими шайками? — вторично, настойчиво спросил Джемс Бюрбенк.

— Не знаю, господин Бюрбенк. Господин Гервей тщетно пытался узнать это. Мне лично со времени выступления этой толпы из Джексонвилля также не удалось, к сожалению, ничего узнать по этому предмету.

— Много ли милиционеров присоединилось к толпе? {452}

— Не более ста человек,— отвечал Джон Брюс.— Но сама толпа образовалась из наихудших подонков общества. Все они вооружены по распоряжению Тексара и можно опасаться крайних неистовств толпы. Опасения эти заставляют меня вновь повторить предупреждение господина Гервея как можно скорее покинуть Кестль-Гауз. На случай согласия вашего последовать его совету, он предоставляет в ваше распоряжение принадлежащий ему коттедж Гемптон-Род. Коттедж этот — на правом берегу реки, вверх по течению, приблизительно миль десять отсюда. Вы будете там в безопасности, по крайней мере, в течение нескольких дней.

— Я могу еще пока незаметно доставить туда ваше семейство и вас лично, но необходимо тотчас же покинуть Кестль-Гауз, пока пути к вашему спасению еще не отрезаны.

— Очень признателен господину Гервею и вам лично, друг мой,— сказал Джемс Бюрбенк,— но мы еще не находимся в таком отчаянном положении.

— Как вам будет угодно, господин Бюрбенк,— отвечал Брюс—Я остаюсь здесь, в вашем распоряжении, на случай, если вы признаете необходимым воспользоваться моими услугами.

Начавшееся вслед за тем наступление со стороны нападающих потребовало всего внимания Джемса Бюрбенка.

Укрываясь за деревьями, незаметные для обороняющихся, нападающие открыли внезапно сильный огонь.

Целая туча пуль разбивалась о палисадник, не причиняя ему, однако, большого вреда. К несчастью, располагая лишь сорока ружьями, Джемс Бюрбенк и товарищи его не были в состоянии отвечать на нападение в должной мере. Однако, некоторые пули из числа пущенных обороняющимися попали в цель, и несколько милиционеров шедших во главе толпы попадали на опушке леса.

Бой на расстоянии продолжался, приблизительно в течение получаса, и результаты его скорее были в пользу защитников Кемдлесс-Бея. Нападающие бросились затем штурмовать ограду.

Желая атаковать ограду одновременно в нескольких местах, прежде чем поджечь лесные дворы, они {453} захватили оттуда много досок и колод, и с помощью последних, переброшенных в двадцати разных местах речонки, шайке испанца удалось добраться до палисадника, понеся, однако, при этом немалые потери убитыми и ранеными. Добежав до палисадника, они пытались перелезть через него, карабкаясь вверх по столбам и подсаживая друг друга, но негры, ожесточенные донельзя против этих поджигателей, отбивали с большим мужеством их яростные атаки. Ясно было, однако, что защитники Кемдлесс-Бея, по малочисленности своей, не могли отражать во всех местах нападения неприятеля значительно превышающего их числом.

Тем не менее, не неся особых потерь, им удалось задержать нападение вплоть до наступления ночи. Джемс Бюрбенк и Вальтер Стеннерд, хотя и не щадившие себя, оставались невредимыми. Эдуард Кер-роль был, однако, ранен пулей навылет в плечо и вынужден был направиться в вестибюль жилого дома, где ему оказана была помощь госпожой Бюрбенк, Алисой и Зермой.

Ночная тьма должна была содействовать попыткам нападающих. Пятьдесят человек, из числа наиболее решительных, приблизились под покровом наступившей темноты к входным воротам и пытались разбить их с помощью топоров. Ворота не поддавались. Несомненно, что они успешно выдержали бы и дальнейшие попытки проникнуть через них в ограду, но вскоре для нападающих открылся другой доступ за ограду.

Внезапно загорелась часть служб, которые все вскоре запылали, будучи построены из сухого леса. Огонь перекинулся оттуда к палисаднику, у которого расположены были эти службы, и часть ограды сильно обгорела.

Джемс Бюрбенк бросился к этой, занявшейся огнем, части ограды — для защиты ее, если окажется невозможным потушить пожар.

Тогда, при свете пылающего огня, возможно было заметить выскочившего из дыма какого-то человека, бросившегося к речонке и перебежавшего через нее по доскам и колодам, кинутым на поверхность воды.

Это был один из нападающих, которому удалось {454} проникнуть в парк со стороны Сент-Джона, крадучись в береговых камышах.

Оставшись незамеченным, он добрался до одной из конюшен, где, рискуя погибнуть в пожаре, он поджог несколько снопов соломы, чтобы уничтожить таким образом часть ограды.

Пролом в ограде был сделан. Тщетно Джемс Бюрбенк и товарищи его пытались заградить образовавшийся проход. Масса нападающих бросилась напролом,— и вскоре парк занят был несколькими сотнями из них.

Противники сошлись лицом к лицу, и много пало борцов с обеих сторон. Подавленные численным превосходством нападающих, оттиснутые из парка, негры вынуждены были искать спасения в лесах, окружающих Кемдлесс-Бей, и Кестль-Гауз обложен был со всех сторон. Негры сопротивлялись самоотверженно, храбро, до полного истощения сил; дальнейшее сопротивление их, при подобных неравных условиях боя, привело бы неминуемо к печальному избиению их всех.

Джемс Бюрбенк, Вальтер Стеннерд, Перри, помощники управляющего, Джон Брюс, который сражался так же очень храбро, а также несколько негров должны были искать спасения за стенами Кестль-Гауза.

Было около восьми часов вечера; на западе была полная темнота. На севере небо было освещено заревом пожаров в разных местах владения.

Джемс Бюрбенк и Вальтер Стеннерд поспешно вошли в дом.

— Вам необходимо бежать,— сказал Джемс Бюрбенк,— и бежать, не теряя ни одной минуты. Опасно оставаться далее здесь — как в случае, если удастся разбойникам проникнуть сюда, так равно, если они будут ожидать нашей сдачи снаружи. Лодка ожидает! Время собираться! Жена, Алиса, умоляю вас последовать за Зермой, с Дей на скалу Кипарисов! Вы будете там в безопасности, и если нам придется тоже бежать, то мы отыщем вас и снова соединимся с вами.

— Пойдемте с нами, отец,— сказала мисс Алиса,— и вы также, господин Бюрбенк!

— Да, Джемс, да, иди с нами! — воскликнула госпожа Бюрбенк.

— Мне, мне покинуть Кестль-Гауз, отдать его {455} негодяям! Никогда и никогда, пока сопротивление еще возможно! Мы в состоянии еще долго сопротивляться им! Сознавая же, что вы в безопасности, мы будем чувствовать себя еще сильнее для борьбы с ними!

Раздавались снаружи еще более страшные крики и рев толпы. Атакуя Кестль-Гауз с главного фасада, со стороны реки, нападающие пытались выбить входную дверь.

— Вы проскользнете незаметно, благодаря, темной ночи! Спасайтесь! Оставаясь здесь, вы мешаете нам! Ради Бога, спасайтесь!

Зерма, ведя за руку маленькую Дей, пошла вперед.

С трудом оторвалась госпожа Бюрбенк из объятий своего мужа, Алиса — отца своего, и обе поспешно скрылись по лестнице в подвале, из которого вела дорога в туннель, проложенный до бухты Марино.

— А теперь, друзья мои,— обратился Джемс Бюрбенк к Перри, помощникам управляющего и некоторым неграм, не покинувшим его,— будем защищаться, пока мы живы!

Следуя за ним, все поднялись по главной внутренней лестнице на первый этаж и заняли места у окон. На сотни ружейных выстрелов, направленных против главного фасада Кестль-Гауза, они отвечали выдержанной меткой стрельбой, вырывающей при каждом залпе жертвы из густых рядов нападающих. Последним предстояло выломать главные входные ворота топором или огнем. Нельзя было ждать, что кто-нибудь вторично проделает удавшийся в первый раз прием, чтобы попасть в осаждаемую постройку. Что удалось сделать снаружи при деревянном палисаднике, не могло удаться при повторении подобной же попытки с каменными стенами.

Пользуясь совершенной темнотой ночи, принимая всевозможные меры, чтобы укрыться, двадцать смельчаков попытались приблизиться к подъезду и выломать дверь с помощью топоров и ломов. Дверь оказалась настолько крепкой, что выдержала эти попытки, причем несколько человек осаждающих попали под перекрестный огонь обороняющихся и были убиты. {456}

Между тем одно обстоятельство в значительной мере осложнило положение обороняющихся. Снаряды начали истощаться. Штурм продолжался уже в течение трех часов, и Джемс Бюрбенк, друзья его, управляющий и его помощники, а также вооруженные ружьями негры — израсходовали во время обороны почти весь запас снарядов, бывший в их распоряжении.

Но каким же образом обороняться, если была необходимость удерживать позицию в течение еще некоторого времени, при отсутствии снарядов? Неужели приходилось признавать дальнейшее удержание Кестль-Гауза невозможным и последний попадет в руки этих исступленных, которые обратят его в развалины?

Дверь начала поддаваться под ударами нападающих.

Если им удастся наконец выломать ее, не могло быть иного исхода, кроме как покинуть дом. Прекрасно сознавая это, Джемс Бюрбенк решил оставить Кестль-Гауз, лишь потеряв всякую надежду на спасение. Разве не могла появиться в последнюю минуту помощь извне? В настоящее время у них не было опасений за жизнь жены, дочери и Алисы Стеннерд. Настоящие же мужчины обязаны были, если не желали потерять личного уважения к самим себе, бороться до конца с этой шайкой убийц, поджигателей и громил.

— У нас снарядов на один час поддержания такого же огня! — провозгласил Джемс Бюрбенк.— Расстреляем их до последнего, но не отдадим нашего Кестль-Гауза!

Джемс Бюрбенк не успел окончить фразы этой, как послышался глухой гул.

— Пушечный выстрел! — воскликнул он. Послышался другой — с запада,— с противоположного берега реки.

— Второй выстрел! — сказал господин Стеннерд.

— Прислушаемся! — отвечал Джемс Бюрбенк. Порыв ветра явственнее донес до Кестль-Гауза раскат третьего выстрела.

— Не сигнал ли это, требующий возвращения нападающих снова на правый берег реки? — сказал Стеннерд.

— Возможно! — отвечал Джон Брюс.— Быть может, там произошла какая-нибудь тревога!

— А если эти три пушечные выстрела не были произведены в Джексонвилле? — сказал управляющий. {457}

— Тогда они, несомненно, произведены были с эскадры северян! — воскликнул Джемс Бюрбенк.— Неужели удалось этой эскадре пробиться в устье Сент-Джона и подняться вверх по его течению?

Предположение, что коммодору Дюпонту удалось овладеть, по крайней мере, нижним течением реки, казалось, на первый взгляд, вполне вероятным.

В действительности же дело представлялось в ином виде. Три пушечных выстрела последовали с джексонвилльских батарей. И это было так, ибо за ними не последовало других. Не произошло никакого столкновения между эскадрой северян и вооруженными силами южан, ни на реке Сент-Джон, ни на равнинах графства Дюваль.

Вскоре не могло уже быть сомнения в том, что это был сигнал к отступлению, данный начальникам милиции, ибо Перри, бросившийся к одной из бойниц, закричал:

Джемс Бюрбенк и товарищи его направились тогда к центральному окну, которое было раскрыто ими.

Удары топоров в двери не раздавались более. Прекратилась перестрелка.

Не видно было более ни одного из нападающих. Если крики и рев их доносились еще до слуха обороняющихся, то заметно было, тем не менее, что они удалялись.

Итак, не исключено, что какое-то неожиданное происшествие принудило власти в Джексонвилле вызвать обратно всю шайку на противоположный берег Сент-Джона.

Вероятно, было, условлено, что три пушечных выстрела последуют в случае, если передвижения эскадры будут угрожать позициям южан. Этими соображениями могло лишь быть обусловлено отступление нападающих, почти непосредственно перед последним решительным их натиском. Они отступали теперь по опустошенным полям плантации, освещенным еще заревом пожара, и, час спустя, переправлялись на другой берег реки в том самом месте, где ожидали их транспортные лодки, приблизительно на две мили ниже Кемдлесс-Бея.

Крики толпы вскоре совершенно затихли. Наступила совершенная тишина после оглушительного треска {458} и шума, только что царивших вокруг. Вся плантация погрузилась как бы в мертвенный покой.

Было половина десятого вечера. Джемс Бюрбенк и его товарищи спустились на нижний этаж, в вестибюль. Там лежал на диване Эдуард Керроль, легко раненный, но обессиленный потерей крови.

Ему передали обо всем совершившемся вслед за сигналом, последовавшим из Джексонвилля. Кестль-Гауз, по крайней мере в настоящее время, мог более не опасаться повторения насилий со стороны шайки Тексара.

— Все это справедливо,— сказал Джемс Бюрбенк,— тем не менее победа одержана насилием и произволом. Негодяй этот пожелал разогнать отпущенных на свободу негров — последние рассеяны во все стороны! Он пожелал опустошить плантацию из чувства личной мести ко мне — и на плантации остались, действительно, одни лишь развалины.

— Джемс,— сказал Вальтер Стеннерд,— с нами могли произойти еще более тяжелые несчастья. Никто из нас не погиб, защищая Кестль-Гауз. Жена, дочь ваша, моя дочь могли попасть во власть этих негодяев, а они в безопасности.

— Вы правы, Стеннерд, и да будет благословенно имя Господне! Все совершенное по приказанию Тексара не останется безнаказанным, и я сумею отомстить за пролитую кровь!

— Теперь приходится сожалеть, что госпожа Бюрбенк, Алиса, Дей и Зерма покинули Кестль-Гауз! Конечно, положение наше было в то время весьма тяжелое! Во всяком случае, я предпочел бы видеть их теперь здесь, с нами!

— Я отправлюсь к ним еще до наступления утра,— отвечал Джемс Бюрбенк.— Они, конечно, в смертельной тревоге, и необходимо поскорее успокоить их. Я думаю, следует ли им возвратиться в Кемдлесс-Бей или же предпочтительнее оставаться в убежище на скале Кипарисов в течение еще нескольких дней!

— Совершенно верно,— отвечал господин Стеннерд,— не следует торопиться. Быть может, не все еще вполне покончено, а пока Джексонвилль будет находиться во власти Тексара, нам все время придется опасаться с его стороны всяких насилий. {459}

— Вот поэтому-то я и намерен поступать осторожно,— отвечал Джемс Бюрбенк.— Прошу вас, Перри, распорядиться, чтобы лодка была приготовлена для меня на рассвете. Достаточно будет одного гребца, чтобы подняться вверх по реке.

Болезненный крик, отчаянный призыв на помощь внезапно прервали речь Джемса Бюрбенка.

Крик этот раздался из той части парка, лужайки которого лежали у самого дома. Вскоре послышались слова:

— Это голос моей дочери! — вскричал Стеннерд.

— Снова какое-то несчастье! — отвечал Бюрбенк. Открыв дверь, все устремились наружу.

В нескольких шагах от двери стояла мисс Алиса около госпожи Бюрбенк, распростертой на земле. Не было ни Дей, ни Зермы около них.

Услышав его голос, госпожа Бюрбенк приподнялась с земли. Она была не в состоянии промолвить ни одного слова. Она показала рукой на реку.

Сказав эти слова, она опустилась на землю около госпожи Бюрбенк.

ГЛАВА XII

Шесть последующих дней

Вступив в туннель, ведущий к маленькой бухте Марино, на берегу Сент-Джона, госпожа Бюрбенк и Алиса шли позади Зермы, которая вела за руку маленькую Дей и освещала путь тусклым светом фонаря. Дойдя до выхода из туннеля, Зерма, желая предварительно убедиться — находится ли еще на условленном месте заранее приготовленная лодка с двумя неграми {460} — обратилась к госпоже Бюрбенк с просьбой несколько приостановиться и выждать ее возвращения. Открыв выходную дверь из туннеля, она направилась к реке.

Не прошло и одной минуты с момента ухода Зер-мы, как госпожа Бюрбенк и мисс Алиса, поджидавшие возвращения Зермы, заметили отсутствие Дей.

— Дей! Дей! — громко позвала госпожа Бюрбенк, забывая всю опасность обнаружить себя в туннеле.

Ребенок не отозвался на этот призыв. Никогда не расставаясь с Зермой, Дей последовала за ней незаметно для матери после выхода из туннеля. Вслед за этим послышались стоны. Предчувствуя новые несчастья, не задаваясь вопросом — насколько они способны грозить лично им обеим, госпожа Бюрбенк и Алиса устремились из туннеля, бросились к берегу реки и, добежав туда, увидели быстро удалявшуюся от берега лодку.

— Тексар! Тексар! — вскрикнула, в свою очередь, мисс Алиса, указывая рукой на испанца, освещенного заревом пожара и стоящего на корме лодки, быстро скрывшейся с их глаз.

После всего этого, кругом воцарилась полная тишина.

Зарезанные два негра лежали на земле без признаков жизни.

Совершенно обезумевшая госпожа Бюрбенк вместе с Алисой, тщетно пытавшейся удержать ее, бросилась к берегу, призывая к себе ребенка. На отчаянные ее крики не было никакого ответа. Лодка совершенно скрылась из глаз, либо окутанная ночной мглой, либо пересекая реку поперек течения, чтобы пристать в каком-либо месте на противоположном берегу.

Тщетны оказались все поиски двух женщин в течение целого часа. Совершенно обессиленная, госпожа Бюрбенк упала на берег у реки. Призвав к себе всю свою энергию, с нечеловеческими почти усилиями, удалось мисс Алисе приподнять несчастную мать, поддерживать, почти нести ее. Из Кестль-Гауза доносились по-прежнему ружейные залпы и рев исступленной толпы нападающих. Необходимо было тем не менее возвратиться туда, в этот сплошной ад! Следовало {461} попытаться вернуться обратно в дом по только что пройденному по туннелю пути и, добравшись до входной двери, заставить осажденных обратить на себя внимание и раскрыть ее. Но возможно ли было надеяться на успешное выполнение этого плана?

Девушка увлекла за собою госпожу Бюрбенк, совершенно потерявшую способность сознательных поступков. Пришлось двадцать раз останавливаться, следуя по берегу, из опасения попасть в руки головорезов, опустошающих плантацию. Не лучше ли было бы выждать наступления утра? Но как на берегу предоставить госпоже Бюрбенк столь необходимые ей уход и помощь? Невозможность оказать помощь и опасаясь за состояние госпожи Бюрбенк, вынудила мисс Алису во что бы то ни стало вернуться обратно в Кестль-Гауз.

Но так как следование вдоль извилистого берега значительно удлиняло путь, который предстояло пройти, то она предпочла направиться по лугам, освещенным заревом пылающих бараков. Решение это было приведено ею в исполнение, и таким путем она добралась до дома, у порога которого госпожа Бюрбенк и упала без чувств, а около нее, обессилев, упала мисс Алиса, будучи не в состоянии держаться более на ногах.

К этому времени милиция и толпа, громившие плантацию, прекратили свои подвиги и были уже далеко от ограды владений Джемса Бюрбенка. Не доносилось более криков толпы ни внутри владений, ни в окрестностях. Мисс Алиса решила, что, завладев Кестль-Гаузом, нападающие покинули его, не оставив в нем ни одного из защитников. Эти предположения окончательно привели ее в совершенное отчаяние и отняли у нее последний остаток сил: как подкошенная упала она, испустив стон, как бы последний призыв помощи. Его услышали Джемс Бюрбенк и его друзья, которые и кинулись к месту, где находились обе женщины. Теперь они поставлены были в известность обо всем совершившемся в бухте Марино.

Отступление разбойников, возможность не опасаться попасть в их руки не могли удовлетворить и успокоить их! Произошло страшное несчастье! Маленькая Дей оказалась во власти Тексара!

Вот о чем поведала мисс Алиса голосом, {462} прерываемым рыданиями. Вот что пришлось выслушать госпоже Бюрбенк, очнувшейся от обморока, с лицом омоченным горькими слезами. Вот что пришлось узнать Джемсу Бюрбенку, Стеннерду, Керролю, Перри и их сотоварищам. Несчастный ребенок был похищен и увлечен — неизвестно куда — непримиримым врагом своего отца! Не могло быть более тяжкого несчастья, и неужели в будущем Провидение готовило еще более тяжелые испытания этому семейству?

Последний удар этот привел всех в состояние тяжкого уныния. Госпожа Бюрбенк была перенесена в свою комнату и мисс Алиса остались дежуррить у ее постели.

Оставшись внизу, Джемс Бюрбенк и его друзья держали между собой совет, что надлежало предпринять, чтобы отыскать Дей и вырвать ее и Зерму из рук Тексара. Несомненно, что преданная Зерма будет пытаться защищать ребенка до последней капли своей крови! Но, находясь во власти негодяя, пылавшего злобой и ненавистью к ней, не предстояло ли ей искупить своей жизнью данные ею в суде показания, обвинившие Тексара в совершении им тех преступлений, в которых он обвинялся?

Угнетаемый всеми этими опасениями, Джемс Бюрбенк упрекал себя лично в том, что он настоял на удаление своей жены из Кестль-Гауза, что привело к таким ужасным последствиям. Но неужели присутствие Тексара в бухте Марино было делом случая? Очевидно, нет! Существование туннеля стало какими-то путями известным Тексару. Несомненно, что, придя к заключению о необходимости для защитников Кестль-Гауза воспользоваться этим последним путем для своего спасения, когда все средства обороны будут исчерпаны, направив всю толпу для прорыва ограды и занятия парка, с целью принудить Джемса Бюрбенка и защищающих плантацию искать последнего убежища в Кестль-Гаузе,— когда намеченный план был осуществлен,— он сам лично, с несколькими подручными, направился к бухте Марино. Негры, охранявшие лодку, были по его распоряжению убиты, и крики этих несчастных не могли быть своевременно услышаны защитниками Кестль-Гауза, при трескотне ружейной пальбы и реве толпы. Таким образом испанцу удалось подстеречь выход Зермы, а затем и маленькой {463} Дей из туннеля. Предполагая, что госпожа Бюрбенк, ее муж и их друзья не покидали Кестль-Гауз, он решил ограничиться этой добычей и, захватив ребенка и Зерму, увлек их обеих в какое-нибудь, лишь ему одному известное убежище, обнаружить которое не представлялось возможным. Негодяй не мог придумать более тяжкого удара для всего семейства Бюрбенк! Вырвав сердце у несчастных отца и матери, он не был бы в состоянии причинить им больших страданий, чем те, которые уже были причинены им!

Невыносимо тяжелую ночь провели в Кемдлесс-Бее все, пережившие только что описанные ужасы. Все еще опасались возможности вторичного возвращения нападающих, со свежими силами и лучше вооруженных, дабы принудить к сдаче последних защитников Кестль-Гауза. К счастью, опасения эти не оправдались. Наступил рассвет, а Джемс Бюрбенк и его товарищи не были подвергнуты новому нападению.

Однако необходимо было выяснить причины и обстоятельства, обусловивших подачу услышанного накануне сигнала,— трех пушечных выстрелов,— после которого последовало неожиданное отступление нападающих, когда последним оставалось сделать еще, одно усилие, чтобы сломить сопротивление защиты. Для достижения этого могло понадобиться не более одного часа времени, по прошествии которого последний оплот защищающихся,— Кестль-Гауз,— оказался бы в их власти. Возможно ли было предполагать, что сигнал, требующий немедленного возвращения нападающих, вызван был какими-либо передвижениями северян в устье Сент-Джона? Не завладел ли Джек-сонвиллем коммодор Дюпонт? Осуществление этого предположения, конечно, более всего способно было бы обеспечить спокойствие Джемса Бюрбенка и его товарищей. Они могли бы тогда совершенно безопасно приступить к самым деятельным розыскам Дей и Зермы, направив все свои усилия к разоблачению и обвинению непосредственно Тексара, как лица, возбудившего и организовавшего вооруженное нападение на Кемдлесс-Бей и учинившего двойное похищение, Зермы. и Дей, в том случае, если испанец и его единомышленники не успели спастись бегством от возмездия. {464}

Несомненно было, что испанец лишен был бы возможности в данном случае освободиться от лежащего на нем обвинения, путем представления суду алиби, наподобие тому способу защиты, к которому он так удачно прибег в начале настоящего повествования, перед судьей Святого Августина.

Допуская даже невозможность точно установить — предводительствовал ли Тексар шайкой разбойников, грабивших Кемдлесс-Бей, как это и было передано посланным Гервея Джемсу Бюрбенку,— тем не менее последний крик Зермы не мог оставлять ни в ком сомнения в личном его участии в похищении. Кроме того, мисс Алиса узнала его в удалявшейся от берега лодке.

Не было сомнений в том, что союзное правосудие изыщет средства вынудить этого негодяя указать то место, куда увлечены были его жертвы, и должным образом покарать его за все учиненные им злодеяния, отрицать совершение которых ему не представится никакой возможности.

К вящему несчастью всех, так тяжело пострадавших, обстоятельства еще не складывались в пользу предположения Джемса Бюрбенк о нахождении эскадры северян в водах Сент-Джона. Ни одно судно этой эскадры к 3 марта не покидало еще бухты Святой Марии. Последнее было точно установлено из последовавшего в тот же день сообщения одного из помощников управляющего, после наведенных им лично на противоположном берегу реки справок. Мимо маяка Святого Павла не проходило ни одного судна.

Действия северян ограничивались пока занятием Фернандины и форта Клинч. Ясно было, что коммодор Дюпонт решил продвигаться вперед, вглубь Флориды с принятием всех мер предосторожности. Что же касается Джексонвилля, то последний пребывал по-прежнему во власти партии, восставшей против порядка.

Испанец вновь появился в городе, после погрома Кемдлесс-Бея, и готовил средства к обороне города на случай, если канонерки Стивенса попытаются пройти речной бар. Вероятно, какая-нибудь ложная тревога была причиной внезапного отступления шайки грабителей накануне. Во всяком случае, чувства {465} злобы и мщения, которые он питал, были в полной мере удовлетворены: плантация была опустошена, лесные склады сожжены, негры должны были искать убежища в лесах, потеряв все свое имущество в сгоревших бараках, и, наконец, маленькая Дей была похищена у ее отца и матери, и не было даже возможности напасть на следы совершенного похищения.

В последнем пришлось весьма быстро убедиться после исследования, произведенного утром Джемсом Бюрбенком и Стеннердом на правом берегу реки.

Тщетны были поиски каких-либо следов направления, взятого лодкой, как во всех береговых бухточках, так равно и на самом фарватере. Результаты эти нельзя было, конечно, признавать полными и окончательными и необходимо было произвести подобное же исследование на левом берегу реки.

Но можно ли было приступить к подобному исследованию в настоящее время? Не лучше ли выждать того времени, когда Тексар и его единомышленники будут лишены возможности продолжать далее свою преступную деятельность — наступлением северян? Была также опасность оставлять одних, без помощи, госпожу Бюрбенк в настоящем ее состоянии, мисс Алису, которая не могла покинуть ее, и Эдуарда Кер-роля, вынужденного пробыть несколько дней в постели, тогда как в любой момент можно ожидать возобновления нападения?

Всего же прискорбнее являлось то обстоятельство, что Джемс Бюрбенк лишен был даже возможности подумать о предъявлении властям жалобы на все действия Тексара как в отношении опустошения плантации, так и похищения Зермы и ребенка.

Власть была в руках того лица, который совершил все преступления, и ему лишь одному могла быть подана жалоба. Приходилось выжидать водворения надлежащего правосудия в Джексонвилле.

— Джемс,— сказал Стеннерд,— ребенок ваш подвергается страшным опасностям, но при ней Зерма, на преданность которой вы вполне можете рассчитывать.

— Пока она будет жива. Это вполне справедливо! — сказал Джемс Бюрбенк.— А если Зерма будет убита? {466}

— Послушайте, дорогой Джемс,— отвечал Стен-нерд.— Обдумывая положение вещей, нельзя не признать, что Тексару нет расчета доводить свое преступление до такой крайности. Пока еще он не покидал Джексонвилль, и я уверен, что, пока он будет пребывать там, жертвам его не придется опасаться какого-либо насилия с его стороны. Разве ребенок ваш не может в руках его в известное время послужить защитой для него от возмездия, которого он должен опасаться,— не только с вашей стороны, но также и со стороны союзных судебных властей,— за низвержение законных властей Джексонвилля и опустошение плантации, принадлежащей северянину? Несомненно, что опасения эти должны существовать у него. А потому в его интересах щадить свои жертвы, и предпочтительнее выждать овладения страной Дюпонтом и Шерманом, чтобы выступать против него!

— Но когда еще наступит все это? — воскликнул Джемс Бюрбенк.

— Сегодня, быть может, завтра! Но я повторяю: Дей — залог безопасности самого Тексара. Ведь главной побудительной причиной совершенного им похищения служило то, что этим будет одновременно нанесена вам тяжелая рана в сердце, и последнее вполне удалось негодяю!

Таковы были рассуждения Стеннерда, и нельзя было не признавать их имеющими серьезные основания. Удалось ли ему убедить Джемса Бюрбенка? Конечно, нет. Внес ли он в душу его хотя бы некоторую долю надежды? К сожалению, тоже нет.

Да невозможно было и ожидать подобных результатов. Но Джемс Бюрбенк ясно усвоил себе, что он обязан был воздержаться высказывать в предстоящих разговорах со своей женой сомнения, проявленные им в беседе со Стеннердом.

Убеждение это принудило его, по возвращении на плантацию, настойчиво приводить те же доводы госпоже Бюрбенк, которые он лично не мог признавать достаточно для себя убедительными, однако необходимо было вселить надежду в сердце несчастной матери.

Перри и помощник его обходили между тем Кемдлесс-Бей. Зрелище представлялось раздирающее {467} сердце. Казалось, что оно произвело даже большое впечатление на сопровождавшего их Пигмалиона. „Свободный человек” этот не признал для себя удобным последовать за свободными неграми, рассеянными Тексаром. Свобода водвориться в лесах на жительство, страдать там от холода и голода,— была для него невыносимой. В силу этих соображений, он предпочел оставаться в Кестль-Гаузе, хотя бы ему пришлось для этого, по примеру Зермы, уничтожить дарственную грамоту.

— Видишь ли, Пиг! — не переставая повторял ему Перри.— Плантация опустошена, мастерские уничтожены. Вот какой ценой пришлось купить нам свободу, предоставленную людям, с подобным тебе цветом кожи!

— Во всем этом я не повинен, господин Перри,— отвечал Пигмалион.

— Нет, наоборот, ты ответствен за все это! Если бы ты лично и подобные тебе воздержались от рукоплесканий всем этим говорунам, которые обрушивались на невольничество в своих речах, если бы вы открыто высказывались против мыслей и желаний, проводимых северянами в этом вопросе, если бы вы все выразили готовность дать отпор войскам северян с оружием в руках,— никогда не пришла господину Бюрбенку в голову мысль дать вам свободу, и все беды, ныне обрушившиеся на Кемдлесс-Бей, были бы устранены!

— Но что же я могу теперь сделать, чем могу я помочь, господин Перри? — продолжал приведенный в отчаяние Пиг.

— Я сейчас поясню тебе, Пиг, что обязан был бы ты сделать, если только живет в тебе хотя слабое сознание долга! Ты свободен, не правда ли?

— Следовательно, ты волен располагать собою по собственному усмотрению?

— В таком случае, на твоем месте, Пиг, я бы не колебался ни одной минуты. Направившись на ближайшую плантацию, я лично предложил бы себя в качестве предмета, приобретаемого за деньги; полученную засим сумму денег я бы предоставил прежнему моему господину, в возмещение убытков, причиненных {468} ему последовавшим с моей стороны согласием на освобождение от рабства!

Трудно сказать — было ли все сказанное управляющим вполне серьезно, ибо этому почтенному человеку было свойственно высказывать совершенно неосновательные суждения, лишь только он начинал высказываться на излюбленную тему. Выслушав, однако, эту речь, бедный Пигмалион почувствовал себя смущенным, поколебленным, оглушенным и не в состоянии был отвечать на нее хотя бы единым словом.

Невозможно было, однако, отрицать, что великодушный поступок Джемса Бюрбенка несомненно повлек за собою несчастье и разорение плантации. Имущественные потери достигали крупной суммы денег. После предварительного грабежа имущества бараков, они были совершенно уничтожены и не оставалось почти следов прежнего их существования. Вместо лесопилок и мастерских, виднелись лишь кучи пепла и догорающих остатков, из которых вырывались клубы сероватого дыма. Там, где прежде расположены были лесные дворы, служившие для склада заготовительного лесного материалы, заводы, в которых помещались машины для очистки хлопка, гидравлические прессы, для помещения его в кипы, а также все аппараты и приборы для сахароварения и обработки сахарного тростника,— виднелись лишь почерневшие от дыма стены прежних зданий, грозившие обрушиться; там же, где прежде возвышались каменные трубы и печи,— лежали кучи обгорелого кирпича. Поля, на которых производились культуры кофейного растения и риса, огороды, скотные дворы были совершенно опустошены; благоустроенное и богатое имущество приведено было в состояние, подобное тому, как после опустошения его, в течение многих часов, большим стадом диких зверей! При подобном зрелище Перри не мог удержать охватившего его негодования, выразившегося угрозами в адрес грабителей.

Пигмалион далеко не чувствовал себя спокойным при грозных взглядах управляющего, непосредственно направляемых на него, а потому он предпочел, в конце концов, покинуть его и возвратиться в Кестль-Гауз, дабы, по его выражению, „быть в более {469} удобной для себя обстановке и поразмыслить о преподанном ему совете предложить себя лично на продажу”. Но, должно быть, одного дня недостаточно было для всестороннего обдумывания столь сложного вопроса, ибо наступил вечер, а им все-таки не было принято никакого окончательного решения по существу дела, захватившего всецело его внимание. Между тем в течение того же дня несколько негров, скрываясь от посторонних взоров, вернулись в Кемдлесс-Бей. Можно вообразить отчаяние их, когда они лично убедились в том, что не осталось ни одного барака на плантации. Тотчас же последовало распоряжение Джемса Бюрбенка, по возможности, обеспечить их всем необходимым. Часть возвратившихся негров размещена была внутри огражденного пространства, в тех служебных помещениях, которые оказались пощаженными огнем. Прежде всего предать земле негров, которые погибли, защищая Кестль-Гауз, а также тех из числа нападавших, которые остались на месте — раненые были унесены их товарищами; преданы были земле также те два негра, которые были застигнуты Тексаром и его сподвижниками в бухте Марино и там же убиты.

Покончив с этими неотложными делами, Джемсу Бюрбенку не представлялось, однако, возможности приступить безотлагательно к приведению владений своих в возможный, при данных обстоятельствах, порядок. Необходимо было выжидать исхода борьбы между югом и севером в штате Флорида. Более тяжелые заботы преследовали его днем и ночью.

Все имеющиеся в его распоряжении средства были употреблены им для поиска следов похищенной дочери. Кроме этого, состояние здоровья госпожи Бюрбенк внушало серьезные опасения. Невзирая на тщательный и постоянный уход за нею мисс Алисы, не покидавшей ее ни на одну минуту,— необходимо было срочно пригласить к ней врача.

Врач, пользующийся совершенным доверием всего семейства Бюрбенк, имелся в Джексонвилле. Он не затруднился прибыть в Кемдлесс-Бей тотчас же по получении приглашения. Он указал на некоторые средства, но могли ли последние благотворно подействовать на больную, пока маленькую Дей не удастся снова вернуть ее матери? А потому, оставляя для {470} охраны дома Эдуарда Керроля, лишенного возможности покидать свою постель в течение еще нескольких дней, Джемс Бюрбенк и Вальтер Стеннерд ежедневно направлялись для исследования обоих берегов Сент-Джона.

Они побывали на всех островах Сент-Джона; они наводили справки в самых незначительных деревеньках; они сулили выдать вознаграждение в виде крупной суммы денег каждому, кто наведет их на след разыскиваемого ими местопребывания Дей и Зермы. Все их усилия не увенчались успехом. И действительно, каким образом могли посторонние люди сообщить им, что испанец устроил себе убежище в глубине Черной бухты? Об этом никому не было известно. Возможно также, что для большего затруднения поиска своих жертв, Тексар, несомненно, увлек их в местность, лежащую по верхнему течению реки. Если предположение это было справедливо, разве тогда в распоряжении Тексара не было всех средств к тому, чтобы, избрав любое место,— в обширных лесах центральной Флориды, в громадных болотах южной части штата, в области недоступных Еверглад,— укрыть в нем свои жертвы, будучи в полной уверенности, что никто не сможет их обнаружить?

Благодаря сообщениям врача, ежедневно посещавшего их в Кемдлесс-Бее, Джемсу Бюрбенку представилась возможность быть в курсе всего происходившего в Джексонвилле и в северной части графства Дюваль.

Сильную тревогу, однако, вызывали действия северян, которые воздерживались пока от каких-либо дальнейших военных действий в пределах Флориды! Не являлась ли приостановка их на границе штата и нежелание перейти эту границу выполнением специальных инструкций, последовавших из Вашингтона?

Несомненно, что выполнение подобного решения весьма пагубно отразилось бы на судьбе северян — поселенцев юга, а в особенности на судьбе Джемса Бюрбенка, действия которого за последнее время бесповоротно осудили его в глазах южан. Как бы то ни было, но эскадра коммодора Дюпонта продолжала стоять на якоре на рейде Святой Марии, и если шайки Тексара были отозваны вечером 2 марта тремя {471} пушечными выстрелами, то обстоятельство это вызвано было исключительно ложной тревогой среди властей Джексонвилля, и лишь благодаря ей Кестль-Гауз уцелел от окончательного грабежа и разгрома.

Представлялось также весьма маловероятным, чтобы испанец, хотя и вынужден был признать задуманное и руководимое им предприятие не вполне удавшимся,— ибо Бюрбенк не находился в его власти,— мог решиться на возобновление преступной своей попытки. Вероятнее всего, что он считал пока достаточным содеянное им — нападение на Кестль-Гауз и похищение Дей и Зермы.

Некоторые почтенные граждане проявили достаточную смелость выразить свое неодобрение по поводу нападения на Кемдлесс-Бей, а равно и чувство своего отвращения по отношению к вождю мятежников Джексонвилля, хотя убеждения и мнения их не могли оказывать ни малейшего влияния на образ действия Тексара.

Более чем когда-либо преобладало в графстве Дюваль первенствующее влияние испанца и неистовой шайки его. Проходимцы, входящие в ее состав, не подчиняющиеся нравственным законам и требованиям совести, не проявляли ни малейшего стеснения в деле возможно большего использования выгод своего положения.

Ежедневно происходили различные празднества, нередко превращавшиеся в оргии. Шум веселья доходил до плантации, и на небе отражался свет от праздничной иллюминации города, который возможно было принять за зарево какого-нибудь нового пожара. Умеренные и благоразумные люди, вынужденные молчать, должны были выносить гнет и насилие со стороны этой шайки, заполучившей поддержку народных масс графства.

В конце концов, нельзя было не признать, что временная приостановка наступления союзной армии оказывала весьма существенную поддержку самозванно явившимся новым властям. Последние не замедлили воспользоваться ею, чтобы распространять слухи о полученном будто бы армией северян приказании не переступать границы штата и отступить в штаты Георгия и Каролина, ибо полуостров Флорида, в качестве бывшей испанской колонии, не мог быть занят {472} войсками, сражающимися за освобождение негров, и территория этого штата не могла служить ареной предстоящей борьбы. Под влиянием этих слухов, никем и ничем не опровергаемых, образовалось во многих графствах штата течение, более благоприятное, чем враждебное тем идеям, представителями которых объявили себя поборники насилия.

Последнее проявилось в особенности в северной части Флориды, граничащей со штатом Георгия, где многие владельцы плантаций, в особенности северяне, подверглись тяжким насилиям со стороны армии южан; невольники, принадлежащие им, были рассеяны, лесопильни и лесные дворы сожжены и, наконец, все устройства разгромлены, наподобие того, как это совершено было чернью Джексонвилля в Кемдлесс-Бее.

Тем не менее, однако, представлялось маловероятным, по крайней мере в ближайшем будущем, чтобы на плантацию произведено было новое нападение и Кестль-Гаузу мог угрожать новый разгром.

Надежды эти не могли тем не менее повлиять на страстное желание Джемса Бюрбенка как можно скорее увидеть армию северян на территории штата.

Невозможно было при настоящем положении вещей предпринять что-либо решительное непосредственно против Тексара, а также привлечь его к суду за совершение преступных действий, отрицать которых он не мог, равно как и вынудить его открыть место заточения им Дей и Зермы.

Легко представить себе те тяжелые нравственные потрясения, которые выпали на долю Джемса Бюрбенка и членов его семьи вследствие столь продолжительных отсрочек. Они решительно отказывались верить, что северяне могли приостановить наступательное движение на неопределенное время.

В последнем письме Жильберт высказался вполне определенно, что ближайшим объектом экспедиции коммодора Дюпонта и Шермана было занятие Флориды. Неужели союзное правительство передало по отправлении этого письма иные, изменяющие первоначальные планы, распоряжения начальствующим лицам, находящимся в бухте Едисто, где временно пребывала вся эскадра в ожидании дальнейших военных действий? {473}

Неужели приостановка наступления союзной армии к югу вызвана была успешными действиями южан в штатах Виргинии или Каролине? Несомненно, что все совершившееся и совершающееся создавало очаг постоянного, непрерывного беспокойства для семьи, пережившей столь тяжелые испытания с самого начала войны и ожидавшей их еще впоследствии.

В подобном настроении пришлось провести первые пять суток, последовавших за разгромом Кемдлесс-Бея. Не было получено никаких вестей о предпринятых действиях со стороны северян. Ничего не было известно о судьбе Дей и Зермы, невзирая на все усилия Джемса Бюрбенка отыскать следы, решительно не прошло ни одного дня, которым он не воспользовался бы для совершения каких либо попыток в указанном направлении!

Наступило 9 марта. Эдуард Керроль совершенно поправился, и состояние его здоровья позволяло ему принимать дальнейшее, более деятельное участие во всех действиях его друзей. Госпожа Бюрбенк продолжала чувствовать себя совершенно обессиленной, и казалось, что постоянные потоки слез, проливаемых ею, вскоре унесут ее в лучший мир. В бреду отчаяния она жалостно призывала к себе свою дочь и поминутно срывалась с места в ее поисках. Припадки эти заканчивались глубокими обмороками, грозившими роковым исходом. Много раз мисс Алиса опасалась, что несчастная мать испустит последний вздох на ее руках.

В Джексонвилль проникла лишь одна весть с театра войны, утром 9 марта. К сожалению, весть эта по существу своему могли лишь возбудить новые надежды и ликования среди приверженцев идеи отделения.

Передавали, что предводителю южан, генералу Ван-Дорну удалось сперва оттеснить, 6 марта, в битве при Бентонвейлле, в Арканзасе, отряд Куртиса, а затем и принудить северян отступить. В действительности же произошло небольшое дело с малочисленным отрядом северян, прикрывавшим главные их силы, и удачный для южан исход этого дела, спустя несколько дней, был совершенно лишен какого бы то ни было значения, ввиду одержанной северянами победы у Пи-Рейдж.

Этого оказалось, однако, достаточно, чтобы усилить {474} в значительной мере наглость среди южан. Они шумно и торжественно праздновали в Джексонвилле удачный для себя исход незначительного по последствиям столкновения, придавая последнему значение решительного поражения, понесенного будто бы армией северян.

Организованы были снова различные празднества с последующими неизбежными оргиями, и доходившие до Кемдлесс-Бея ликования толпы снова болезненно отзывались среди обитателей плантации. Факты эти переданы были Джемсу Бюрбенку, к шести часам вечера после возвращения его с исследования, произведенного на левом берегу реки.

Какой-то обыватель графства Пютнем предполагал, что он напал на след совершенного похищения, на одном из островков на реке Сент-Джон, расположенном несколько миль выше Черной бухты.

Человеку этому послышался в течение последней ночи как бы отчаянный призыв оттуда на помощь, и он поспешил передать об этом факте Джемсу Бюрбенку. Кроме того, в этом же месте реки замечен был индеец Скамбо, поверенный Тексара, в своем челноке. Последнее известие не могло вызывать никаких сомнений, ибо оно подтверждено было одним из пассажиров „Шеннона”, возвращавшимся в тот же день из Святого Августина и высадившимся на пристани Кемдлесс-Бей.

Достаточно было этих указаний, чтобы Джемс Бюрбенк решил тотчас же приступить к действиям.

Эдуард Керроль и он, в сопровождении двух негров, кинулись в лодку и поднялись вверх по реке. Быстро подплыв к указанному им островку, они подвергли его самому тщательному осмотру, посетили несколько хижин рыбаков, которые показались им, однако, уже с некоторого времени необитаемыми. Равным образом им не удалось установить ни малейших следов человеческого жилья в почти непроходимой лесной чаще внутри острова.

На берегу не было заметно, что какая-либо лодка недавно была здесь. Нигде не было видно на острове присутствия Скамбо, и если он и бродил около острова, то, однако, не высадился на нем.

Таким образом, предпринятое исследование, как и многие предыдущие, оказалось безрезультатным. {475} Пришлось возвратиться обратно на плантацию, с сознанием, что и на этот раз им не удалось напасть на верный след.

Собравшись вечером того же дня в общей приемной, Джемс Бюрбенк, Вальтер Стеннерд и Эдуард Керроль рассуждали между собой о постигшей их вновь неудаче. Оставив, скорее задремавшую, чем заснувшую, госпожу Бюрбенк в своей комнате, мисс Алиса присоединились к ним в девять часов вечера, и ей сообщено было, что последняя попытка их не увенчалась успехом.

Наступавшая ночь предвещала быть темной. Луна, в первой своей четверти, скрылась уже с горизонта.

Полная тишина царила над Кестль-Гаузом, плантацией и рекой. Небольшое число оставшихся на плантации негров находились уже в жилых помещениях и готовились ко сну. Изредка лишь общая тишина нарушалась доносившимися из Джексонвилля криками толпы и треском разрывающихся бураков, свидетельствующих о шумном праздновании там одержанного южанами успеха.

Каждый раз, когда звуки этого веселья доносились до собравшихся в общей приемной в Кестль-Гаузс, сердца последних болезненно сжимались, как бы от новых тяжких ударов, наносимых семье Бюрбенк.

— Необходимо было бы, однако, определенно выяснить положение дела — насколько северяне изменили составленные ими предположения о занятии Флориды,— сказал Эдуард Керроль, обращаясь к своим друзьям.

— Да, это совершенно необходимо! — отвечал на это господин Стеннерд.— Мы не можем дольше пребывать в подобной неизвестности.

— Вполне присоединяюсь к высказанному мнению,— сказал Джемс Бюрбенк,— завтра же отправлюсь в Фернандину и соберу там необходимые справки.

Непосредственно за этими словами послышался легкий стук в дверь главного подъезда Кестль-Гауза со стороны аллеи, ведущей к берегу реки Сент-Джон.

Мисс Алиса невольно вскрикнула и бросилась к двери. Тщетно пытался Джемс Бюрбенк удержать девушку. Так как ответ на стук несколько замедлился, то последний был вновь повторен и послышался более отчетливо.

ГЛАВА XIII

В течение нескольких часов

Джемс Бюрбенк направился к входу. Он никого не ожидал. Быть может, это прибыл Джон Брюс с какими-нибудь важными известиями из Джексонвилля по поручению поверенного Гервея?

В третий раз послышался стук в дверь, более нетерпеливый, чем предыдущие.

Она не ошиблась. Жильберт в Кемдлесс-Бее! Жильберт среди близких его сердцу людей, мечтающий провести с ними несколько часов, несомненно, не знающий о несчастьях, обрушившихся на них!

В мгновение ока молодой лейтенант очутился в объятиях отца, тогда как спутник его поспешил тщательно закрыть за собой входную дверь, внимательно перед этим оглядевшись вокруг.

Спутник Жильберта был Марс, муж Зермы, преданный вестовой молодого лейтенанта.

Поцеловав отца, Жильберт повернулся в сторону мисс Алисы, взял ее руку и пожал ее в порыве нежного чувства.

— Матушка моя! — вскрикнул он.— Где моя матушка? Правда ли, что она умирает?

— Значит, тебе все известно, сын мой? — отвечал Джемс Бюрбенк.

— Мне все известно: погром плантации, произведенный джексонвилльскими разбойниками, нападение на Кестль-Гауз, и то, что матушку мою, быть может, я не застану уже в живых!

Присутствие молодого человека в местности, в которой он лично подвергался таким большим опасностям, объяснялось следующими происшествиями.

Несколько канонерок эскадры коммодора Дюпон-та снялись накануне с места своей стоянки в устье GeHT-Джона.

Поднявшись вверх по течению реки, они вынуждены были остановиться у бара, не доходя четырех миль до Джексонвилля. Несколько часов спустя после остановки канонерок, на одну из них, порученную {477} капитану Стивенсу, на которой Жильберт находился в качестве второго лейтенанта, прибыл какой-то неизвестный человек, назвавшийся одним из сторожей маяка Святого Павла. Последний оповестил их обо всем происшедшем за последнее время в Джексон-вилле, о последовавшем погроме Кемдлесс-Бея, изгнании негров с плантации и о тревожном состоянии здоровья госпожи Бюрбенк.

Легко представить себе, что должен был испытать Жильберт, узнав, что произошло в Кемдлесс-Бее. Получив столь трагические известия, его неудержимо повлекло желание увидеть мать. Добившись разрешения командира Стивенса, он покинул флотилию в небольшой шлюпке, называемой гиг, в сопровождении преданного ему Марса; им удалось незаметно, пользуясь ночной темнотой, проскользнуть и пристать к берегу на расстоянии полумили от Кемдлесс-Бея, ниже по течению, дабы не приставать у маленькой пристани, за которой могло быть учреждено наблюдение.

Но он не знал и не мог знать, что в действительности он попал в западню, расставленную ему Тек-саром. Испанцу во что бы то ни стало необходимо было иметь в руках затребованные судебными властями доказательства справедливости возведенного на Джемса Бюрбенка обвинения — в поддержке сношений с неприятелем. Для достижения намеченной цели — увлечь молодого лейтенанта навестить родителей своих в Кемдлесс-Бее, им было поручено одному из сторожей маяка Святого Павла, лично ему преданного, сообщить Жильберту о последних происшествиях, разыгравшихся в Кестль-Гаузе, а главным образом о состоянии здоровья его матери.

В то время, когда Жильберт поднимался вверх по реке, за ним непрестанно следили. Не подозревая этого, совершенно случайно ему удалось, однако, уйти от наблюдения клевретов испанца в то время, когда они плыли в камышовой чаще, окаймляющей нагорный берег Сент-Джона. Хотя этим шпионам не удалось установить время и место причала его к берегу выше Кемдлесс-Бея, тем не менее они не теряли надежды захватить его при обратном возвращении, ибо вся эта часть берега находилась под их наблюдением. {478}

— Матушка моя... матушка моя! — вновь воскликнул Жильберт.— Где же она?

— Я здесь, сын мой! — ответила госпожа Бюрбенк.

На площадке лестницы, спускающейся в приемную, появилась госпожа Бюрбенк, медленно и с трудом, придерживаясь за поручни, переступающая по ступенькам. Войдя в приемную, она упала в изнеможении на диван, к которому бросился Жильберт, прильнувший к ней и осыпая ее поцелуями.

Находясь в полузабытьи, больная услышала, однако, стук во входную дверь. Распознав тотчас же голос своего сына, она обрела в себе достаточно сил встать с постели и спуститься вниз к Жильберту, разделить с ним и со всеми остальными близкими ей людьми тяжелую душевную свою скорбь.

— Мама! Мама! — говорил он.— Как счастлив я, что вижу тебя! Тяжко страдаешь ты? Но ты жива! Мы исцелим твое горе! Несомненно! Тяжелые дни на исходе. Мы скоро снова будем вместе. Мы возвратим тебе здоровье твое. Но опасаться за меня нечего, мама! Никто не узнает, что Марс и я побывали здесь!

Говоря эти слова, Жильберт, чувствовавший, что силы покидают госпожу Бюрбенк, пытался вернуть их своими ласками.

Однако Марс скоро начал сознавать, что Жильберту и ему не было еще известно в полном объеме обрушившееся на них несчастье. Джемс Бюрбенк, Керроль и Стеннерд стояли перед ними молчаливые, с поникшими головами.

Мисс Алиса с трудом удерживала слезы. Действительно, среди присутствующих не было маленькой Дей, а также и Зермы, которая должна была сердцем почувствовать, что муж ее в Кемдлесс-Бее, в доме, и ожидает ее.

Озираясь вокруг, с сердцем, переполненным тревогой, обратился он к Бюрбенку с вопросом:

— Что же такое произошло, господин? Одновременно приподнялся с колен Жильберт.

— А где же Дей? — воскликнул он.— Разве Дей уже спит? Где моя сестричка?

— А где же жена моя? — спросил Марс. Достаточно было нескольких минут, чтобы познакомить молодого офицера и Марса со всем {479} происшедшим. Подымаясь по берегу Сент-Джона, с того места, где они пристали со своей лодкой, они не могли не заметить в сумерках опустошений, произведенных на плантации.

Тем не менее они полагали, что все происшедшее ограничивалось имущественными потерями, вызванными освобождением негров. В настоящее же время им стало все известно. Один из них потерял сестру, другой — жену. Оба же находились в совершенном неведении, куда увлек Тексар свои жертвы и в каком месте держал он их в заточении вот уже семь дней.

Жильберт вновь склонился к госпоже Бюрбенк. Слезы его смешались с ее слезами. С искаженным возмущением и злобой лицом, прерывисто дыша, Марс, бессильный удерживать свое волнение, быстрыми шагами ходил по комнате. Обуревающие его чувства вылились наконец наружу.

— Я убью Тексара! — крикнул он.— Я отправлюсь в Джексонвилль... завтра... в течение этой же ночи... сейчас же!

— Да, да, пойдем, пойдем, Марс! — последовал ответ Жильберта.

— Если бы я признавал необходимым привести в исполнение высказанное тобою решение, несомненно, я не стал бы ожидать твоего возвращения к нам, сын мой! Давно бы уже этот негодяй заплатил своей жизнью за все зло, причиненное нам. Необходимо, однако, прежде всего получить от него те указания, которые он один в состоянии нам дать! Указывая тебе на это, Жильберт, и предлагаю тебе и Марсу повременить, осознав отчетливо невозможность иного образа действий.

— Я подчиняюсь твоей воле, отец мой! — отвечал молодой человек.— Ограничу пока свои действия: перерою всю местность, предприму самые тщательные поиски...

— Неужели ты полагаешь, что я до сего времени бездействовал? — воскликнул господин Бюрбенк.— Не было еще ни одного дня, которым бы мы не воспользовались для исследования берегов реки и островков, словом, всех мест, способных служить убежищем для Тексара! Тем не менее все поиски наши {480} оказались безуспешными, мы не нашли ничего, что могло бы направить нас на след похищенных сестры твоей, Жильберт, и жены твоей, Марс! Керроль и Стеннерд вместе со мной исчерпали все имеющиеся в нашем распоряжении средства! Все усилия и старания наши не привели, однако, ни к чему!

— Отчего бы не обратиться к властям Джексон-вилля с жалобой? — спросил молодой офицер.— Не лучше ли преследовать Тексара в качестве зачинщика погрома Кемдлесс-Бея и похитителя?

— Потому,— отвечал Джемс Бюрбенк,— что это оказалось бы бесполезным! В настоящее время Тексар хозяин положения: все честное и порядочное дрожит от страха перед негодяями, преданными ему; на его же стороне — чернь и милиция графства!

— Я убью Тексара! — продолжал повторять про себя Марс, как бы порабощенный одной, властно засевшей в его мозгу мыслью.

— Ты убьешь его, когда наступит к тому время! — отвечал ему на это Джемс Бюрбенк.— В настоящее же время ты бы этим усложнил лишь положение дела.

— А когда же наступит время для исполнения этого решения? — спросил Жильберт.

— Когда северяне окажутся распорядителями судьбы Флориды и овладеют Джексонвиллем!

— А если к тому времени окажется слишком поздно?

— Сын мой! Сын мой! Умоляю тебя, не предполагай этого! — воскликнула госпожа Бюрбенк.

— Не говорите этого, Жильберт,— в свою очередь повторила мисс Алиса.

— Послушай меня, Жильберт,— сказал он.— Так же, как ты и Марс, вначале мы решили безотлагательно лично покончить с Тексаром в том случае, если бы он не пожелал указать нам, что сталось с его жертвами. Но мы вынуждены были обуздать гнев наш и подчиниться требованиям благоразумия, в интересах твоей сестры, Жильберт, и твоей жены, Марс. Не может быть никакого сомнения в том, что Дей и Зерма, находясь во власти Тексара, служат для него заложниками, ибо, несомненно, негодяй этот должен опасаться со временем тяжелого возмездия за низвержение {481} законного правительства в Джексонвилле, возбуждение вооруженной черни к погрому Кемдлесс-Бея, имущества, принадлежащего северянину! Если бы не жила во мне такая твердая уверенность в справедливости всех высказанных положений, разве я мог бы говорить с тобою так убежденно, как говорю? Разве могло бы у меня оказаться достаточно силы воли, чтобы выжидать?

— А я разве могла бы еще существовать до сего времени! — продолжала госпожа Бюрбенк.

Несчастная женщина вполне поняла, что, отправляясь в Джексонвилль, сын ее отдавал себя во власть Тексара. И кто был бы в состоянии в подобном случае спасти офицера армии северян, попавшего во власть южан в то время, когда союзные войска угрожали Флориде?

Молодой офицер, однако, невзирая на последовавшие увещания отца, видимо, потерял всякую власть над собою. Он продолжал настаивать на своем решении. И так как Марс не переставал повторять: „Я убью Тексара!” — он сказал ему:

Слова эти произнесла госпожа Бюрбенк, которая, собрав последний остаток сил, приподнялась и направилась к порогу двери. Силы изменили ей, и не будучи в состоянии держаться на ногах, она склонилась на пол.

— Матушка моя! Матушка моя! — воскликнул молодой человек.

— Вы должны остаться, Жильберт! — произнесла мисс Алиса.

Пришлось перенести на руках госпожу Бюрбенк в ее комнату, и девушка осталась при ней. Совершив это, Джемс Бюрбенк вернулся обратно к Эдуарду Кер-ролю и Стеннерду в приемную. Жильберт сидел на диване, подперев голову и был погружен в глубокие размышления. Марс, держась в стороне, молчал.

— Полагаю, что ты уже успел овладеть собою, Жильберт! Изложи же мысли свои! В зависимости от них, последуют и решения наши! До сего времени мы живем надеждой на предстоящее в скором времени занятие графства северянами! Но, быть может, они уже оставили решение занять Флориду? {482}

— Нет, отец мой, они не изменили этого решения.

— Одна часть эскадры направляется к Святому Августину, дабы установить блокаду берега.

— Но разве коммодор не имеет намерения завладеть рекой Сент-Джон? — оживленным тоном спросил Эдуард Керроль.

— Мы уже овладели нижним плесом Сент-Дожна,— отвечал молодой лейтенант.— А канонерки наши уже стоят там на якоре под начальством коменданта Стивенса.

— Они уже появились на реке, и тем не менее не было сделано еще никаких попыток завладеть Джек-сонвиллем! — воскликнул Стеннерд.

— Да, это справедливо, но было необходимо остановиться у речного бара, на четыре мили ниже порта.

— Таким образом, канонерки остановлены и притом остановлены непреодолимым препятствием? — сказал Джемс Бюрбенк.

— Совершенно справедливо, отец мой,— отвечал Жильберт,— остановлены они мелководьем. Приходится выжидать достаточно высокого прилива воды, чтобы пройти бар, да и в последнем случае это представит немало затруднений. Марсу превосходно известен проход в фарватер, и на него возложена обязанность провести эскадру в качестве лоцмана.

— Выжидать! И опять выжидать! Да сколько же, наконец, дней придется еще выжидать? — вскричал Джемс Бюрбенк.

— Не более трех суток и не менее одних суток, если ветер с моря погонит воду в фарватер!

Трое суток или двадцать четыре часа безразлично должны были показаться бесконечно продолжительными для обитателей Кестль-Гауза. А если в течение этого промежутка времени южане придут к сознанию невозможности для них защищать город и покинут его, как это уже происходило в Фернандине, форте Клинч и во многих других пунктах Георгии и северной Флориды, разве в этом случае Тексар не будет искать спасения в бегстве с ними? И где, в каком месте тогда отыскивать его?

Тем не менее не представлялось никакой возможности напасть на него в настоящее время, когда слово его было законом в Джексонвилле, и в то время, когда {483} вся чернь всецело поддерживала его, всегда готовая ко всяким насилиям. Невозможно было и помышлять о противном.

Стеннерд обратился затем к Жильберту за разъяснениями по поводу слухов о некоторых неудачах в военных действиях союзных войск на севере, а также, к какому следовало прийти заключению в случае поражения их, понесенного при Бентонвейлле.

— Благодаря успеху, одержанному при Пи-Ридж,— отвечал на это молодой лейтенант,— отряду Куртиса удалось вновь овладеть той позицией, которую они вынуждены были очистить незадолго до этого. Положение северян ныне превосходное, успех операций их вполне обеспечен, но, когда наступит это, предвидеть весьма затруднительно. Со времени овладения ими главными пунктами Флориды, им открывается возможность воспрепятствовать подвозу с моря военной контрабанды, доставляемой через береговые проливы, и тогда, несомненно, южане почувствуют недостаток в оружии и огнестрельных припасах. Таким образом, недалеко уже то время, когда вновь наступит успокоение в этом крае, под защитой эскадры нашей! Все это не замедлит совершиться, достаточно для этого нескольких дней!

Мысль о том, что сестра его подвергается таким большим опасностям, снова так властно овладела сознанием Жильберта, что Бюрбенк вынужден был направить его внимание вновь в сторону, возвратив разговор к прежнему предмету, то есть взаимному положению обеих воюющих сторон. Не был ли Жильберт в состоянии познакомить его с такими действиями и происшествиями, слухи о которых не могли достигнуть пока еще Джексонвилля или, по крайней мере, Кемдлесс-Бея.

В действительности, за последнее время произошло многое, представляющее большое значение для северян, обитателей Флориды.

Как уже было сказано, почти весь штат Теннесси попал вновь во власть северян после победы, одержанной Донельсоном. Подготавливая комбинированный внезапный удар своих армий и флота, последйие поставили себе целью завладеть всем плесом реки Миссисипи. Спустившись вниз по реке до острова {484} десятого, северянам предстояло там иметь столкновение с дивизией генерала Борегарда, которому поручена была оборона реки.

Высадившись в Коммерсе, на правом берегу Миссисипи, бригады генерала Попа оттеснили 24 февраля корпус Томсона. Однако ему пришлось, дойдя до острова десятого и деревни Ныо-Мадрид, приостановить дальнейшее наступление, вследствие целой системы укреплений весьма сильного профиля, воздвигнутых заблаговременно Борегардом. Хотя все укрепленные позиции на реке, начиная от водопадов Донельсона и Наевилля, выше Мемфиса, можно было считать потерянными для южан, тем не менее, они имели еще возможность оборонять те укрепленные позиции, которые были расположены ниже Мемфиса.

Предполагалось, что именно в этой местности произойдет бой и, быть может, с вполне решительным исходом.

В ожидании же предстоящего столкновения на рейде Гемптон-Род, в устье реки Сент-Джон, произошло достопамятное морское сражение. В сражении этом впервые проявили свои боевые качества непосредственно перед этим появившиеся броненосцы, употребление которых вполне видоизменило морскую тактику и вызвало коренные преобразования всех военных флотов в Старом и Новом Свете.

К 5 марта приготовлены были к отплытию „Монитор”, броненосец, построенный шведским инженером Эриксоном, и „Виргиния”, судно, переделанное из прежнего „Мерримана”: первое — в Нью-Йорке, второе— в Норфольке.

К тому же времени дивизия судов северян, под флагом капитана Марстона, стояща на якоре у Гемптон-Род, около Ньюпорт-Ньюс. В состав дивизии этой входили суда „Конгресс”„ „Святой Лаврентий”, „Кум-берланд” и два паровых фрегата.

Утром 2 марта внезапно появилась на рейде „Виргиния”, под командой капитана южан Бюкеннена. Сопровождаемая еще некоторыми судами второстепенного значения, „Виргиния” непосредственно направилась сперва к „Конгрессу”, а затем к „Кумбер-ланду”. Пробив последний своим тараном, „Виргинии” удается потопить его вместе с командой, {485} численностью в сто двадцать человек. Совершив это, „Виргиния” возвращается затем к „Конгрессу”, севшему на мель, бомбардирует его, после чего судно это погибает от пожара. Наступившая вскоре ночная тьма помешала „Виргинии” уничтожить и остальные три судна эскадры северян. Трудно даже представить себе, какое сильное впечатление произвела всюду эта победа небольшого броненосца над несколькими высокобортными судами Союза.

Весть о победе распространилась с совершенно невероятной скоростью и вызвала глубокое уныние среди приверженцев севера, воочию доказав возможность какой-нибудь „Виргинии” неожиданно появиться в устье реки Гудзон, и пустить там ко дну суда, стоящие на рейде Нью-Йорка. В свою очередь, победа эта вызвала порыв необычайного восторга среди южан, предсказывающих скорое, неминуемое снятие блокады и восстановление торгового мореплавания по всем направлениям.

Успех этих морских операций и послужил предлогом к шумному празднованию одержанной южанами победы накануне этого дня в Джексонвилле. Южане могли считать себя в настоящее время защищенными от нападения военных судов северян. Представлялось весьма вероятным даже, что вследствие победы, одержанной в Гемптон-Род, эскадра коммодора Дюпонта будет безотлагательно отозвана к Потоману или к Чизапину. Флориде не угрожала более неприятельская высадка.

Несомненно, вопрос о невольничестве, поддерживаемый самой буйной частью народонаселения юга, разрешится в желаемом для рабовладельцев направлении. Последнее, несомненно, должно было закрепить за Тексаром и его единомышленниками такое общественное положение, занимая которое они в состоянии были бы совершать безнаказанно много насилия и зла! Южане, однако, поторопились торжествовать над противником. Восполняя вести, уже распространившиеся в северной Флориде, Жильберт передал последние слухи, ходившие в то время, когда им была покинута канонерка Стивенса.

Второй день морского боя в Гемптон-Роде в действительности имел совершенно иной исход, чем в первый день. Утром 9 марта, в то время когда {486} „Виргиния” готовилась атаковать „Миннесоту” — один из фрегатов союзной эскадры, совершенно неожиданно перед „Виргинией” предстал неприятель, своеобразного вида машина, отделившаяся от бортов фрегата — „ящик с сыром, поставленный на плоту”, по определению южан. Этот „ящик с сыром” был „Монитор”, под командой лейтенанта Чардена, назначенный в эти воды для уничтожения батарей в Потомаке, но который, услышав пушечные выстрелы в Гемптон-Роде, воспользовавшись ночным временем, прибыл к месту боя.

На расстоянии десяти метров друг от друга вступили между собой в артиллерийский бой эти оба страшные морские чудовища: бомбардировка продолжалась в течение четырех часов, затем последовало приближение обоих противников вплотную и попытка, не вполне удачная, пойти на абордаж. Вследствие полученных, наконец, повреждений в ватерлинии и опасений пойти ко дну, „Виргиния” оказалась вынужденной искать спасения в бегстве, в направлении Норфолка. „Монитор”, которому суждено было девятью месяцами позднее быть пущенным ко дну, одержал решительную победу над своим противником. Исключительно благодаря ему союзное правительство снова установило свое господство на водах в Гемптон-Роде.

— Неверно, отец мой,— сказал Жильберт, заканчивая свое повествование,— что последовало распоряжение о возвращении эскадры нашей на север. Шесть канонерок Стивенса продолжают стоять на якоре у бара реки Сент-Джон. Повторяю вновь, что мы завладеем Джексонвиллем не позднее трех дней!

— Ты сам, Жильберт, должен прийти к заключению необходимости дальнейшего выжидания и твоего возвращения на судно! Не опасаешься ли ты, однако, что за тобою следили, в то время как ты шел в Кемдлесс-Бей?

— Нет, я не опасаюсь этого, отец мой,— отвечал молодой человек,— полагаю, что Марсу и мне удалось пройти совершенно незамеченными.

— А кто этот человек, прибывший сообщить тебе обо всем совершившемся на плантации — пожаре, разгроме и болезни твоей матери?

— Он назвался одним из изгнанных сторожей маяка {487} Павла, намеревающимся предупредить коменданта Стивенса об опасностях, угрожающих северянам в этой части Флориды.

— Ему не было заранее известно о твоем нахождении на канонерке?

— Нет, он этого не знал и даже проявил по этому случаю большое удивление,— отвечал молодой лейтенант.— Но к чему задаешь ты мне все эти вопросы, отец?

— Потому что опасаюсь всегда какой-либо западни со стороны Тексара. Он не только подозревает, но даже вполне убежден в том, что ты состоишь на службе в союзном флоте. Ему могло стать известно о твоем подчинении Стивенсу. Не желал ли он завлечь тебя сюда.

— Не опасайтесь ничего, отец мой. Нам удалось добраться до Кемдлесс-Бея, будучи никем не замеченными, и таким же путем удастся нам спуститься вниз по реке, дабы вернуться на канонерку... никуда более! Я обещаю вам, отец мой. К рассвету Марс и я вернемся обратно на нашу канонерку.

— Когда спадет прилив, то есть приблизительно около половины третьего ночи.

— Кто знает,— сказал Керроль.— Быть может, канонерки Стивенса простоят у бара Сент-Джона и менее трех суток?

— Вполне возможно! Достаточно, чтобы ветер с моря немного посвежел, и он нагонит необходимое количество воды для прохода нашего через бар,— отвечал на это молодой лейтенант.— Если для осуществления этого необходимо, чтобы подул штормовой ветер, пусть будет так! Скорее бы лишь расправиться с этими негодяями! И тогда...

— И тогда я убью Тексара,— повторил снова Марс.

Часы показывали в то время несколько более полуночи. Жильберту и Марсу предстояло оставить Кестль-Гауз не ранее двух часов ночи, ибо необходимо было воспользоваться отливом для возвращения к флотилии коменданта Стивенса. Предвиделась совершенно темная ночь, благодаря которой имелось много шансов пройти незамеченными, невзирая на большое число сторожевых лодок, размещенных по фарватеру реки {488} Сент-Джон для наблюдения ее течения ниже Кемд-лесс-Бея.

Молодой офицер направился по окончании беседы в комнату матери. Он застал там мисс Алису у изголовья постели госпожи Бюрбенк, которая, окончательно разбитая приложенными ею усилиями, находилась в состоянии тяжелого забытья, выражающегося рыданиями, подымавшимися из ее груди.

Не решаясь вывести несчастную мать из тяжелого состояния, в котором она пребывала, более похожего на забытье, чем на сон, он опустился на стул у кровати, уловив знак Алисы не нарушать молчания. Сидя у изножья кровати, оба они молчаливо охраняли покой бедной женщины, не испившей, быть может, еще до дна всю чашу уготованных ей тяжелой судьбой страданий!

Да, впрочем, нужно ли им прибегать к словам для выражения чувств, наполнявших их сердца? Конечно, нет! Они оба переживали одни и те же страдания, понимали без слов друг друга, „и сердце сердцу весть подавало”.

Наступило, наконец, время покинуть Кестль-Гауз. Жильберт протянул руку мисс Алисе, оба они наклонились к госпоже Бюрбенк, полузакрытые глаза которой не могли увидеть их. Тогда Жильберт приложился губами ко лбу матери, и девушка последовала затем его примеру. По лицу госпожи Бюрбенк прошла как бы болезненная судорога; остались, однако, незамеченными ею как уход сына, так и последовавшей за ним мисс Алисы, пожелавшей сказать ему последнее „прости”.

Жильберт и она застали Джемса Бюрбенка и его друзей в приемной, из которой они не удалялись. Одновременно с их приходом совпало возвращение в приемную и Марса, отлучившегося на время для исследования ближайших окрестностей Кестль-Гауза.

— Да, Жильберт,— отвечал Джемс Бюрбенк.— Отправляйся! Ближайшее место свидания нашего — Джексонвилль. Да! В Джексонвилле, и никак не позднее завтрашнего дня, если прилив поможет вам пройти бар. Что же касается Тексара... Он нужен нам живой! Не забудь этого, Жильберт.

Молодой человек обнял отца и пожал руки дяди Керроля и Стеннерда.

Следуя по правому берегу реки, вдоль границы плантации, в течение получаса шли они оба быстро, не встречая никого на своем пути. Дойдя до места, где они остановили гиг, скрытый под кучей камыша, они направились на нем к главному течению, которое должно было подхватить их и быстро донести до бара на реке Сент-Джон.

Эта часть плеса реки представлялась в то время совершенно пустынной. На противоположном берегу реки не было видно огней, а свет от фонарей в Джексонвилле не рассеивался далеко кругом, так как этому препятствовал крутой заворот Кемдлесской бухты в северном направлении. Видно было лишь на небе отражение освещенного города.

Невзирая на совершенную темноту ночи, нетрудно было на гиге держать курс по направлению к бару. С поверхности реки не поднималось никаких испарений, и если бы какая-нибудь лодка южан, поджидая их возвращения, пожелала проследить и преследовать их, то намерение это могло бы быть приведено в исполнение без малейшего затруднения. Жильберт и спутник его не опасались, однако, последнего.

Оба хранили полное молчание. Охотнее предпочли бы они оба направить лодку в Джексонвилль, отыскать и встретиться там с Тексаром, чем плыть вниз по течению реки. Если бы представлялась возможность осуществить горячее их желание, встретившись лицом к лицу с Тексаром, то они после этого поднялись бы вверх по течению Сент-Джона, подробно исследовали все леса, береговые бухты и, быть может, там, где потерпел неудачу Бюрбенк, им удалось бы обрести счастье найти место заточения дорогих сердцу их существ. Разум подсказывал, однако, необходимость выжидать более благоприятного, для сведения окончательных счетов с испанцем, времени, неминуемо долженствующего наступить, как только северянам удастся занять Флориду. Независимо от всех приведенных соображений долг службы властно требовал от них возвращения к рассвету на флотилию коменданта Стивенса. Проход через бар мог открыться ранее, чем ожидали, и существенно важным представлялось {490} бы тогда нахождение на своих боевых постах как молодого лейтенанта, так и Марса: последнему предстояло повести канонерки по фарватеру, глубина которого известна была ему при всяком положении морского прилива.

Заняв место на корме гига, Марс усиленно работал единственным веслом. Сидевший напротив его Жильберт внимательно наблюдал за всем происходившим вверх по течению реки, чтобы заблаговременного предупредить о всяких препятствиях или опасностях на пути, будь то встречная лодка, или несущийся вниз по течению древесный пень. Удаляясь наискось от правого берега, дабы попасть на середину фарватера, лодка попадала в главную струю течения и могла тогда плыть без всякого постороннего усилия; пока же достаточно было поворота весла вправо или влево, сделанного Марсом, чтобы держать курс лодки в избранном направлении.

Несомненно, предпочтительнее было бы не удаляться от спасительной охраны темного бордюра деревьев и гигантского роста камышей, окаймляющих правый берег реки Сент-Джон.

Укрываясь под сенью густой листвы, представлялось менее риска быть замеченными. К сожалению, этому препятствовало крутое колено берега реки, несколько ниже плантации, направляющее течение к противоположному берегу и образовавшее сильный водоворот, выбраться из которого представило бы много затруднений для гига и в значительной степени замедлило бы его ход. Соображения эти, а также отсутствие чего-либо подозрительного вниз по течению заставили Марса приложить все усилия к скорейшему использованию живой силы реки по течению ее к устью.

От маленькой пристани Кемдлесс-Бей до места стоянки флотилии, ниже бара, считали от четырех до пяти миль, которые с помощью небольшого паруса и здоровых рук Марса можно было пройти легко в двухчасовой промежуток времени. При таком расчете они должны были вернуться обратно раньше, чем первые лучи восходящего солнца осветят поверхность воды реки Сент-Джон.

По прошествии четверти часа со времени отплытия от берега, Жильберт и Марс уже попали в фарватер. {491}

Им пришлось тогда убедиться, что если скорость движения их была весьма значительной, то вместе с тем и течение несло их к Джексонвиллю. Быть может, поддаваясь непреодолимому влиянию, совершенно бессознательно для себя, Марс несколько влиял на направление их лодки. Тем не менее необходимо было тщательно избегать приближения к этому проклятому месту, подступы к которому, несомненно, были более тщательно охраняемы, чем середина реки Сент-Джон.

— Держи прямо, Марс, прямо! — крикнул молодой офицер, удовольствовавшим этим словесным предупреждением.

Гигу пришлось держаться по течению, на расстоянии лишь одной четверти мили от левого берега.

Порт в Джексонвилле не только не был погружен в темноту и безмолвную тишину, но, наоборот, заметно было на набережной и на реке множество передвигающихся огней. Некоторые из них даже быстро передвигались с места на место, как бы указывая на организацию деятельного наблюдения на довольно большом пространстве реки.

Доносившиеся одновременно песни и крики указывали, что разгул продолжал нарушать покой в городе.

Неужели Тексар и единомышленники его продолжали верить в поражение северян в Виргинии и возможность отплытия их флотилии? Или же они желали вполне использовать последние дни пребывания у власти, дабы невозбранно предаться всевозможным неистовствам среди опьяненной джином толпы?

Как бы то ни было, так как гиг продолжал держаться течения, то Жильберт имел основания рассчитывать на скорое освобождение от самых больших опасностей, как только им удастся миновать Джек-сонвилль, но вдруг жестом руки им дан был Марсу приказ остановиться. На расстоянии менее одной мили ниже порта им была усмотрена длинная линия темных пятен, подобная целой серии подводных камней, переброшенных от одного берега к другому.

Эта была линия судов, расставленных в этом месте для преграждения доступа в Сент-Джон. Несомненно, суда эти не могли преградить путь канонеркам, если {492} последним удалось бы пройти бар, и им пришлось бы тогда отступить, но они в состоянии были оказать успешное сопротивление всякой попытке союзных лодок подняться вверх по реке. С этой целью они и поставлены были как бы в качестве плотины поперек реки с наступлением ночи.

Все лодки были совершенно неподвижны,— либо на якорях, либо пребывали в этом положении с помощью весел. Хотя ничего нельзя было рассмотреть, тем не менее возможно было предполагать присутствие на лодках достаточно большого числа вооруженных людей, одинаково пригодных для нападения и защиты.

Жильберт не мог предвидеть, поднимаясь по реке и направляясь в Кемдлесс-Бей, что река будет преграждена цепью лодок; эта мера предосторожности принята была, следовательно, лишь после прохода гига, с целью атаки, о которой никто даже и не подозревал при отъезде молодого лейтенанта из флотилии Стивенса.

Пришлось покинуть середину фарватера, дабы возможно скорее укрыться у правого берега.

Была еще надежда, что лодка может остаться незамеченной, пробираясь в камышовой чаще, в тени листвы береговых деревьев.

Во всяком случае не представлялось иной возможности избегнуть преграды Сент-Джона.

— Постарайтесь, Марс, не шуметь веслом, пока мы не оставим за собой преграду,— сказал молодой лейтенант.

Придав затем большую скорость движения гигу, он круто направил его к правому берегу, когда лодка находилась не более чем в трехстах ярдах выше поперечного заграждения реки.

Если лодке удалось остаться незамеченной во время пересечения реки наискось, что представлялось весьма сомнительным, то в настоящее время, когда контуры лодки вполне слились с темными береговыми массами, заметить ее уже было невозможно.

ГЛАВА XIV

На реке Сент-Джон

Марс действовал веслом среди темноты, еще более сгущаемой плотной листвой деревьев. Он тщательно избегал наезда лодки на древесные пни, там и сям выступавшие на поверхности воды, а также старался не слишком шуметь веслом, хотя ему и приходилось бороться с обратным течением реки, которое, вследствие образовавшегося водоворота, было довольно быстрое в этом месте. Несомненно было, что идти по ветру при подобных условиях будет дольше, и придется Жильберту возвратиться на эскадру на один час позднее, чем предполагалось им ранее; задержка эта, однако, не смущала его, ибо наступление дневного света к тому времени не могло быть для него опасным; он рассчитывал быть тогда довольно близко от места стоянки канонерок, и ему нечего будет опасаться со стороны Джексонвилля.

К четырем часам утра лодка поравнялась с линией заграждения. Предположения Жильберта, основанные на малой глубине реки в этом месте фарватера, что в линии заграждения оставлен был проход у берега, оправдались. Несколько сот футов выше по реке от этого места выдавалась стрелка, густо поросшая лесом, которую окаймляла чаща корнепусков и огромных бамбуков.

Предстояло обойти эту стрелку, прикрытую вверх по течению и совершенно открытую вниз по течению, ввиду совершенного отсутствия лесной поросли по той стороне стрелки. Берег реки, значительно понижающийся по мере приближения к устью, был изрезан большим числом бухт, был болотист и представлял собой (?чень ровную и очень открытую поверхность.

Там не росло ни одного дерева, не существовало темной завесы древесных ветвей, и вследствие этого вода в реке была гораздо светлее. Обстоятельство это делало весьма правдоподобным, что такая движущаяся на поверхности воды темная точка, как гиг, в котором вследствие недостаточных его размеров не могло укрыться двое людей, приняв лежачее положение, могла быть замеченной с какой-нибудь из лодок, маневрирующих по ту сторону стрелки. {494}

Обогнув стрелку, не пришлось бы более считаться с затруднениями обхода водоворотов; возможно было бы воспользоваться довольно быстрым береговым течением, не будучи вынужденным держаться во что бы то ни стало фарватера. Если бы только удалось лодке благополучно обогнуть стрелку, она немедленно была бы подхвачена течением, которое понесло бы ее к морю и в скорое время доставило бы к месту стоянки коменданта Стивенса.

С возможно большей осторожностью скользила лодка вдоль берега. Марс прилагал все усилия своего зрения, чтобы пронизать окружающую темень и уловить — не было ли чего-нибудь подозрительного в нижнем плесе реки. Выдерживая трудную борьбу с водоворотом, очень сильным на задней стороне стрелки, он держался возможно ближе к берегу. Весло изгибалось в его сильных руках; Жильберт же, сосредоточивший все свое внимание вверх по течению реки, прилагал все усилия к тому, чтобы возможно тщательнее исследовать поверхность Сент-Джона.

Постепенно гиг приближался к стрелке. Через несколько минут он должен был дойти до ее оконечности, представлявшейся в виде узкой песчаной отмели. Они находились уже от нее на расстоянии каких-нибудь двадцати пяти или тридцати ярдов, когда внезапно Марс застопорил.

— Быть может, ты утомился,— спросил молодой лейтенант,— желаешь, чтобы я сменил тебя?

— Ни слова, господин Жильберт! — отвечал Марс.

Одновременно двумя сильными ударами весла направил он лодку вкось, как бы желая выброситься на берег. Схватившись руками за одну из веток дерева, спускавшегося к воде, он быстро притянул лодку к берегу и укрылся затем в тени густой заросли. В мгновение ока канат был обернут вокруг одного из корнепусков, и Жильберт и Марс очутились в такой густой темноте, что они не в состоянии были различать друг друга.

На маневр этот едва потребовалось десять секунд времени.

Схватив своего спутника за руки, молодой лейтенант собирался уже спросить у него объяснения происшедшего, но Марс, предупреждая вопрос, рукой, {495} протянутой через листву, указал ему на двигающуюся, заметную на менее темной части реки точку.

Это была лодка с четырьмя гребцами, поднимающаяся вверх по течению, обогнув мысок, и направляемая с таким расчетом, чтобы пройти вдоль берега выше стрелки.

Одна и та же мысль мелькнула одновременно у Жильберта и Марса: прежде всего и во что бы то ни стало попытаться вернуться обратно на борт их канонерки.

Если лодка их уже замечена, то надлежит, выбравшись на берег, попытаться, крадучись за деревьями, пробраться берегом до вершины бара. Там с наступлением рассвета они напрягут все усилия, доступные человеку, чтобы вернуться к своим постам, бросившись в реку, чтобы вплавь добраться до канонерок, в случае, если подаваемые им сигналы останутся незамеченными с ближайшей из них.

Но они вскоре поняли, что всякое отступление для них по берегу сделалось уже невозможным.

В то время, когда лодка поравнялась почти с береговой зарослью, до слуха их дошел следующий разговор между людьми, занимающими лодку, и некоторыми людьми, числом около шести, тени которых среди деревьев можно было различить на берегу.

— Совершено ли самое трудное? — послышался вопрос с берега.

— Да, удалось,— последовал ответ с реки.— Обогнуть стрелку при отливе столь же тяжело, как подыматься против течения.

— Пристанете ли вы здесь к берегу, раз вы обогнули стрелку?

— Несомненно, мы бросим якорь как раз посередине водоворота. Таким образом нам легче будет охранять конец заграждения.

— Ладно! А мы будем продолжать наблюдение за берегом! Полагаю, что этим негодяям затруднительно будет избавиться от нас, разве только они не кинутся в болото.

— Да, быть может, они уже и попытались сделать это?

— Нет! Это совершенно невозможно! Очевидно, они попытаются вернуться к себе до рассвета. Из-за невозможности пройти линию сторожевых судов они {496} постараются проскользнуть у берега, а тут-то именно мы и захватим их.

Достаточно было этих нескольких слов для разъяснения всего случившегося. Не могло быть сомнения в том, что последовало извещение об отъезде Жильберта и Марса с эскадры.

Если им удалось избежать встречи с лодками, назначенными для их поимки при подъеме вверх по реке, направляясь в Кемдлесс-Бей, то в настоящее время, когда река была заграждена поперек русла и установлено было всюду наблюдение за их возвращением, представлялось весьма затруднительным, чтобы не сказать невозможным, добраться до места стоянки канонерок.

Резюмируя положение вещей, оказалось, что гиг очутился защемленным между двумя группами людей, из коих одна находилась в лодке, а другая спустилась на стрелку.

Точно так же, если побег делался невозможным, спускаясь по реке, то он в одинаковой мере не мог совершиться по узкой береговой полосе, заключенной между водами реки Сент-Джон, с одной стороны, и прибрежными болотами — с другой.

Таким образом, Жильберту стало известно о последовавшем предварении его проезда по Сент-Джону. Быть может, однако, не было еще известно, что спутник его и он сам высадились в Кемдлесс-Бее, а также, что один из них — сын Джемса Бюрбенка, морской офицер союзного флота, а другой — матрос того же флота. Но вскоре, когда до слуха молодого лейтенанта дошли последние фразы, которыми обменялись между собой разговаривавшие люди, у него не могло быть более ни малейшего сомнения в грозившей им опасности.

— Ну, смотрите, сторожите хорошо! — сказано было с берега.

— Будьте покойны! — последовал ответ.— Офицер союзного флота — лакомая добыча, а в особенности, когда офицер этот — сын одного из этих проклятых северян, живущих во Флориде.

— И мы получим за это щедрое вознаграждение, так как Тексар оплачивает его!

— Если им удалось укрыться в какой-нибудь береговой дыре, возможно, что нам и не удастся захватить {497} их в течение ночи, но с наступлением дня мы тщательно исследуем все дыры, и тогда даже морская крыса не спасется!

— Не следует забывать, что строжайше приказано захватить их живыми!

— Конечно! Итак, следовательно, мы уговариваемся, что в случае, если придется захватить их на берегу, достаточно будет нам окликнуть вас, и вы подойдете к берегу забрать и доставить их в Джек-сонвилль?

— Впрочем, мы останемся здесь, разве только придется сняться, чтобы погнаться за ним.

— А мы останемся на нашем посту — поперек прохода по берегу.

— Ладно! Будем надеяться на успех! Конечно, предпочтительнее было бы провести ночь в кабачках Джексонвилля за бутылкой доброго вина!

— И да,— в случае, если удастся негодяям улизнуть от нас, и нет, если мы доставим их завтра, крепко связанными, к Тексару!

После этих слов лодка удалилась на расстояние, равное приблизительно длине двух весел.

Раздавшийся вскоре лязг развертывающейся цепи указал, что с лодки был брошен якорь. Что же касается людей, занимавших лесную опушку, то, хотя между ними воцарилось молчание, шум шагов их по сухим листьям, лежащим на земле, доносился, однако, до слуха Жильберта и Марса. Побег оказывался фактически невозможным как по реке, так и по берегу.

К этому заключению пришли Жильберт и Марс, безмолвно и неподвижно присутствовавшие при всем происходившем, заставившем их крепко призадуматься. Укрытый в темной листве, как бы в темнице, гиг не мог никаким образом быть обнаружен посторонним глазом; но вместе с тем не представлялось никакой возможности и покинуть убежище. Допуская, что он останется незамеченным в течение всей ночи, Жильберт не мог не задавать себе вопроса, каким путем добиться того же результата при наступлении дневного света? Поимка же молодого лейтенанта, означала не только опасность для его жизни — как солдат, он охотно пожертвовал бы последней,— но и неминуемое задержание его отца единомышленниками Тексара, если удастся установить факт высадки его в Кестль-Гаузе, {498} неопровержимо свидетельствующий о сношениях Джемса Бюрбенка с северянами.

Жильберт во власти испанца давал в руки последнего все те улики и доказательства для обвинения Джемса Бюрбенка, которых недоставало Тексару при первом привлечении им к суду владельца Кемдлесс-Бея. Что станется тоща с госпожой Бюрбенк? Что станется с Дей и Зермой, когда отец, брат и муж их лишены будут возможности продолжать свои поиски?

Все эти мысли промелькнули в голове молодого офицера, и он отчетливо понял всю неминуемую тяжесть последствий.

В случае если они будут оба захвачены, у них могла быть лишь одна надежда: возможность занятия Джек-сонвилля северянам ранее, чем Тексару удастся выместить на них свою злобу. Быть может, тогда освобождение их наступит до приведения над ними в исполнение смертного приговора, который несомненно будет постановлен. Несомненно, что в этом одном заключалась вся надежда их на спасение. Но каким образом ускорить поднятие вверх по реке коменданта Стивенса и его канонерок?

Как пройти бар, при недостаточном подъеме воды? Каким образом удастся флотилии пробраться по извилистому фарватеру в случае, если Марс, который должен был провести флотилию, в качестве лоцмана, попадет в руки южан?

Необходимо было, следовательно, Жильберту во что бы то ни стало, да притом не теряя времени, попытать счастья, чтобы добраться до эскадры до рассвета. Представлялось ли последнее фактически неосуществимым?

Нельзя ли было иметь надежду на освобождение гига от блокады в случае, если Марсу удастся быстрым движением перебросить легкое суденышко через водоворот? Они могли бы надеяться тогда, быть может, уйти далеко от погони, рассчитывая на неизбежную потерю во времени у последней, вызванную маневрами по снятию лодок с якоря?

Молодой лейтенант не мог, однако, не сознавать, что осуществление этого плана окончательно погубило бы их. Борьба Марса, вооруженного одним веслом, против погони не могла не вызывать некоторые сомнения в том, что гиг будет настигнут еще в то время, {499} когда он будет пытаться проскользнуть, держась у берега. Поступать так — означало сознательно идти на верную гибель.

Но что же тогда предпринять? Следовало ли выжидать?

Но скоро должен был наступить рассвет. Уже было половина пятого утра. На востоке показывался уже на горизонте слабый свет. Неизбежно было, однако, остановиться на каком-либо решении; Жильберт сознавал это, а потому, нагнувшись ближе к Марсу, чтобы слова, сказанные шепотом, могли быть им услышаны, передал ему следующее:

— Мы вооружены каждый револьвером и ножом. В лодке четыре человека. На каждого из нас по два врага.

— На нашей стороне выгода внезапного нападения.

— Направь возможно быстрее гиг через водоворот навстречу лодке, которая, будучи на якоре, не может избежать абордажа! Не дав времени опомниться, мы набросимся на людей, поразим их, направимся к фарватеру, и быть может, нам удастся пройти линию заграждений и добраться до места стоянки канонерок раньше, чем береговая охрана пробьет тревогу. — Понял ли ты меня, Марс?

Ответ Марса заключался лишь в том, что он вскрыл свой нож и заткнул его совершенно открытым за пояс, рядом с револьвером.

Исполнив это, он бесшумно притянул к себе канат и, взяв в руку весло, приготовился уже сильным ударом оттолкнуть с места.

Но в то время, когда он готов был совершить последнее, Жильберт остановил его движением руки.

Непредвиденное обстоятельство заставило его мгновенно изменить свой проект.

С рассветом густой туман появился на поверхности воды. Получалось впечатление как бы от хлопьев мокрой ваты, развертывающихся на реке и обволакивающих водные струи своими подвижными частями.

Водяные пары эти, образовавшиеся на море, распространялись от устья реки и, гонимые ветерком с моря, медленно плыли вверх по течению реки Сент-Джон. Не позднее одной четверти часа, как Джексонвилль, {500} на левом берегу, так и купа деревьев на правом берегу реки, неминуемо должны были совершенно исчезнуть в этом нагромождении водяных испарений желтоватого цвета, особый запах которых уже наполнял долину.

Не заключалось ли в этом спасение молодого лейтенанта и его спутника? Отчего бы им не попытаться проскользнуть незамеченными в этом тумане, вместо того, чтобы идти на неравную борьбу, в которой оба они могли погибнуть? По крайней мере, Жильберт признал, что из всех решений, последнее представлялось наилучшим. Сознание это и заставило его удержать Марса в то время, когда он уже собирался быстро оттолкнуться от берега. Следовало, наоборот, совершить это возможно осторожнее, бесшумнее, избегая встречи с лодкой, неясный силуэт которой уже через одно мгновение должен был совершенно скрыться в тумане.

С наступающей мглой возобновились оклики людей, находящихся на реке и на берегу.

— Есть! Мы снимемся с якоря и подойдем ближе к берегу!

— Прекрасно, но не теряйте связи с лодками линии заграждения. Если встретите одну из них, предупредите, чтобы они продолжали крейсировать во всех направлениях, пока не рассеется туман.

— Да! Да! Не опасайтесь ничего; главное, сторожите хорошенько, на случай, если негодяи попытаются бежать берегом.

Ясно было, что указанные меры предосторожности немедленно же будут приняты. Несколько лодок будут крейсировать от одного берега реки к другому. Жильберт сознавал это, и тем не менее не колебался в принятом решении. Бесшумно управляемый Марсом гиг, покинув убежище свое в зеленой листве, медленно направился через водоворот. Туман, казалось, сгущался, хотя его и пронизывал полусвет сумрачного дня, наподобие света лампы, преломляющегося через стекла. Ничего нельзя было рассмотреть впереди, даже в окружности, описанной радиусом в несколько ярдов. Возможность проскользнуть незаметно представлялась вероятной, если удастся лодке счастливо пройти, не задевая сторожевого судна. Последнее удалось, так как {501} именно в то время на сторожевом судне стали поднимать якорь, и произведенный по этой причине лязг цепей послужил для них указанием того места, которое следовало обойти.

Таким образом гиг прошел благополучно, и Марсу представилась возможность сильнее действовать веслами. Затруднение состояло в том, чтобы держать гиг в надлежащем направлении, не будучи вынужденным войти в фарватер реки. Необходимо было, наоборот, по возможности ближе придерживаться правого берега. Однако не было никаких примет, которые могли бы направлять Марса среди густого тумана, разве только шум воды, усиливающийся по мере приближения течения реки к берегу. Скорое наступление рассвета давало себя все более и более чувствовать. Невзирая на большую густоту тумана над поверхностью реки Сент-Джон, лучи восходящего на горизонте солнца прокладывали себе путь над водяными парами. В течение получаса гиг носился по воде, так сказать — на удачу. Неожиданно вырос перед их глазами смутный силуэт; его можно было принять за судно, размеры которого представлялись необычайно увеличенными вследствие преломления лучей — явление обычно наблюдаемое на морях во время туманов. Действительно, всякий предмет появляется тогда в поле человеческого зрения с почти фантастической неожиданностью, и получается впечатление, что сам предмет чрезвычайных размеров. Им пришлось испытывать несколько раз подобный мираж.

К счастью, оказалось, что предмет, принимаемый Жильбертом за шлюпку, был в действительности сигнальным бакеном, или верхушкой скалы, выступающей над поверхностью воды, или же поставленной в реку вехой, верхушка которой терялась в своде, образуемом водяными парами. Пролетали также разные стаи птиц, причем ширина распростертых крыльев их представлялась также неестественно огромной. Если едва удавалось разглядеть их, то пронзительные крики, испускаемые ими в воздушном пространстве тем не менее отчетливо доносились до слуха. Другие стаи птиц подымались с самого ложа реки, мгновенно разлетающиеся при приближении к ним лодки. Невозможно было, однако, определить, направлялись ли они к берегу, на расстоянии в {502} несколько шагов от того места, с которого они только что вспорхнули, или же они погрузятся вновь в воды Сент-Джона.

Во всяком случае, так как отлив продолжался, Жильберт был уверен в том, что гиг, увлекаемый отливом, непосредственно направлялся к месту стоянки коменданта Стивенса. Значительно ослабевшая в то время сила течения реки заставляла предполагать, что молодой лейтенант не миновал еще линии судов, поставленных поперек реки. Не должен ли он был, наоборот, опасаться быть с ними на одной линии и неожиданно натолкнуться на одно из судов, заграждающих доступ в реку?

Таким образом, риск чрезвычайной опасности, которой подвергался Жильберт и его спутник, далеко не был устранен. Наоборот, вскоре выяснилось, что гиг находился в более, чем когда-либо, опасном положении.

Сознавая последнее, Марс прилагал все меры предосторожности и останавливался, прекращая работу веслом. Близко кругом в большем или меньшем отдалении от гига слышен был шум от приведенных в движение весел; перекликались с одной лодки на другую. Изредка вырисовывались в темной мгле неясные контуры каких-то передвигающихся предметов, которые возможно было принять за лодки и встречу с которыми надлежало избежать. Обволакивающие все кругом водяные пары иногда в течение одного мгновения частично рассеивались, как бы от действия могучего дуновения, пронзавшего их толщу. Тогда видимый горизонт расширялся на несколько сот ярдов, и Жильберт и Марс пытались распознать место своего нахождения на реке.

Но времена этого просветления быстро сменялись вновь наступающей за ним сплошной тьмою, и снова приходилось гигу плыть по течению, без определенного направления. Было начало шестого утра. По расчету Жильберта, они должны были находиться тогда на расстоянии двух миль от места стоянки эскадры, и в действительности они не добрались еще до речного бара. Приближение к последнему легко было отличить по более отчетливому шуму течения воды и значительному количеству водяных струек, впадающих в главное течение с особым шумом, в причине и {503} происхождении которого моряки не могут ошибиться. Удайся Жильберту оставить уже за собою бар, он мог бы считать себя в относительной безопасности, ибо представлялось неправдоподобным, чтобы сторожевые суда пожелали настолько удалиться от Джексонвилля и быть в зоне огня канонерок.

Оба прислушивались, почти пригнувшись к поверхности воды, но пока изощренный слух их не давал им никаких указаний. Вероятно, они заблудились, держа направление слишком близко к правому или левому берегам.

Не представлялось ли безопаснее взять направление наискось течения реки, с тем чтобы попытаться пристать к одному из берегов, где была возможность, в случае необходимости, выждать, когда рассеится туман, и отыскать правильный путь?

Так как водяные пары уже начинали подниматься к верхним атмосферным слоям, то приведение в исполнение указанного решения казалось наиболее целесообразным. Чувствовалось уже появление согревающих солнечных лучей, от действия которых водяные пары должны сделаться легче, рассеяться и освободить поверхность реки Сент-Джон на большом пространстве ранее очищения неба от облаков. Наступал момент внезапного удаления завесы и освобождения видимого горизонта от заволакивающего его тумана. Быть может, удалось бы тогда Жильберту, не доходя одной мили до бара, усмотреть канонерки, уже освободившиеся от отлива, и добраться до них. Но в это время послышался шум на воде от потока сливающихся между собой водяных струй. Непосредственно за этим гиг начал кружиться, как бы увлеченный водоворотом. Нельзя было более сомневаться.

— Да, бар,— отвечал Марс,— и как только удастся нам пройти его, мы подойдем тотчас же к месту нашей стоянки.

Марс снова взялся за весло и пытался вернуться к правильному направлению. Вдруг Жильберт остановил его. При внезапно наступившем рассеянии окружающей их мглы он усмотрел быстро идущую по тому же направлению лодку. Был ли командой на ней замечен гиг и не намеревались ли они заградить им дорогу?

— Повернем влево,— сказал молодой лейтенант. {504}

Марс произвел требуемый маневр, и в несколько ударов весел они уже двигались в противоположном направлении, но и с этой стороны послышались голоса, громко между собой перекликающиеся. Несомненно было присутствие многих лодок на этом месте реки, крейсировавших по взаимному соглашению.

Внезапно, как бы от действия громадной кисти, широко стеревшей темный фон видимого горизонта, водяные пары спустились вниз на поверхность Сент-Джона в виде водяной пыли.

Жильберт не мог удержаться от громкого восклицания при внезапно выяснившейся ему угрожавшей опасности.

Гиг очутился окруженным целой дюжиной лодок, назначенной для наблюдения за этой частью фарватера, извилистое направление которого было четко разделено баром — длинной наискось тянущейся грядой.

Возгласы эти послышались со всех окружавших их лодок.

— Да, вот и мы! — последовал ответ молодого лейтенанта.— Будем, Марс, защищаться с револьвером и ножом в руках.

Но возможна ли была защита двух человек против тридцати!

В мгновение ока три или четыре лодки подошли к гигу почти вплотную.

Раздались выстрелы. Стреляли лишь Жильберт и Марс из своих револьверов, нападающие же не отвечали им, желая во что бы то ни стало захватить их живыми. Трое или четверо из числа нападающих были ранены или убиты. Тем не менее исход этой неравной борьбы не мог быть благоприятным для Жильберта и его спутника. Невзирая на отчаянное сопротивление, оказанное молодым лейтенантом, он был связан и перенесен на одну из лодок.

— Спасайся, Марс, спасайся! — крикнул он в последний раз.

Ударом ножа Марс освободился от захватившего его человека, и, прежде чем успели вновь захватить его, неустрашимый муж Зермы уже бросился в реку. Тщетны были попытки схватить его: он скрылся в {505} водовороте, постоянно существующем у бара, быстрое течение воды в котором при спаде прилива обращается в бурный поток.

ГЛАВА XV

Суд

По прошествии одного часа лодка с Жильбертом пристала к Джексонвилльской набережной. Гул пистолетных выстрелов донесся туда. Все спрашивали себя — не означало ли это, что произошло столкновение на реке между судами, принадлежащими южанам, и флотилией северян, или даже не прорывались ли канонерки коменданта Стивенса в этом месте фарватера? Предположения эти не могли, конечно, не вызывать весьма большого волнения среди обывателей города Джексонвилля, большая часть которых поспешила направиться на эстакаду. За ними последовали представители гражданского управления в лице Тексара с наиболее решительными из числа его приверженцев.

Взоры всех направлены были к барру, вполне освободившемуся уже от тумана.

Бинокли и подзорные трубы были направлены на реку, но на расстоянии, не менее трех миль, не представлялось возможности прийти к определенному заключению о степени серьезности происшедшего столкновения и его последствиях.

Несомненно было лишь одно, что флотилия занимала по-прежнему то место, на котором она стояла на якоре накануне, а потому Джексонвиллю не приходилось опасаться непосредственного нападения со стороны канонерок. Обстоятельство это предоставляло еще возможность наиболее замешанным в последних событиях заблаговременно подготовиться к бегству вглубь штата Флорида.

Хотя Тексару и двум или трем сотоварищам {506} последнего и приходилось более всех остальных опасаться за свою безопасность, тем не менее все они не признавали пока еще наступления положения, способного вызвать в них тревогу. Испанец догадывался, что столкновение произошло по причине привидения в исполнение столь страстно желаемого им захвата лодки Жильберта.

— Да, захватить его и во что бы то ни стало! — говорил Тексар про себя, пытаясь разглядеть приближающуюся к порту лодку.— Если бы удалось захватить сына Бюрбенка, попавшего в расставленную мною ловушку! Тогда в руках моих будут неопровержимые доказательства того, что Джемс Бюрбенк поддерживает сношения с северянами! И тогда не я буду Тексар, если отец не будет расстрелян двадцать четыре часа спустя после расстрела сына!

Хотя Джексонвилль и находился вполне во власти партии, во главе которой стоял Тексар, тем не менее последний решил, непосредственно по освобождении Джемса Бюрбенка от ответственности по возведенному на него обвинению, добиться во что бы то ни стало вторичного задержания и привлечения его к суду. Представилась возможность увлечь Жильберта в расставленную ему западню. Офицер союзного флота, задержанный на неприятельской территории, неминуемо подлежал обвинению в шпионаже, а следовательно, испанец вполне мог рассчитывать на доведение своей мести до конца.

Последовавшие обстоятельства сложились в совершенном соответствии с этими его желаниями. Захваченное и доставленное в Джексонвилль лицо действительно было сыном владельца Кемдлесс-Бея, Джемса Бюрбенка.

Наиболее существенным и важным было захватить молодого офицера, последнее удалось совершить, а поэтому представлялось безразличным, потонул ли его спутник, или ему удалось спастись. Возможно было, следовательно, предать Жильберта суду особого комитета, составленного исключительно из приверженцев Тексара, под личным председательством последнего.

Жильберт встречен был насмешками и угрозами со стороны собравшейся толпы, знавшей его в лицо. Он отнесся к этим проявлениям вражды к нему с полным презрением. Ничто во внешности его не могло {507} указать на страх, невзирая на то, что пришлось окружить его взводом солдат, чтобы оградить от насилия толпы. Но при виде Тексара самообладание на время покинуло его и, если бы не окружавшая его стража, он несомненно бросился бы на испанца.

Не двигаясь с места, не проронив ни одного слова, как бы не замечая даже молодого офицера, Тексар допустил совершенно равнодушно увести его с места высадки.

Несколько минут спустя Жильберт Бюрбенк был помещен в джексонвилльскую тюрьму, и вперед можно было предугадать, какая участь ожидала его.

Около полудня появившийся в тюремной конторе Гервей, поверенный Джемса Бюрбенка, тщетно пытался иметь свидание с Жильбертом: последний был подвергнут строжайшему одиночному заключению по распоряжению Тексара. Попытка эта привела лишь к тому, что установлено было строжайшее негласное наблюдение за самим Гервеем.

Сношения последнего с семейством Бюрбенк были известны, а в расчеты испанца входило, чтобы последовавший арест Жильберта не сделался тотчас известным в Кемдлесс-Бее. Необходимо было выждать приговора суда над Жильбертом и лишь тогда сообщить Джемсу Бюрбенка обо всем происшедшем; лишенный возможности бежать из Кестль-Гауза, он не мог спастись от Тексара.

Таким образом, Гервей лишен был возможности послать гонца к Кемдлесс-Бей. Последовало запрещение выхода судов из порта: всякое сообщение между левым и правым берегами реки фактически было прекращено, и семейство Бюрбенк не могло быть поставлено в известность о последовавшем аресте Жильберта; предполагали, что он находится на своем посту, на канонерке флотилии Стивенса, тогда как он томился в джексонвилльской тюрьме.

С большим вниманием не переставали прислушиваться в Кестль-Гаузе, не раздаются ли вдали залпы орудий, указывающие на нахождение северян по ту сторону бара. Джексонвилль в руках северян — означало овладение Тексаром: другими словами, что для Джемса Бюрбенка, сына его и друзей открывалась возможность вновь возобновить поиски, до того времени неудачные. {508}

С низовьев реки ничего не было слышно. Отправившиеся на поиски — управляющий Перри, по направлению реки, а Пиг с одним из помощников управляющего по берегу, на протяжении трех миль ниже плантации,— сообщили о том же самом.

Флотилия стояла на якоре, на прежнем месте. Не было заметно никаких приготовлений к снятию с якоря и поднятию вверх по течению реки в Джек-сонвилль.

Да, впрочем, фактическая возможность пройти бар совершенно отсутствовала. Допуская даже, что благодаря приливу уровень воды повысился и проход судов через бар был возможен, отсутствие единственного лоцмана, способного провести флотилию по извилистому фарватеру, делала попытку добраться до Джексонвилля неосуществимой. В действительности, Марс не возвратился еще пока в эскадру. Если бы Джемсу Бюрбенка стало известно о захвате гига, он был уверен, что неустрашимый спутник Жильберта погиб в волнах реки. Несомненно, что первой заботой Марса, в случае если ему удалось пристать к правому берегу реки и при невозможности возвратиться на эскадру, была бы попытка направиться в Кемдлесс-Бей. Между тем Марс не появлялся и на плантации.

На следующий день, 11 марта, около одиннадцати часов утра, в том же зале окружного суда, в котором Тексар уже выступал в качестве обвинителя Джемса Бюрбенка, собрался комитет под председательством Тексара. Улики против молодого офицера были настолько вески на этот раз, что не могло быть сомнения в невозможности для него избежать ожидавшей его участи. Он был уже заранее обвинен.

Покончив с сыном, Тексар решил заняться затем сведением счета с отцом. И тогда, сохраняя в своих руках маленькую Дей, при несомненно последующей смерти госпожи Бюрбенк, под градом тяжелых ударов, непрерывно направленных им на нее, он в состоянии будет признать чувство ненависти и злобы, которые он питал ко всей семье Бюрбенк, наконец вполне удовлетворенным. Жильберт был извлечен из тюрьмы, и толпа сопровождала его по пути к помещению суда, как и накануне, своими криками и ревом. При входе в зал суда, в котором собрались {509} уже наиболее рещительные приверженцы испанца, он был встречен шумными криками:

Таково было обвинение, которое предъявляла к нему буйная чернь,— обвинение, подсказанное самим Тексаром.

Жильберту удалось, однако, вполне овладеть собой и проявлять совершенное самообладание, невзирая даже на присутствие Тексара, в котором не оказалось и тени сознания необходимости отклонить от себя лично участие в деле подобного рода.

— Вас зовут Жильберт Бюрбенк,— сказал Тек-сар,— и вы офицер союзного флота?

— Вы сын Джемса Бюрбенка, уроженца Северных Штатов, владельца плантации Кемдлесс-Бей?

— Сознаетесь ли вы в том, что вы покинули флотилию, стоящую на якоре ниже бара, в ночь на 10 марта.

— Сознаетесь ли в том, что вы были захвачены в то время, когда пытались вернуться обратно на флотилию, в сопровождении одного из матросов, вашего подчиненного по службе?

— Не желаете ли показать, какие цели и намерения вы преследовали, находясь в водах реки Сент-Джон?

— Прибывший на канонерку, на которой я занимаю должность второго лейтенанта, человек сообщил мне о погроме плантации, принадлежащей моему отцу, произведенном шайкой преступников, а также об осаде Кестль-Гауза. Мне не приходится давать председателю комитета, который судит меня в настоящее время, какие-либо указания по предмету, к кому именно должна быть отнесена всецело вся ответственность за совершение этих преступлений.

— Со своей стороны,— отвечал на это Тексар,— могу пояснить Жильберту Бюрбенку, что отец его дозволил себе действовать вызывающе в отношении общественного мнения, объявив негров, принадлежащих ему, свободными, а потому, в силу последовавшего правительственного распоряжения, освобожденные {510} невольники эти подлежали изгнанию, и распоряжение это приведено было в исполнение.

— С поджогами и грабежом,— отвечал Жильберт,— и, в довершение всего, с похищением, лично учиненным Тексаром.

— На это обвинение мне придется давать ответ судьям, когда предстану перед ними,— спокойно возразил испанец.— Пока же, не пытайтесь, Жильберт Бюрбенк, занять не соответствующее для вас положение. Вы находитесь здесь в качестве обвиняемого, а отнюдь не обвинителя!

— Да, это справедливо, по крайней мере, в настоящее время,— отвечал молодой офицер,— но, чтобы захватить Джексонвилль, достаточно канонеркам пройти бар, и тогда...

Поднявшиеся вслед за тем крики и угрозы, направленные против молодого офицера, дерзавшего открыто высказывать презрение свое к южанам, помешали ему продолжить свою речь.

— Казнить, казнить его! — послышались крики со всех сторон.

Не без труда удалось наконец испанцу успокоить ярость толпы и возобновить допрос.

— Не объясните ли вы нам, Жильберт Бюрбенк, причины, вызвавшие оставление вами эскадры в прошлую ночь?

— Вы сознаетесь, следовательно, в том, что вы высадились в Кемдлесс-Бее?

— И вы совершили это исключительно с целью свидеться с вашей матерью?

— Мы имеем, однако, основания предполагать,— возразил Тексар,— что вы преследовали еще и иные цели.

— Вы желали войти в сношение с вашим отцом, Джемсом Бюрбенком, северянином, уже с давнего времени подозреваемого в поддержании постоянных сношений с союзной армией.

— Вы сами прекрасно знаете, что подобное подозрение ни на чем не основано,— живо возразил Жильберт, охваченный вполне понятным негодованием.— {511} Я посетил Кемдлесс-Бей не в качестве офицера, а исключительно по сыновнему чувству к родителям.

— Или в качестве шпиона! — возразил Тексар. Снова раздались крики: „Казнить шпиона! Казнить!”

Жильберту стало совершенно ясно, что он погиб, но, одновременно, в нем появилось тяжелое сознание, что он увлек и отца своего вместе с собой на погибель.

— Итак,— продолжал Тексар,— ссылка ваша на болезнь вашей матери только пустая отговорка. В действительности же, вы прибыли в Кемдлесс-Бей в качестве шпиона для выяснения и сообщения северянам состояния обороны Сент-Джона.

— Прибыл я исключительно, чтобы повидаться с умирающей матерью, и вы прекрасно знаете, что заявление мое соответствует истине. Никогда не представлялось мне допустимым и возможным, чтобы в какой бы то ни было цивилизованной стране могли найтись судьи, способные поставить в вину солдату посещение его матери, лежащей на смертном одре, хотя бы находящемся на неприятельской территории. Пусть те, которые осуждают мой поступок и не сделали бы того же самого, будучи в моем положении, проявят достаточно смелости громко заявить об этом.

Несомненно, что каждое сборище людей, в которых злоба не убила еще всякое чувство справедливости, должно было ответить на столь благородное и искреннее обращение взрывом рукоплесканий. Ничего подобного, однако, не последовало. Наоборот, вновь раздались угрозы, направленные против Жильберта, и рукоплескания, приветствовавшие заявление испанца, что Джемс Бюрбенк должен быть признан не менее виновным, чем его сын офицер, так как посмел принять у себя последнего во время военных действий. Таким образом, наконец, появилось и представлено было суду то доказательство сношений Джемса Бюрбенка с армией северян, которое обещано было в свое время Тексаром.

Отделив все показания, сделанные Жильбертом при допросе, относящиеся к его отцу, в особое производство, комитет приговорил Жильберта Бюрбенка, лейтенанта союзного флота, к смертной казни. {512}

После приговора, осужденный был отведен обратно в тюрьму, при непрекращающихся криках толпы, провожающей его: „Казнить шпиона, казнить!”

Вечером того же дня в Кемдлесс-Бей прибыл взвод милиции Джексонвилля. На требование предводительствующего взводом офицера появился Джемс Бюрбенк, сопровождаемый Эдуардом Керролем и Вальтером Стеннердом.

— Что желают от меня? — спросил Джемс Бюрбенк.

В приказе значилось распоряжение задержать Джемса Бюрбенка, сообщника Жильберта Бюрбенка, приговоренного к смертной казни за шпионаж комитетом Джексонвилля; приговор подлежал приведению в исполнение в течение сорока восьми часов.

ГЛАВА I

После похищения

ексар! Действительно, это проклятое имя вырвалось наподобие громкого крика из груди Зермы в то время, когда госпожа Бюрбенк и мисс Алиса добежали до берега бухты Марино. Зарема узнала злодея-испанца. Не могло быть сомнения в том, что не кто иной, как он, надумал похищение и лично руководил его совершением.

Действительно, это был сам Тексар, в сопровождении приблизительно шести человек, его соучастников.

Исподволь приготовлено было им нападение, которое должно было повести за собой погром Кемдлесс-Бея, разграбление Кестль-Гауза, разорение семейства Бюрбенк, поимку или смерть ее главы. Для достижения всего этого и были направлены им на плантацию шайки грабителей.

Тем не менее он сам лично не стал во главе их, предоставив эту роль наиболее отчаянным из числа своих приверженцев. Последнее обстоятельство и послужило причиной того, что присоединившийся временно к шайке громил Джон Брюс мог заявить Джемсу Бюрбенку об отсутствии Тексара среди них.

Для того чтобы повстречаться с ним, надлежало лишь направиться в бухту Марино, соединенную с Кестль-Гаузом туннелем. Это был последний путь к спасению для осажденных, в случае занятия последнего их оплота — жилого дома. О существовании этого туннеля было известно Тексару. А потому он направился {515} на лодке из Джексонвилля в сопровождении Скамбо и двух невольников-негров, принадлежащих ему, к этому месту, которым Джемс Бюрбенк неизбежно должен был, по его расчетам, воспользоваться при побеге.

Расчеты его оказались правильными, и вскоре он убедился в этом, заметив находящуюся в камышах шлюпку из Кемдлесс-Бея. Приставленные к шлюпке негры были застигнуты врасплох; на них набросились, и они были убиты. Оставалось лишь выжидать дальнейших событий. Вскоре появилась Зерма в сопровождении маленькой девочки. Опасаясь, что испускаемые метиской крики привлекут к ней помощь, испанец передал ее в руки Скамбо. Появившиеся вслед за этим на берегу госпожа Бюрбенк и мисс Алиса могли лишь увидеть, что метиска была перенесена на лодку, управляемую индейцем, которая находилась уже на середине реки.

Удачно совершив похищение, Тексар не признал, однако, удобным для себя тотчас же последовать за Скамбо. Этому вполне преданному ему человеку заблаговременно указано было, в какое недоступное убежище надлежало доставить Зерму и маленькую Дей. А потому испанец поспешно оставил место совершения преступления, переправившись на другой берег Сент-Джона, как только послышались три пушечных выстрела, призывавших к отступлению нападающих на Кестль-Гауз, уже почти сломивших сопротивление оборонявшихся.

Куда направился он — осталось неизвестным. Несомненно было лишь одно, что он не возвращался обратно в Джексонвилль в ночь с 3-го на 4 марта. Его увидели там лишь двадцать четыре часа спустя, и он не дал даже себе труда войти в какие-нибудь разговоры для объяснения столь продолжительного отсутствия, причины которого остались для всех неизвестными.

Обстоятельство это, однако, не могло не послужить в будущем уликой против него, при возбуждении обвинения в участии его в похищении Дей и Зермы. Совпадение времени совершения похищения и последующего затем продолжительного его отсутствия должны были послужить веской уликой против него. {516} Как бы то ни было, однако, возвращение его в Джек-сонвилль последовало лишь утром 5-го числа, чтобы распорядиться обороной южан, а также, как уже известно, чтобы успеть увлечь лейтенанта Жильберта Бюрбенка в западню и принять на себя председательство в комитете, присудившего молодого офицера к смертной казни.

Несомненно было лишь одно, что Тексар не находился на лодке, управляемой Скамбо и увлекаемой приливом вдаль выше Кемдлесс-Бей.

Сознавая, что крики о помощи не могут быть услышаны на пустынных берегах Сент-Джона, Зерма замолкла. Она сидела на корме, держа Дей в своих руках. Перепуганная девочка не испустила ни одного звука. Прижимаясь к груди метиски, она пряталась в складках ее накидки. Два или три раза только она сказала:

— Мама! Мама! Няня Зерма! Мне страшно! Мне страшно! Я хочу к маме!

— Да, да, дорогая! — отвечала Зерма.— Мы увидим маму! Не бойся ничего! Я с тобой!

Одновременно госпожа Бюрбенк, обезумевшая от горя, бежала по правому берегу реки, вверх по течению, тщетно пытаясь не потерять из виду лодку, увлекавшую ее дочь на противоположный берег.

Наступила совершенная темнота. Пожары на плантации постепенно утихали, как и треск перестрелки. Изредка лишь появлялись на поверхности реки мимолетные отражения огненных языков, вырывающихся из столбов дыма, которые сгустились в направлении к северу. Все затем погрузилось в темень и полное безмолвие. Лодка придерживалась фарватера реки, берега которой не были видны. Находясь даже на море, невозможно было оставаться более уединенной и одинокой.

В какую бухту направлялась лодка Скамбо? Существенно важно и прежде всего необходимо было узнать это. Тщетно было бы спрашивать индейца об этом. А потому Зерма попыталась ориентироваться, пока Скамбо будет держаться середины течения реки Сент-Джон. Густая темнота крайне затрудняла, однако, успешное выполнение этого намерения. Прилив усиливался, и лодка, подталкиваемая веслами в руках двух негров, быстро подвигалась по направлению к югу. {517}

Однако, Зерма хорошо сознавала, что необходимо оставить какие-нибудь знаки, которые могли бы помочь ее господину отыскать их. На реке сделать это было невозможно. Будь они на земле, лоскуток ее накидки, оставленный на каком-нибудь кустарнике, мог успешно служить первым видимым знаком на пути, по которому они были увлечены, и достаточно было бы обратить внимание на оставленный знак, чтобы добраться в конце концов и до них самих. Иное дело было на воде. К чему бы послужило пустить по течению какой-либо предмет, принадлежащий ей или маленькой девочке? Возможно ли было надеяться, что счастливый случай доставит предмет этот в руки Джемса Бюрбенка? Тщетно было надеяться на это, и лучше было пытаться распознать, к какой именно местности на берегу реки Сент-Джон пристанет лодка.

При таких условиях прошел один час, в течение которого Скамбо не произнес ни одного слова.

Оба негра также молчаливо действовали веслами.

Не было заметно огней ни на берегах реки, ни в домах, ни под деревьями, контуры которых смутно выступали в темноте ночи.

Глядя направо и налево, прислушиваясь ко всякому шороху, готовая уловить малейшие намек на пути их продвижения, Зерма в то же время крепко призадумалась насчет опасностей, которым подвергалась маленькая девочка, совершенно забывая и не заботясь о собственной участи. Весь страх ее сосредоточился лишь на ребенке. Ясно было и несомненно, что похищение совершено было по распоряжению Тексара. Она признала испанца, расположившегося в бухте Марино, как бы указывая тем на желание по своему усмотрению проникнуть в Кестль-Гауз через туннель или же подкараулить защитников плантации в то время, когда они пожелают воспользоваться этим путем, решившись искать своего спасения в бегстве. Не прояви Тексар слишком большой поспешности, не только Дей и Зерма, но и госпожа Бюрбенк и Алиса Стеннерд находились бы в настоящее время в его власти. Надежда завладеть семейством Бюрбенк в бухте Марино и была причиной того, что он самолично не принял на себя руководство над милицией и шайкой грабителей. {518}

Однако личное участие Тексара в совершенном похищении было достаточно очевидно. Зерма достаточно громко крикнула его имя. Крик этот должен был быть услышан госпожой Бюрбенк и мисс Алисой. Впоследствии, когда пробьет час возмездия и испанцу придется держать ответ перед судом за содеянные им преступления, на этот раз, по крайней мере, он лишен будет возможности предъявить вновь суду одно из его обычных непостижимых алиби, так удачно до того времени спасавших его от заслуженной кары.

Какую же, однако, участь готовил он в настоящее время своим жертвам? Имел ли он намерение держать их в заточении в болотах Еверглады, ниже устья Сент-Джона? Не опасался ли он иметь в лице Зермы опасного свидетеля, показания которого могли погубить его когда-нибудь впоследствии? Об этом спрашивала себя метиска. Охотно пожертвовала бы она своей жизнью для спасения выращенного ею ребенка. Но погибни она, что сталось бы с Дей в руках Тексара и его приближенных! Мысль эта терзала ее, и под влиянием ее она крепче прижимала маленькую девочку к своей груди, как будто Скамбо уже проявлял намерение оторвать от нее ребенка.

Между тем Зерме удалось заметить постепенное приближение лодки к левому берегу реки. Могло ли последнее послужить для нее в качестве приметы? Нет, ведь ей не было известно, что испанец имел убежище в глубине Черной бухты на одном из островков этой лагуны; это было неизвестно даже и приверженцам Тексара, еще никогда никого не принявшего в блокгаузе, занятом им и его неграми.

Именно туда индеец должен был доставить Дей и Зерму. Помещенные в дебрях этой таинственной местности, они не могли быть обнаружены. Доступ в бухту был почти невозможен для всякого, незнакомого с расположением приливов и островков. В ней одной заключалась тысяча таких убежищ, в которых пленницы могли быть настолько хорошо скрыты, что не представлялось бы никакой возможности напасть на их следы. В случае же попытки со стороны Джемса Бюрбенка исследовать этот, донельзя запутанный узел, всегда окажется достаточно времени для того, чтобы успеть отправить метиску и ребенка на южную часть {519} полуострова. Именно поэтому было совершенно невозможно когда-либо отыскать их в местности, громадной по протяжению, почти не посещаемой белыми, по нездоровым долинам которой бродили лишь немногочисленные шайки индейцев.

Быстро пройден был путь между Кемдлесс-Беем и Черной бухтой. К одиннадцати часам ночи лодка миновала поворот реки Сент-Джон, на двести ярдов выше. Предстояло лишь обнаружить вход в лагуну, что было нелегко в кромешной тьме, окутывающей левый берег реки. Хотя Скамбо и хорошо знал эту часть реки, тем не менее он несколько заколебался, когда пришлось поворотом руля направить лодку поперек течения. Предстоящий маневр, несомненно, оказался бы гораздо более легким, если бы представлялось возможным держать лодку ближе к берегу, изрезанному в этом месте бесчисленным множеством маленьких бухточек, поросших камышом и водорослями. Но индеец опасался сесть на мель, так как отлив вскоре должен был согнать большое количество воды к устью реки Сент-Джон, то, в случае посадки лодки на мель, положение его могло быть затруднительным.

Вынужденный выжидать наступления следующего прилива приблизительно в продолжение одиннадцати часов, он не мог рассчитывать оставаться незамеченным с наступлением дневного света. Обыкновенно, много судов бороздили поверхность реки. В настоящее же время обстоятельства вызвали непрестанный обмен вестей между Джексонвиллем и Святым Августином. Несомненно, что члены семейства Бюрбенк, если последние не погибли при нападении на Кестль-Гауз, предпримут на следующий же день самые действенные поиски. В таком случае, сев на мель у одного из берегов реки, Скамбо ни в коем случае не мог избежать поимки. Положение могло стать тогда крайне тревожным. Все соображения эти привели его к решению оставаться на фарватере Сент-Джона, и даже, в случае необходимости, предпочесть бросить якорь посередине течения. С наступлением же дневного света, возможно ранее, намеревался он отыскать проливы Черной бухты, и тогда всякая погоня за ними делалась невозможной.

Между тем лодка продолжала подниматься вместе {520} с приливом. Судя по прошедшему времени, Скамбо полагал, что вершина лагуны была выше местонахождения лодки. А потому он намеревался подняться еще выше, как вдруг послышался невдалеке какой-то шум на воде, как бы происходящий от действия пароходных колес. Вслед за тем на повороте реки у левого берега показалась какая-то движущаяся масса.

Медленно двигался небольшой пароход, освещая окружающую тьму белым огнем своего фонаря. Менее чем в одну минуту он должен был наехать на лодку.

Жестом руки Скамбо остановил действие весел в руках негров, а затем поворотом руля направил лодку к правому берегу для того, чтобы уклониться от наезда парохода на лодку и вместе с тем остаться незамеченным.

Но лодка была замечена с парохода, окликнута, и ей предложено было подойти ближе.

У Скамбо вырвалось грубое ругательство, тем не менее, лишенный возможности путем бегства уклониться от исполнения категорически переданного ему требования, он повиновался.

Зерма приподнялась. При подобных обстоятельствах они могли быть еще спасены! Не представлялась ли ей возможность позвать на помощь, назвать себя, молить о помощи, освободиться из рук Скамбо?

В мгновение ока очутился индеец около нее. Держа в одной руке широкий нож, он схватил другой рукой маленькую девочку, которую Зерма тщетно пыталась вырвать у него.

Зерма не колебалась бы, если пришлось пожертвовать собой. Но она повиновалась, так как угроза индейца относилась к ребенку. С палубы парохода к сожалению невозможно было распознать того, что происходило в лодке.

Пароход шел из Пиколата, где он принял отрад пехоты, предназначенный для усиления обороны реки в Джексонвилль.

Перегнувшись за борт мостика, один из офицеров вступил с индейцем в разговор, и вот в чем он состоял:

Зерма запомнила это название, хотя и подумала {521} про себя, что Скамбо должен был иметь желание скрыть свое действительное место назначения.

— Не было ли вестей после нападений на Фер-нандину и форт Клинч?

— Не прошла ли хотя одна канонерка по проливам Сент-Джона?

— В каком это месте пожар и происходит стрельба в северном направлении? Мы видели зарево, стоя на якоре в ожидании прилива.

— Это последствия нападения, произведенного нынешней ночью на плантацию Кемдлесс-Бей.

— Нет. Милицией Джексонвилля. Владелец дерзнул ослушаться распоряжения комитета.

— Прекрасно! Прекрасно! Это относится, следовательно, к Джемсу Бюрбенку, непримиримому врагу невольничества?

— Не знаю. Я видел мельком, проходя мимо. Мне показалось, что все пылало в огне.

В это время ребенок слабо вскрикнул. Зерма поспешила зажать ему рот рукой и одновременно рука индейца потянулась к шейке ребенка.

А находящийся на мостике офицер ничего не слышал.

— Стреляли ли из пушек при атаке Кемдлесс-Бея? — спросил он.

— Что же означали три пушечных выстрела, которые мы слышали, как бы со стороны Джексонвилля?

— Таким образом, пока еще Сент-Джон свободен от Пиколата до устья?

— Вполне свободен, и вы спокойно можете спускаться, не опасаясь канонерок. {522}

Команда передана была в кочегарку, и пароход уже готов был тронуться.

— Дозвольте спросить у вас указания? — обратился Скамбо к офицеру.

— Ночь очень темная. Я не могу разобраться. Не можете ли указать мне, где я нахожусь?

Колеса застучали по поверхности воды, после того как пароход отошел на несколько саженей. Вскоре он постепенно исчез в ночной тьме, оставляя за собой вспененную могучими колесами водную пучину.

Оставшись вновь в одиночестве на середине реки, Скамбо занял прежнее свое место на корме лодки и приказал снова действовать веслом. Теперь он знал свое местонахождение и, положив руль направо, направился к выемке, в середине которой помещалась Черная бухта.

Теперь уже не могло быть более у Зермы сомнений насчет столь недоступного места, где индеец намеревался укрыться! Но полученное известие не могло ни в чем облегчить ее положения. В ее распоряжении не было решительно никаких средств сообщить об этом ее господину, да притом, каким образом возможно было организовать поиски в этом недоступном лабиринте? Допуская даже, что Джемсу Бюрбенку и друзьям его удалось пробраться через лагуну по ту сторону бухты, обширные леса в графстве Дюваль делали все дальнейшие поиски их бесплодными. Эта западная часть Флориды представляла собой пока совершенно первобытную страну, в которой невозможно было бы отыскать какой-либо след. Да, кроме того, было и небезопасно пускаться туда в путь. Бродящие по этой лесистой и болотистой местности шайки индейцев не переставали быть опасными, грабя попадающих в их руки путешественников и убивая их в случае сопротивления.

В верхней части графства, несколько северо-западнее Джексонвилля, на днях даже произошло странное происшествие, по поводу которого много говорили.

Около двенадцати человек жителей штата Флорида, {523} направляясь к берегу Мексиканского залива, стали жертвой внезапного нападения на них одного из племен бродячих индейцев. Если они все не были перебиты, то исключительно потому, что не оказали никакого сопротивления, которое было бы совершенно бесполезным, так как число нападавших превышало несчастных в десять раз. Всех их добросовестно обыскали и отобрали у них все их имущество до носильного платья включительно. После этого им было объявлено строжайшее воспрещение, под угрозой смерти, появляться на территории, на которую индейцы заявляли исключительные права. Для того же, чтобы распознать их в будущем, в случае невыполнения предъявленного им требования, предводитель шайки употребил весьма простой прием. Он распорядился татуировать им на руке особый, своеобразный знак с помощью иглы, впустив затем в нацарапанные места сок красильного растения, никогда не тускнеющий. Затем флоридцы эти были возвращены обратно, без дальнейших насилий над ними.

Вернулись они обратно на плантации севера в довольно-таки непривлекательном виде, имея на руках как бы клейма с изображением герба индейского племени и, само собою разумеется, потеряв всякое дальнейшее желание попасть снова в руки бродячих индейцев, которые, несомненно, в подобном случае не постеснялись бы их всех убить, чтобы сдержать данное им слово.

Во всякое другое время подобное нападение не было бы оставлено без должного возмездия со стороны милиции графства Дюваль. Предпринято было бы безотлагательно преследование шайки, но в то время, к которому относится наша повесть, было слишком много иных дел и забот, чтобы снаряжать еще экспедицию против диких кочевников. Опасение, что страна будет завоевана северянами, заслоняла все остальное. Самое важное было не допускать занятия Сент-Джона, а вместе с ним и местности, по которым река эта протекает.

Что же касается средств для снаряжения экспедиции, то и их не было налицо, ибо не представлялось возможности, не ослабляя обороны, отделить для этого какие бы то ни было вооруженные силы из состава расположенных начиная от Джексонвилля вплоть до {524} границы штата Георгия. Со временем, когда явится возможность дать должный отпор бродячим индейцам, настолько почуявшим отвагу, вследствие междоусобной войны, что решались даже появляться в северных местностях штата, откуда, как можно было рассчитывать, они навсегда были изгнаны. Но тогда при соответствующей тому обстановке нельзя уже. будет ограничиться тем, что бродячие шайки индейцев будут снова прогнаны в болота Еверглад, а придется попытаться уничтожить всех их до последнего человека.

А пока опасно было появляться на территории, расположенной в западной части Флориды, и если бы впоследствии Джемсу Бюрбенку пришлось тем не менее направить поиски свои в эту часть территории, то ко всем и без того большим опасностям подобного рода экспедиций прибавилась бы еще одна.

Лодка между тем подходила к левому берегу реки. Уверенный, что он находится в вершине Черной бухты, принимающей в себя воды реки Сент-Джон, Скамбо уже не опасался сесть где-либо на мель. Спустя пять минут лодка очутилась под темным сводом верхушек деревьев, в еще большей темени, чем находилась до этого времени на реке. Сколько ни был уверен Скамбо в своем знании всех извилин лагуны, тем не менее он сознавал невозможность успешно выбраться при подобных условиях. Будучи уверен, что не может быть замеченным, он не видел препятствий к тому, чтобы осветить себе предстоящий путь. Отрезав смолистую ветвь от одного из береговых деревьев, он зажег ее, поместив на носу лодки. Достаточно было этого копотного света для того, чтобы зоркий глаз индейца был в состоянии отыскать проход. Углубляясь в течение получаса в излучины бухты, он достиг наконец островка, на котором помещался блокгауз.

Зерма была высажена. Усталая девочка задремала у нее на руках. Она не проснулась и тогда, когда метиска переступила через порог форта и была помещена под запор в одном из помещений, смежных с центральным. Покрытая каким-то одеялом, валявшимся там же в углу, Дей уложена была на нарах, а Зерма поместилась у ее изголовья.

ГЛАВА II

Странная операция

На следующий день, 3 марта, в восемь часов утра, Скамбо вошел в комнату, в которой Зерма провела ночь. Он принес с собой немного пищи — хлеба, кусок холодной дичины, фрукты, кружку крепкого пива, кружку с водой, а также различную домашнюю утварь. Одновременно одним из негров поставлен был в углу старый комод, могущий служить и в качестве туалетного стола, в котором заключалось небольшое количество носильного белья, простыней, полотенец и иных мелких вещей для личных нужд маленькой девочки и метиски. Дей еще спала. Жестом руки Зерма обратилась к Скамбо с мольбой не тревожить ее покоя. После ухода негра, обращаясь к индейцу, Зерма вполголоса спросила его:

— Даны ли приказания Тексаром или кем иным,— возразил индеец,— это вполне безразлично, но они заключаются в следующем, и я советовал бы вам, для вашей же пользы, в точности выполнять их. Комната эта предоставляется вам во все время вашего здесь пребывания; в ночное время вы будете запираться во внутреннем помещении форта.

— Вам предоставляется свободно гулять в огороженном наружном пространстве.

— Во все время пребывания нашего здесь,— повторила Зерма.— Не могу ли узнать, в каком месте мы находимся?

— В том месте, куда я имел распоряжение доставить вас.

— Я сообщил вам все, что должен был сказать,— отвечал индеец.— Бесполезно продолжать говорить со мной, я не буду отвечать.

После этого Скамбо, которому, действительно, приказано было ограничиться передачей приведенных указаний, удалился из комнаты, оставив метиску наедине с ребенком. {526}

Зерма взглянула на маленькую девочку. Слезы показались у нее на глазах, и она поспешила утереть их. Необходимо было, чтобы Дей по пробуждении ото сна не могла заметить ее расстройства. Важно было, чтобы ребенок постепенно привык к новому своему положению, весьма, быть может, опасному, потому что можно было ожидать всего со стороны испанца. Зерма начала обдумывать все совершившееся накануне. Она вполне отчетливо видела госпожу Бюр-бенк и мисс Алису поднимающимися по берегу в то время, когда лодка удалялась от него. Их отчаянные призывы и раздирающие крики дошли до ее слуха. Но хватило ли у них сил и могли ли они возвратиться обратно в Кестль-Гауз, войти снова в туннель и проникнуть в осажденный дом, чтобы сообщить Джемсу Бюрбенку и его сотоварищам о новом несчастье, обрушившемся на них? Ведь они могли попасть в руки шайки испанца, увлечены ими далеко от Кемдлесс-Бея и быть даже убитыми? В последнем случае Джемсу Бюрбенку могло быть неизвестно о похищении маленькой дочери и Зермы. Он мог предполагать, что жена его, мисс Алиса, ребенок и метиска успели сесть в лодку в бухте Марино, благополучно добраться до скалы Кипарисов, где они могли считаться в безопасности. Предположения эти наводили на грустную мысль, что он не предпримет тотчас же никаких мер к их поискам!

Допуская даже возможность для госпожи Бюрбенк и мисс Алисы возвратиться обратно в Кестль-Гауз и что Джемсу Бюрбенку все известно, нельзя ли было одновременно опасаться, что осаждающим удалось завладеть домом, ограбить, поджечь и разгромить его? Что сталось тогда с защитниками? Убитые или попавшие в плен, они не могли оказать никакой помощи Зерме, и последняя не могла ее ожидать от них. Для нее не могло быть спасения даже в случае овладения Сент-Джоном северянами. Ни Жильберт Бюрбенк, ни Марс, не могли узнать,— первый, что сестра его, второй, что жена его, томятся в заточении на этом острове в Черной бухте!

Как бы то ни было, если в силу столь неблагоприятно сложившихся обстоятельств ей приходилось рассчитывать лишь исключительно на себя одну, Зерма твердо решила не падать духом и сделать все {527} возможное для спасения этого ребенка, у которого, быть может, не осталось иного покровителя на земле, кроме нее. Весь смысл жизни ее отныне сосредоточился в одной мысли: бежать! Она непрестанно будет думать о средствах к осуществлению этой заветной мечты.

Представлялась ли, однако, возможность покинуть форт, охраняемый Скамбо и его сотоварищами, благополучно избегнуть двух кровожадных ищеек, рыскающих вокруг ограды, бежать с этого уединенного острова, заброшенного среди тысячи извилин лагуны? Да, все это представлялось возможным, но лишь при одном условии — при содействии одного из невольников испанца, прекрасно знакомого с проходом в Черной бухте.

Отчего бы не попытаться приобрести содействие одного из этих людей, посулив ему крупное денежное вознаграждение?

Быть может, Зерме удастся это? Обдумав план действий, она решила приложить все старания чтобы осуществить его.

Между тем маленькая Дей уже проснулась. Первое произнесенное ею слово, был призыв к себе матери. Затем она окинула взглядом всю комнату, и воспоминания о происшедшем накануне вернулись к ней. Она увидела метиску и подбежала к ней.

— Няня Зерма! Няня Зерма! — бормотала девочка.— Мне страшно! Мне страшно!

— Она придет, скоро придет. Нам пришлось бежать... помнишь ли ты! Мы теперь в безопасности! Здесь нечего бояться! Как только придет помощь к господину Бюрбенку, он поспешит к нам.

Дей смотрела на Зерму, как будто желая сказать ей:

— Правда, правда,— повторила Зерма, желая во что бы то ни стало успокоить ребенка.— Да, господин Бюрбенк велел нам ожидать его здесь!

— А кто же эти люди, которые унесли нас в свою лодку,— продолжала девочка.

— Это слуги господина Гервея, милочка моя! Ты знаешь же господина Гервея, друга твоего папы, {528} который живет в Джексонвилле! Мы в его доме, в Гемптон-Роде!

— А мама и мисс Алиса, которые были с нами, почему их нет здесь?

— Господин Бюрбенк возвратил их обратно в то время, когда они собирались сесть в лодку... да разве ты не помнишь! Как только прогонят негодных людей из Кемдлесс-Бея, придут за нами! Будь умницей! Не плачь! Не бойся, дорогая, даже если нам придется пробыть здесь несколько дней. Мы здесь хорошо спрятаны! А теперь пойдем умываться.

Дей не спускала глаз с Зермы все время, пока она говорила ей эти слова, и последняя не в состоянии была удержаться от глубокого вздоха. Она не могла, по обыкновению, встретить пробуждение ее улыбкой. Нужно прежде всего занять и рассеять ее.

С самой нежной заботливостью приступила Зерма к этому. Она умыла и одела ее столь же тщательно, как будто она и не покидала своей хорошенькой комнаты в Кестль-Гаузе, стараясь вместе с тем занять ее разговорами. После этого Дей немного покушала, и Зерма разделила с нею ее первый завтрак.

— А теперь, дорогая моя, если желаешь, мы немного погуляем внутри ограды.

— А красиво здесь, в коттедже господина Гервея? — спросил ребенок.

— Красиво ли? Нет! — отвечала Зерма.— Мне кажется, это довольно старая постройка! Впрочем, есть деревья, вода и достаточно места, чтобы гулять! Мы здесь останемся только на несколько дней, и, если ты не будешь очень скучать и будешь умницей, мама останется довольна!

— Буду умницей, няня Зерма, буду! — отвечала девочка.

Дверь комнаты не была заперта на ключ. Взяв за руку ребенка, Зерма вышла с ним. Они очутились прежде всего в темном центральном помещении. Вскоре они уже прогуливались при полном дневном свете, под сенью больших деревьев, через густую листву которых светили солнечные лучи.

Огороженное пространство было невелико, не более одного акра, причем наибольшую часть этой площади занимал блокгауз. Окружающий забор не дозволил Зерме выяснить относительного положения {529} островка посередине лагуны. Все, что ей удалось увидеть через старые вылазные двери, ограничилось тем, что островок, на котором они находились, отделен был от соседних островков довольно широким и мутным протоком воды. Таким образом, побег для женщины и ребенка с этого островка представлялся весьма затруднительным. Допуская даже, что Зерме удалось бы завладеть лодкой, для нее оставалось все-таки непреодолимым препятствием выбраться из запутанного лабиринта. Ей также не было известно, что выход из этого лабиринта известен был лишь Тексару и Скамбо. Находящиеся в услужении у Тексара негры никогда не покидали маленького форта. Они не знали даже, в каком именно месте он был расположен. Желая отыскать берег реки Сент-Джон, а равно направиться к болотам, прилегающим к бухте, на западе, пришлось бы довериться случайностям, которые привели бы к неизбежной гибели. В течение последующих дней, выяснив себе более обстоятельно все особенности того положения, в котором она очутилась, Зерма не могла не прийти к заключению о необходимости вполне отказаться от какой бы то ни было помощи со стороны невольников Тексара. Это были наполовину оскотинившиеся негры, с весьма маловнушающими доверие лицами. Хотя испанец и не держал их на цепи, тем не менее они далеко не пользовались свободой. Обеспеченные в должной мере съестными припасами в виде сырых продуктов, произрастающих на острове, а также и горячительными напитками, которыми Скамбо снабжал их достаточно щедро, предназначенные главным образом для охраны и, в случае необходимости, защиты блокгауза, они не имели побудительной причины изменить настоящий порядок их жизни на иной. Вопрос о невольничестве, который разрешался на расстоянии лишь нескольких миль от Черной бухты, по существу своему не мог их увлечь. Получить личную свободу? К чему могла она им понадобиться и каким образом воспользовались бы они ею? Тексар обеспечивал их существование. Скамбо не причинял им вреда, хотя не задумался бы размозжить голову первому, который дерзнул бы поднять ее выше положенного. Они даже и не помышляли о свободе. Они обратились в скотов, уступавших в уме тем двум ищейкам, которые рыскали вокруг форта. В последнем {530} утверждении не заключалось никакого преувеличения. Ищейки прекрасно знали все расположение бухты; они переплывали бесчисленные ее притоки; они перебегали с одного островка на другой, руководимые своим чудесным чутьем, которое дозволяло им направляться подчас и на левый берег реки, откуда раздавался их лай, и всегда возвращаться обратно к ночи в блокгауз, никогда не сбившись с дороги. Ни одна лодка не могла проникнуть в Черную бухту без того, чтобы приближение ее не было тотчас же оповещено этими грозными стражами. Никто, кроме Скамбо и Тексара, не мог отважиться покинуть блокгауз, не рискуя быть растерзанным этими одичалыми потомками караибских псов.

Когда Зерма дала себе полный отчет в том постоянном наблюдении, которое было учинено за ними внутри ограды, и для нее вполне выяснилось, что она не могла рассчитывать ни на какую помощь со стороны тех, кто сторожил их, другая, менее решительная и энергичная, потеряла бы всякую надежду.

С нею этого, однако, не произошло. Помощь должна была прийти или извне,— и тогда либо со стороны Джемса Бюрбенка, в случае если он свободен, либо со стороны Марса, если метис узнает, при каких условиях исчезла его жена,— или же, в случае отсутствия помощи извне, ей надлежало самой позаботиться о спасении ребенка, и, конечно, ей хватит достаточно мужества для этого.

Совершенно одинокая в глубине этой лагуны, Зерма окружена была одними лишь суровыми лицами. Тем не менее ей показалось, что она уловила как будто выражение сожаления к ней на лице одного молодого негра. Быть может, была еще надежда? Не могла ли она довериться ему, указать положение Кемдлесс-Бея, уговорить бежать с целью направиться в Кестль-Гауз? Сомнительно. Вскоре Скамбо удалил его, ибо Зерма не встречала его больше при прогулках внутри ограды.

Несколько дней прошло, не внося никакой перемены в положении. С утра до вечера Зерма и Дей пользовались свободой перемещения. Ночью же, хотя Скамбо и не запирал их в отведенном для них помещении, они все-таки не могли бы выйти из центрального {531} помещения. Скамбо никогда не говорил с ними, и по этой причине Зерма вынуждена была признать излишними дальнейшие свои расспросы. Все заботы Зермы направлены были к облегчению положения ребенка, неустанно требовавшего свидания с матерью.

— Она скоро будет! — успокаивала ее Зерма.— Я получила весточку от нее! — С нею приедет и папа твой, а также и мисс Алиса.

Сказав это, бедная женщина не знала, что еще придумать для успокоения ребенка. Она принимала все меры, чтобы развлечь девочку, не по годам развитую.

Прошли 4, 5 и 6 марта. Тщетны были все старания Зермы уловить отдаленный гул пушечных выстрелов, который указывал бы направление союзной флотилии на реке Сент-Джон. Тишина вокруг ничем не была нарушена, из чего приходилось заключать, что Флорида еще не находится во власти северян. Это чрезвычайно тревожило метиску. Если Джемс Бюрбенк и друзья не могли помочь ей, не могла ли она надеяться на вмешательство Жильберта и Марса? Овладей их канонерки рекой, несомненно, они исследовали бы берега и могли бы добраться до островка.

Они могли быть извещены обо всем происшедшем — любым из числа обитателей Кемдлесс-Бея. Но пока не было ни малейших признаков, что на реке произошло какое-либо столкновение воюющих сторон. Не менее странным представлялось также, что испанец не появлялся в форте ни одного раза — ни днем, ни ночью. По крайней мере, Зерма не приметила ничего такого, что могло бы заставить ее предполагать противное. А она почти бодрствовала в течение всей ночи, тщетно прислушиваясь к малейшему шороху. Впрочем, что была она в состоянии сделать, в случае посещения Черной бухты Тексаром?

Разве он послушал бы ее мольбы и испугался бы ее угроз? Не приходилось ли более опасаться присутствия, чем отсутствия испанца.

В тысячный раз перебирала все это Зерма в своей голове вечером 6 марта. Было приблизительно одиннадцать часов. Маленькая Дей спала довольно спокойно. Комната, служащая тюрьмой для них обеих, была погружена в полную темноту. Никакой звук не доносился до нее, лишь изредка слышалось завывание {532} ветра через изъеденные червями доски, из которых построен был блокгауз.

Вдруг послышались метиске шаги внутри дома. Она сначала подумала, что это был индеец, возвращающийся в свою комнату после обычного обхода вокруг ограды.

Вскоре Зерма уловила несколько слов, которыми обменивались между собою два человека. Подойдя ближе к двери и прислушиваясь, она узнала голос Скамбо и вслед за ним голос Тексара.

По ней пробежала дрожь. С какой целью прибыл испанец в форт в такой поздний час? Не замышлял ли он снова что-либо против метиски и ребенка? Не вытащат ли их сейчас из их помещения и не отправят ли в убежище, еще более скрытое и недоступное, чем Черная бухта? Все эти соображения мгновенно пронеслись в уме Зермы. Но на время исчезнувшая энергия снова вернулась к ней, и, подойдя еще ближе к двери, она продолжала прислушиваться.

— Не было ли сделано попыток добраться до нее, со времени нападения на Кемдлесс-Бей?

По этому ответу Зерма поняла, что ее разыскивали. Но кто же?

— Каким образом узнал ты об этом? — спросил Тексар.

— Несколько раз я доходил до берега реки Сент-Джон,— отвечал индеец,— и несколько дней тому назад заметил одну лодку, которая бродила у отверстия Черной бухты. Однажды даже двое мужчин высадились на одном из островков, у берега.

Зерма едва в состоянии была удерживать волнение, охватившее ее. Итак, это были Джемс Бюрбенк и Стеннерд! Таким образом, не все защитники Кестль-Гауза погибли при нападении на плантацию! И если они предприняли поиски их, то, следовательно, им известно было о похищении ребенка и метиски. А если последнее стало им известно, то только потому, {533} что госпожа Бюрбенк и мисс Алиса могли сообщить им об этом. Таким образом, обе были живы. Обе они оказались в состоянии возвратиться в Кестль-Гауз после того, как они услышали последний крик Зермы, призывавший на помощь. Джемсу Бюрбенку, следовательно, все происшедшее было известно. Он знал имя злодея. Быть может, он догадывался даже, какое место служило последнему для заточения его жертв? И он сумеет, наконец, добраться до них!

Эта цепь логических выводов из отдельных эпизодов мгновенно создалась в мозгу Зермы. Мгновенно охватила ее надежда, но она тотчас же исчезла после дошедшего до ее слуха ответа испанца:

— Пусть, пусть ищут, ничего не найдут они. Впрочем, несколько дней терпения — и Джемс Бюрбенк будет для нас вполне безопасен!

Что означали эти слова, метиска не могла понять. Но во всяком случае, так как они исходили из уст человека, которому подчинялся комитет Джексонвил-ля, то слова эти означали страшную угрозу.

— А теперь, Скамбо, ты мне нужен на один час,— сказал испанец.

И оба они удалились в комнату, занятую индейцем. Что намеревались они делать там? Не было ли здесь какой-либо тайны, воспользоваться которой могла Зерма? Она не должна была ничем пренебрегать в том положении, в котором она находилась: этим она могла, быть может, впоследствии воспользоваться. Выше указано было, что дверь комнаты метиски не запиралась на ключ даже на ночь. Предосторожность эта была бы к тому же и излишней, так как вход в помещение был заперт всегда на замок, и ключ от него хранился у Скамбо. Таким образом, невозможно было выйти из блокгауза, а следовательно, и попытаться бежать.

Все это дало возможность Зерме открыть дверь своей комнаты и продвинуться вперед, затаив дыхание. Была полная темнота: слабый свет исходил лишь из комнаты, занятой индейцем.

Подойдя к двери, Зерма прильнула глазом к одной из щелей, образовавшихся от разошедшихся филенок. Представившееся ей зрелище заключало в себе {534} столько странного, что она не в состоянии была понять значение происходившего. Хотя комната освещалась лишь огарком смолистой свечи, тем не менее этот слабый свет был достаточен для индейца, поглощенного довольно трудной работой. Напротив него помещался Тексар, сбросивший с себя свою кожаную куртку и поместивший оголенную левую руку на маленьком столике, непосредственно у освещенной смолистой свечи. На внутренней стороне средней части его руки помещена была бумажка странного вида, проколотая небольшими отверстиями. С помощью тонкой иглы Скамбо прокалывал ему наружный покров руки в каждом месте, обозначенном отверстиями на бумажке. Индеец производил операцию татуирования, в которой он был весьма опытен. И действительно, он ухищрялся совершить всю операцию с такой ловкостью и легкостью, что верхний покров был лишь слегка задет острием иглы, причем испанец не испытывал ни малейшей боли. Покончив накалывание, Скамбо удалил бумагу; взяв затем несколько листьев какого-то растения, принесенного Тексаром, он натер им среднюю часть руки своего господина. Сок этого растения, распространившийся в произведенные иглою уколы вызвал у испанца сильное раздражение кожи, но последний не был из числа тех, которые могли страдать от подобных пустяков.

Окончив операцию, Скамбо пододвинул свет к татуированному месту, и тогда представилось возможным вполне отчетливо рассмотреть какой-то багровый рисунок на внешнем покрове средней части руки Тек-сара. Рисунок этот точно воспроизводил тот, который был изображен на бумаге, с помощью проколотых иглою небольших отверстий. Перенос сделан был превосходно. Изображена была целая серия пересекающихся между собой линий, представляющих символическое изображение какого-то индейского божества. Знак на руке, сделанный Скамбо, никогда не мог исчезнуть. Все это видела Зерма, но, как сказано было выше, ничего в этом не поняла. Какую цель преследовал Тексар, подвергаясь татуированию? Для чего понадобилась ему эта „особая примета”, применяя выражение, употребляемое в паспортах? Неужели он желал выдавать себя за индейца? Ведь это было {535} совершенно невозможно как по цвету лица, так и по всему внешнему его облику. Не было ли правильнее видеть в этом какое-то соотношение между этим знаком и тем, который насильно наложен был некоторое время тому назад на путешественников, из числа попавших в руки бродяг-индейцев в северной части графства? И не намеревался ли Тексар в будущем выставить, когда потребуется одно из тех непостижимых „алиби”, на которые он был так искусен?

Быть может, это относилось к какой-нибудь тайне в частной его жизни, раскрытие которой предстояло в будущем? В голове Зермы промелькнула, однако, иная мысль.

Неужели испанец появился в блокгаузе исключительно с целью использовать искусство Скамбо в татуировании?

Неужели покинет он Черную бухту по окончании этой операции для возвращения в северную часть Флориды, а затем несомненно в Джексонвилль, где власть находилась еще в руках его приверженцев? Не правдоподобнее ли было, что у него было намерение продолжить до утра пребывание свое в блокгаузе, распорядиться приводом метиски к себе и постановить новые решения относительно пленниц?

По поводу этого Зерма вскоре успокоилась. Быстро вернувшись в свою комнату в то время, когда испанец поднялся, чтобы вернуться в центральное помещение, притаившись у двери, она уловила несколько слов, которыми обменялись между собой индеец и его господин.

— Сторожи их более внимательно, чем когда-либо,— говорил Тексар.

— Ну, а как быть, если Джемс Бюрбенк будет слишком наседать на нас здесь, в Черной бухте?

— Повторяю же тебе, что нам нечего будет опасаться Джемса Бюрбенка через несколько дней. Во всяком случае, если обстоятельства потребуют, ты же знаешь, куда следует доставить метиску и ребенка... туда, где я должен присоединиться к тебе.

— Прекрасно, господин,— продолжал Скамбо,— следует, однако, предвидеть и тот случай, когда Жиль-берт, сын Джемса Бюрбенка, и Марс, муж Зермы...

— Не пройдет и сорока восьми часов, и оба они {536} будут в моей власти,— отвечал Тексар,— а когда они будут в моих руках...

Конца фразы этой, полной угроз для ее мужа и Жильберта, Зерма не разобрала.

После этого Тексар и Скамбо вышли из форта, и за ними закрылась наружная дверь.

Несколько минут спустя, скиф, управляемый индейцем, отвалив от островка, направился по темным извилинам лагуны, чтобы доставить испанца на поджидавшую его у начала бухты на реке Сент-Джон лодку. Повторив последние свои указания, Тексар расстался со Скамбо. Подхваченный морским отливом, он быстро спускался по направлению к Джек-сонвиллю.

Он прибыл туда на рассвете, достаточно заблаговременно, чтобы привести в исполнение свои намерения.

И, действительно, несколько дней спустя, Марс был поглощен водами Сент-Джона, а Жильберт Бюрбенк осужден на смертную казнь.

ГЛАВА III

Накануне

11 марта, утром, Жильберт Бюрбенк осужден был комитетом Джексонвилля. Вечером того же дня был арестован его отец, по распоряжению того же комитета. Двое суток спустя приговор над молодым офицером должен был быть приведен в исполнение, и несомненно, что Джемс Бюрбенк, обвиняемый в сообщничестве, осужденный на смертную казнь, будет казнен одновременно с ним.

Как уже известно, весь комитет был в руках Тексара. Исключительно его воля была там законом.

Казнь отца и сына была лишь вступлением к кровавым расправам, к которым „маленькие белые” намеревались приступить, поддерживаемые чернью, по {537} отношению всех выходцев Северной Америки, живущих во Флориде, а также и тех, которые не разделяли их убеждения по вопросу о невольничестве.

Какой широкий простор открывался для удовлетворения жажды личного мщения под покровом гражданской войны!

Только прибытие союзного войска могло воспрепятствовать всему этому. Но прибудет ли последнее, а главное — прибудет ли достаточно своевременно,— ранее, чем эти первые жертвы злобы и ненависти испанца падут?

Увы, к несчастью, можно было сомневаться в этом.

А так как эти замедления продолжались, то легко представить себе, какие душевные терзания переживали владельцы Кестль-Гауза!

Казалось, что проект подняться по Сент-Джону временно оставлен был комендантом Стивенсом. Канонерки не производили никаких передвижений, указывающих на намерение покинуть место их стоянки. Неужели существовало опасение насчет возможности прохода речного бара, с того времени как не стало Марса, чтобы выполнить обязанности лоцмана для провода флотилии по фарватеру? Неужели было оставлено намерение завладеть Джексонвиллем и тем самым обеспечить безопасность плантаций, расположенных вверх по течению Сент-Джона? Какие новые события на театре военных действий могли повлиять на первоначальные проекты коммодора Дюпонта?

Все эти вопросы многократно задавали себе Стен-нерд и управляющий Перри в течение этого нескончаемого 12 марта.

Судя по слухам, распространенным в той части Флориды, которая была заключена между рекой и морем, все усилия северян были главным образом направлены на операции на самом прибрежье. Коммодор Дюпонт на „Уэсбахе”, в сопровождении наиболее сильных канонерок своей эскадры, появился в бухте Святого Августина.

Предполагалось, что отряды милиции оставят город без всякой попытки защиты форта Марион, как это случилось с фортом Клинч при сдаче Фернан-дины.

Таковы были, по крайней мере, вести, доставленные утром управляющим. {538}

Они были тотчас же переданы Стеннерду и Эдуарду Керролю, незатянувшаяся рана которого заставляла его лежать на одном из диванов в приемной.

— Северяне в Святом Августине! — вскричал последний.

— Почему же они не направляются в Джексонвилль?

— Быть может, у них намерение ограничиться заграждением реки в нижнем ее течении, не завладевая ею,— отвечал Перри.

— Если Джексонвилль останется в руках Тексара, то Джемс и Жильберт погибли! — сказал Стеннерд.

— Нельзя ли мне,— сказал Перри,— отправиться предупредить коммодора Дюпонта об опасности, которой подвергаются Бюрбенк и его сын?

— Допуская даже, что не последует задержки со стороны отступающей милиции, потребуется не менее суток, чтобы добраться до Святого Августина*,— отвечал на это Керроль.— А затем, слишком много еще времени потребуется для того, чтобы коммодор Дю-понт мог сообщить Стивенсу приказ занять Джексонвилль! Да кроме того, этот бар, речной бар! Каким образом спасти бедного Жильберта нашего, который должен быть казнен завтра, если канонерки не в состоянии пройти его? Нет! Не к Святому Августину следует направляться, а в Джексонвилль! Не к коммодору Дюпонту надлежит обращаться, а к Тексару.

— Господин Керроль прав, отец, и я лично отправлюсь туда,— сказала мисс Алиса, которая услышала последние слова. Храбрая девушка готова была на любые попытки и опасности, лишь бы спасти Жильберта.

Покидая Кемдлесс-Бей накануне, Джемс Бюрбенк в особенности настаивал на том, чтобы отъезд его в Джексонвилль остался неизвестен его жене. Существенно необходимо было скрыть от нее последовавший, по распоряжению комитета, арест его. Таким образом, госпожа Бюрбенк не знала этого, равно как и не подозревала участи своего сына, которого она считала пребывающем на флотилии. Да и как могла бы несчастная женщина перенести этот двойной удар судьбы, постигший ее? Муж ее во власти Тексара, сын ее — накануне казни! Она не пережила бы всего этого. Когда она выразила желание повидать Джемса {539} Бюрбенка, мисс Алиса ограничилась сообщением ей об его отъезде из Кестль-Гауза для возобновления поисков Дей и Зермы, причем добавила, что отсутствие его продлится, вероятно, не менее сорока восьми часов. А потому все помыслы госпожи Бюрбенк направлены были в настоящее время к ее похищенному ребенку. И это горе было настолько тяжело, что превышало ее силы, особенно в ее положении.

Что же касается мисс Алисы, то ей вполне было известно, что ожидало Джемса Бюрбенка и Жильберта Бюрбенка. Она знала, что молодой офицер должен был быть расстрелян на следующий день и что подобная же участь ожидала его отца. Приняв решение повидать Тексара, она пришла попросить распоряжения Керроля доставить ее на тот берег реки.

— Ты... Алиса, в Джексонвилле! — воскликнул Стеннерд.

Вполне естественное колебание Стеннерда тотчас же исчезло, когда он со всей очевидностью осознал, что необходимо действовать без малейшего промедления. Последняя надежда спасти Жильберта могла быть исполнена лишь благодаря попытки, которую желала сделать Алиса.

Быть может, и удастся ей, бросившись к ногам Тексара, смягчить его сердце? Быть может, ей удастся добиться отсрочки казни? Быть может, наконец, она найдет поддержку среди порядочных людей, которые под впечатлением ее безграничного отчаяния восстанут наконец против невыносимой тирании комитета? Необходимо было отправиться в Джексонвилль, каким бы опасностям ни пришлось подвергаться.

— Надеюсь, Перри,— сказала молодая девушка,— вы не откажете сопровождать меня до дома господина Гервея?

— Нет, Алиса, я лично буду сопровождать тебя,— отвечал Стеннерд.— Да, я сам.

— Вы, Стеннерд? — отвечал Эдуард Керроль.— Это будет слишком неосторожно. Убеждения ваши слишком хорошо известны...

— Это безразлично для меня! — отвечал Стеннерд.— Я не допущу, чтобы дочь моя отправилась без {540} меня к этим бешеным.— Пусть Перри остается в Кестль-Гаузе, а также и вы, Эдуард, так как не можете двигаться, но вместе с тем необходимо предвидеть и тот случай, когда мы будем задержаны.

— А какое дать мне объяснение, если госпожа Бюрбенк пожелает видеть вас или мисс Алису?

— Вы скажете тогда, что мы присоединились к Джемсу и сопровождаем его в поисках на противоположном берегу реки. Скажите даже, если это окажется необходимым, что нам пришлось отправиться в Джек-сонвилль, словом, все, что признаете необходимым для успокоения госпожи Бюрбенк, избегая старательно всего того, что могло бы возбудить в ней подозрение об опасностях, которым подвергаются ее муж и сын... Распорядитесь, Перри, лодкой!

Управляющий поспешил удалиться, предоставив Стеннерду заниматься приготовлениями к отъезду.

Было бы, однако, не лишнее, чтобы перед отъездом из Кестль-Гауза мисс Алиса поставила в известность госпожу Бюрбенк о предстоящем отъезде своем и отца в Джексонвилль. Нужно даже, в случае необходимости, не проявляя ни малейшего колебания и смущения сообщить, что партия Тексара свергнута, северяне завладели речным фарватером, а также, что на следующий день Жильберт вернется в Кемдлесс-Бей... Весь вопрос заключается лишь в том — проявит ли девушка достаточно самообладания при этом, и не изменит ли ей голос, когда она будет утверждать подобные, совершенно неосуществимые при настоящем положении вещей, факты?

Направившись в помещение больной, она нашла госпожу Бюрбенк спящей, точнее — погруженной в болезненное забытье, глубокое оцепенение, из которого, однако, мисс Алиса не решилась вывести ее. Быть может, было даже лучше, что таким образом девушка была освобождена от тяжелой необходимости пытаться вести успокоительные речи.

У постели больной, в качестве сиделки, помещалась одна из женской прислуги. Настоятельно потребовав от нее неотлучного пребывания у постели больной и обращения к Керролю в случае необходимости дать ответы на заданные госпожой Бюрбенк вопросы, мисс Алиса нагнулась затем ко лбу несчастной матери, {541} дотронулась до него своими губами и покинула комнату, чтобы присоединиться к Стеннерду.

Увидев его, она немедленно обратилась к нему со словами:

Пожав руку Эдуарду Керролю, оба вышли из приемной.

Они повстречались с управляющим на половине пути к пристани, представлявшем из себя бамбуковую аллею.

— Прошу вас, друг мой, иметь неослабное наблюдение за Кестль-Гаузом.

— Будьте покойны, господин Стеннерд. Постепенно возвращаются на плантацию наши негры, что, впрочем, вполне естественно. К чему им свобода, для пользования которой природа их не предназначила? Верните нам господина Бюрбенка, и он найдет всех их на прежних местах.

Стеннерд и дочь его разместились затем в лодке, обслуживаемой четырьмя людьми из Кемдлесс-Бея. Поставлен был парус, и, благодаря ветерку, дувшему с востока, лодка быстро поплыла, эстакада вскоре скрылась с глаз за мысом, лежащим на северо-западе от плантации; не намереваясь пристать в Джексон-вилльском порту, где он был бы неизбежно узнан, Стеннерд предпочел высадиться в небольшой бухточке, несколько выше, откуда не представлялось затруднения добраться до дома Гервея, расположенного в этой стороне в конце предместья. Там предполагалось принять сообразно обстоятельствам решение, каким путем должны были быть сделаны попытки к облегчению участи осужденных.

На реке не было никакой жизни в этот час дня: ни с верха, откуда можно было ожидать милицию из Святого Августина, отступающую на юг, ни с низа реки. Обстоятельство это указывало, что столкновения между судами флоридийскими и канонерками коменданта Стивенса еще не было. Так как поворот реки Сент-Джон закрывал видимый горизонт ниже Джек-сонвилля, то невозможно было разглядеть линию этих судов на месте их стоянки.

Переправившись довольно быстро на левый берег {542} реки, благодаря попутному ветру, Стеннерду и дочери его удалось незаметно высадиться в глубине бухточки, оставленной без наблюдения, и по прошествии нескольких минут они уже были в доме поверенного Джемса Бюрбенка.

Последний выразил одновременно большое удивление и беспокойство при их появлении.

Присутствие их среди возбужденной толпы, все более и более делавшейся слепым орудием в руках Тексара, представляло серьезную опасность. Известно было, что Стеннерд по вопросу об уничтожении невольничества разделяет взгляды, принятые и осуществленные в Кемдлесс-Бее.

Разгром принадлежавшего ему лично дома в Джексонвилле был предупреждением, с которым нельзя было не считаться.

Несомненно, что лично ему грозили большие опасности: наименьшее что могло ожидать его, в случае если он будет признан,— это лишение свободы в качестве сообщника Бюрбенка.

— Необходимо спасти Жильберта! — могла лишь отвечать мисс Алиса на все предостережения Гервея.

— Это верно, и необходимо попытаться сделать это! Будем действовать совместно, а пока пусть господин Стеннерд не показывается никому и остается здесь!

— Дозволят ли мне свидание в тюрьме? — спросила девушка.

— Могу ли я надеяться, что Тексар примет меня?

— Итак, вы не желаете, чтобы я сопровождал вас? — сказал Стеннерд, настаивая на своем первоначальном решении.

— Нет! Это заранее обрекло бы наши старания на неудачу перед Тексаром и его комитетом.

— Пойдемте же, господин Гервей,— сказала мисс Алиса.

Но прежде чем расстаться с ними, Стеннерд пожелал осведомиться — не произошли ли за последнее время какие-либо действия на театре войны, слухи о которых не дошли еще пока до Кемдлесс-Бея.

— Ничего не произошло,— отвечал Гервей,— по крайней мере, ничего такого, что могло бы оказать {543} непосредственное влияние на события в Джексонвилле. Союзная флотилия появилась в бухте Святого Августина, и город сдался. Что же касается реки Сент-Джон, то ни о каких перемещениях судов по ней не слышно, и канонерки по-прежнему стоят на якоре ниже бара.

— Уровень воды все еще недостаточно высок для их прохода?

— Да, господин Стеннерд. Но сегодня ожидается сильный морской прилив, обычный в равноденствие. К трем часам дня уровень воды будет наиболее высокий и, быть может, будет тогда достаточен для прохода канонерок.

— Без лоцмана. Ведь нет Марса для провода эскадры по фарватеру! — отвечала мисс Алиса тоном, указывающим на невозможность ухватиться за эту надежду.— Нет! Это невозможно! Необходимо, господин Гервей, чтобы я была принята Тексаром, а если он оттолкнет меня, то мы тогда должны совершить все возможное для побега Жильберта.

— Не произошло ли какого-нибудь изменения в направлении умов в Джексонвилле за последнее время?

— Нет,— отвечал Гервей.— По-прежнему власть в руках негодяев, а над ними всеми — Тексар. Впрочем, честные люди содрогаются от ужаса, предоставленные взысканиям и насилиям со стороны комитета. Достаточно было бы появления северян на реке, чтобы изменилось настоящее положение. В сущности, толпа эта труслива и подла. Как только она почувствует страх, Тексар и приверженцы его немедленно будут свергнуты. Но я все еще не теряю надежды, что коменданту Стивенсу удастся пройти бар.

— Выжидать этого мы не будем,— отвечала решительным тоном мисс Алиса,— пока что я повидаю Тексара!

Решено было, что Стеннерд останется дома, чтобы нахождение его в Джексонвилле никому не могло сделаться известным. Гервей выразил полную готовность оказать возможное для него содействие девушке, во всех предпринимаемых ею попытках, благоприятный исход которых, представлялся весьма и весьма сомнительным. В случае отказа Тексара сохранить {544} жизнь Жильберта или невозможности для мисс Алисы добиться с ним свидания,— решено было устроить побег молодого офицера и его отца, хотя бы пришлось пожертвовать для этого целым состоянием. Было одиннадцать часов утра, когда Алиса и Гервей покинули дом, направляясь в окружной суд, в котором непрерывно заседал комитет под председательством Тексара.

По-прежнему в городе царило большое оживление. По улицам проходила милиция, состав которой усилен был подкреплениями, прибывшими с юга. В течение дня ожидалось появление частей войск, освободившихся после сдачи Святого Августина, которые должны были прибыть либо по реке Сент-Джон, либо по правому берегу реки, лесом, с тем чтобы переправиться через реку напротив Джексонвилля. Толпа сновала взад и вперед. Тысяча новостей, как всегда в подобных случаях, противоречащих одна другой, передавались из уст в уста, что вызывало, в свою очередь, большое волнение, близкое к беспорядку.

Ясно было, однако, что в случае появления в порту северян, нельзя было ожидать проявления дружной и деятельной обороны. Сопротивление не могло быть оказано серьезное. Сдача Фернандины девять дней тому назад, десанту под начальством генерала Врейгта, появление эскадры в Святом Августине без всякой попытки преградить ей путь,— эти маневры давали основания рассчитывать повторения таких же действий в Джексонвилле. Флори-дийская милиция вынуждена будет отступить на юг и отдать город войску северян. Одно лишь обстоятельство способно было еще спасти Джексонвилль, продолжить существование комитета, дозволить ему осуществить его кровожадные намерения,— это, если канонерки, по той или иной причине — недостаточной высоте воды в реке или отсутствию лоцмана,— не будут в состоянии пройти речной бар. Для этого достаточно было лишь нескольких часов, и вопрос разрешится в пользу южан.

Между тем мисс Алиса и Гервей направлялись к главной площади, среди толпы, все более и более увеличивающейся. Как попасть в зал окружного суда? Они никак не могли придумать наилучшего для того пути. Допуская даже, что это им удастся каким-либо {545} способом, как добиться затем свидания с Тек-саром?

Они пребывали в совершенном недоумении по поводу всего этого и не могли остановиться на каком-нибудь определенном решении. Более того они опасались, что, узнав о желании Алисы Стен-нерд иметь свидание с ним, испанец предпочтет избавиться от докучливой просительницы, распорядившись задержать последнюю до совершения казни молодого лейтенанта. Но девушка не желала и думать о возможности подобных осложнений. Никакие опасения за свою личную судьбу не могли остановить ее в достижении намеченной ею цели — добиться свидания с Тексаром и вырвать у него помилование Жильберта.

Дойдя до площади, Гервей и мисс Алиса очутились среди еще более возбуженной толпы. В воздухе неслись крики, со всех сторон доносились угрозы, и от одной группы к другой доносились ужасные слова: „Казнить, казнить!..”

Гервей узнал, что комитет собрался на заседание, которое продолжалось уже в течение одного часа. Страшное предчувствие завладело им тогда,— предчувствие, которое, увы, должно было вскоре оправдаться! В комитете близились к концу прения по обвинению Джемса Бюрбенка в соучастии с сыном его Жильбер-том в поддержании преступных сношений с союзной армией.

Состав преступления был один и тот же, следовательно, приговор ожидался одинаковый, который должен был увенчать все злобные пожелания Тексара, вызванные его беспредельной ненавистью к семейству Бюрбенк.

Признав необходимым воздержаться от дальнейшего движения вперед, Гервей пытался увлечь Алису Стеннерд с площади. Необходимо было избавить ее от картины возможного, судя по настроению толпы, насилия над осужденными, когда последние будут выведены из помещения окружного суда после объявления им приговора. Во всяком случае, время было неподходящее для представления испанцу ходатайства о помиловании.

— Пойдемте, мисс Алиса, пойдемте! Мы вернемся обратно, когда комитет... {546}

— Нет,— отвечала Алиса.— Я брошусь между обвиняемыми и судьями.

Решительность девушки была так велика, что Гер-вей потерял надежду поколебать ее. Мисс Алиса продвинулась вперед. Приходилось следовать за нею. Невзирая на окружающую их плотную толпу, из числа которых некоторые, быть может, и узнали ее,— они проложили себе дорогу. Страшно раздавались в ушах ее крики, требующие казни. Но ничто не в силах было остановить ее. Благодаря невероятным усилиям добралась она до входной двери в окружной суд.

В этом месте настроение толпы было еще более возбужденное, но похожее на состояние моря не после бури, а перед ней. Можно было ожидать проявления самых ужасных насилий со стороны подобной толпы.

Вдруг произошел внезапный отлив шумной толпы, заполнявшей весь зал заседания, на площадь. Крики усилились в толпе: судом был объявлен приговор.

Джемс Бюрбенк, как и Жильберт, обвиняемые в одном и том же измышленном преступлении, приговорены были к одному и тому же наказанию.

Отцу и сыну предстояло лечь от пуль одного и того же взвода солдат, назначенного для их расстрела.

— Казнить!.. Казнить! — продолжала выкрикивать толпа исступленных людей.

Появился Джемс Бюрбенк на последних ступеньках лестницы. Спокойствие не покинуло его, и он вполне владел собой. Взгляд глубокого презрения, брошенный им на толпу, был единственным ответом на ее неистовства.

Взвод милиции, окружавший его, должен был доставить его в тюрьму.

Взятый из одиночной камеры, в которой он ожидал исполнения над собой приговора, молодой офицер доставлен был на заседание комитета для очной ставки с Джемсом Бюрбенком. Последнему пришлось лишь подтвердить показания сына, утверждавшего, что единственной целью посещения им Кестль-Гауза, было желание в последний раз повидаться с умирающей матерью. Подтверждение это, несомненно, должно было повлечь за собой отказ в обвинении Жильберта {547} в шпионаже, но в данном случае они оба были уже заранее обвинены.

Последовал один и тот же приговор, постановленный над двумя невинными,— приговор основанный на чувстве личного мщения.

Толпа, однако, бросилась навстречу осужденным. С лишь большими усилиями удавалось милиции прокладывать им путь, по площади у окружного суда.

Произошло движение, мисс Алиса бросилась к Джемсу и Жильберту Бюрбенк.

Совершенно для себя непроизвольно толпа расступилась, пораженная этим неожиданным вмешательством со стороны девушки.

— Жильберт! Жильберт! — тихо шептала Алиса Стеннерд, упавшая в объятия молодого офицера.

— Что ты делаешь здесь? — сказал Джемс Бюрбенк.

— Я пришла, чтобы вымолить ваше помилование! Склонить судей ваших к милосердию!

Она цеплялась руками за платье осужденных, остановившихся на мгновение.

Но разве можно было надеяться на милосердие разнузданной толпы.

Конечно, нет! Но обращение ее к толпе привело, по крайней мере, к тому, что последняя приостановилась именно в то время, когда готова была, быть может, произвести всякие насилия над осуженными, невзирая на стражу, их оберегавшую.

Предуведомленный о происходившем на площади, Тексар появился на пороге здания. Жестом руки остановил он толпу. Повторенное им требование отвести Джемса и Жильберта Бюрбенк в тюрьму было услышано и приведено в исполнение.

— Сжальтесь! Помилуйте!..— воскликнула Алиса, бросившись на колени перед Тексаром.

Испанец ответил лишь отрицательным жестом руки.

Приподнявшись с колен, девушка воскликнула:

Она бросилась, чтобы догнать осужденных, моля {548} разрешить ей последовать за ними в тюрьму, провести с ними последние часы, которые им оставалось прожить,

По их уже не было на площади, где по-прежнему бушевала толпа.

Все происшедшее превысило силы Алисы. Она покачнулась и упала.

Она перестала сознавать и чувствовать в то время, когда Гервею удалось удержать ее на руках.

Девушка очнулась лишь после того, когда ее перенесли в дом Гервея.

— В тюрьму... в тюрьму! — прошептала она про себя.— Необходимо, чтобы оба они были спасены.

— Да,— отвечал Стеннерд.— Нам остается лишь эта последняя попытка. Выждем ночи!

Ничего не следовало предпринимать в течение дня. С наступлением темноты, когда возможно будет действовать с большей безопасностью, без боязни быть обнаруженными, Стеннерд и Гервей попытаются организовать побег осужденных, при соучастии их стражи. Имея при себе столь крупную сумму денег, что стража не в состоянии будет устоять от искушения, они надеялись на успех, а в особенности, когда первый пушечный выстрел с флотилии Стивенса должен был положить конец владычеству испанца.

Но с наступлением ночи, когда Стеннерд и Гервей пожелали привести свое намерение в исполнение, они вынуждены были отказаться от этого. К дому приставлена была охрана — взвод милиции, и тщетны были все их домогательства о пропуске.

ГЛАВА IV

Порыв северо-восточного ветра

Судьба осужденных исключительно зависела теперь лишь от одного обстоятельства,— от того, произойдет ли овладение городом северянами в течение {549} двенадцатичасового периода времени. На следующий день, на рассвете, Джемс и Жильберт Бюрбенки должны быть расстреляны! Не представлялось никакой возможности устроить побег из строго охраняемой тюрьмы, в которой они содержались, так же как и дом Гервея, даже при потворстве какого-либо из тюремщиков.

А между тем нельзя было рассчитывать на войска северян, высадившихся несколько дней тому назад в Фернандине, так как последние не могли оставить столь важного пункта в северной части штата Флорида. Вся тяжесть предстоящей задачи ложилась, следовательно, исключительно на коменданта Стивенса.

Для выполнения этой задачи предстояло, однако, прежде всего пройти бар на реке Сент-Джон. Так как линия сторожевых судов была бы этим самым прорвана, то флотилии оставалось бы затем стать на якорь против порта. Оттуда весь город оказался бы в зоне огня, и, несомненно, милиции пришлось бы тогда поспешно отступать, через недоступные болота графства.

Во избежание строгого возмездия, Тексару и его приверженцам пришлось бы последовать за ними. Достойные люди получили бы возможность снова занять должности, от которых они были столь недостойным путем удалены, и создалось бы положение, дозволяющее представителям союзного правительства войти с ними в переговоры о немедленной сдаче города.

Возможно ли было, однако, пройти бар, да притом в столь короткий промежуток времени? Не существовал ли какой-нибудь способ устранить существенное препятствие движению канонерок, представляемое недостаточным подъемом воды?

Последнее казалось весьма сомнительным, как будет видно из дальнейшего рассказа.

Тотчас же по объявлении приговора, Тексар и начальник милиции Джексонвилля направились на набережную для наблюдения над нижним течением реки. Неудивительно было, что взоры их пристально направлены были к нижнему бару, а слух их старался уловить, не раздаются ли пушечные выстрелы с этой стороны реки Сент-Джон.

— Не поступало никаких новых донесений? — спросил Тексар, остановившись в конце эстакады. {550}

— Нет, не поступало. Произведенная мною только что на севере рекогносцировка позволяет мне утверждать, что союзные войска не покидали еще пока Фер-нандины, чтобы направиться в Джексонвилль.

— Весьма правдоподобно, что войска останутся для наблюдения там, на границе со штатом Георгия, в ожидании того времени, когда их флотилия сумеет пройти в фарватер.

— Разве войска не могут быть стянуты с юга, после взятия Святого Августина, с переправой их через Сент-Джон, в Пиколата? — спросил испанец.

— Я так не думаю,— отвечал офицер.— В распоряжении Дюпонта, в качестве десанта, имеются лишь силы, достаточные для занятия города, и цель его заключается, очевидно, в том, чтобы установить блокаду на всем побережье от устья Сент-Джона до последней речонки Флориды. А потому нам нечего опасаться с этой стороны.

— Следовательно, приходится лишь считаться с постоянной угрозой со стороны флотилии Стивенса, на тот случай, если последней удастся пройти бар, у которого она стоит вот уже третьи сутки.

— Совершенно верно, но вопрос этот разрешится в течение нескольких часов.

— Быть может, наконец, северяне ограничатся тем, что займут лишь нижнее течение реки, чтобы воспрепятствовать всякому сообщению между Святым Августином и Фернандиной?

— Повторяю вам, Тексар, наиболее важным для северян представляется не столько занятие Флориды, сколько возможность воспрепятствовать провозу военной контрабанды, производимому по южным проливам.

— Возможно, что у них в настоящее время нет иной цели. В противном случае, несомненно, войска, занявшие дней десять тому назад остров Амалию, уже направлялись бы в данное время к Джексон-виллю.

— Быть может, вы и правы,— отвечал Тексар.— Как бы то ни было, для меня важно, чтобы вопрос о баре окончательно разрешился.

— Вопрос этот разрешится непременно сегодня же.

— Однако, что вы предприняли бы в случае появления канонерок Стивенса против порта? {551}

— Я приведу тогда в исполнение полученное мною распоряжение отвести милицию вглубь страны, дабы избежать всякого столкновения с северянами. Пусть занимают они города графства! Они не в состоянии будут долго удержать их за собой, так как будут отрезаны от своих коммуникационных линий со штатами Георгия и обеими Каролинами; и тогда мы сумеем отобрать города эти обратно.

— А пока что,— отвечал Тексар,— удайся им завладеть Джексонвиллем, хотя бы на одни лишь сутки, пришлось бы испытать всю силу их мщения. Власть попадет опять в руки этих так называемых честных людей, этих богатых землевладельцев, противников невольничества и тогда... Нет! Нет! Этого допустить нельзя! Быть вынужденным очистить город, да лучше...

Испанец не договорил своей мысли; нетрудно было понять ее. Он не сдаст города северянам, что было равносильно передаче его в руки тех должностных лиц, которые были свержены чернью. Он предпочтет предать город огню, и, быть может, им были уже приняты меры для приведения в исполнение этого плана разрушения.

И тогда он и его приверженцы, присоединившись к отступающей милиции, найдут в южных болотах недосягаемые убежища, в которых они и получат возможность выжидать дальнейших событий.

Однако, нужно еще раз повторить, что осложнение это могло появиться единственно лишь, когда бар будет доступен проходу канонерок, и наступал уже момент, когда вопрос этот должен был окончательно разрешиться.

Появилась большая толпа людей со стороны порта, и мгновенно набережные заполнились людьми.

— Нет! Они не двигаются с места, море поднялось!

— Несомненно, происходит что-то! Взгляните-ка, Тексар!

Глаза его устремлены были вниз по реке, на которой горизонт заканчивался линией сторожевых судов, {552} расставленных поперек реки. На полумиле далее их виднелись мачты и трубы канонерок коменданта Стивенса. Расстилался густой дым, который, гонимый ветром, все более свежевшим, оседал в Джексонвилле.

Очевидно, пользуясь полным приливом, Стивене пытался пройти бар, разведя пары в котлах до крайних пределов напряжения.

Удастся ли ему это? Окажется ли достаточно воды, даже если рисковать поцарапать несколько днища канонерок?

Все происходящее, по существу, не могло не вызывать чрезвычайного волнения среди всей этой толпы, собравшейся на берегу реки Сент-Джон.

Толки и разговоры на берегу все усиливались; некоторые усматривали то, что другие признавали ими незамеченными.

— Да нет же! Они не двинулись с места, как будто якоря их еще в грунте!

— Верно! Но она уже стоит поперек и поворачивается, так как недостаточно воды!

— Хотя бы им пришлось сжечь весь запас угля Соединенных Штатов, все равно им не пройти!

Попытка, совершенная флотилией, продолжалась приблизительно десять минут, которые показались бесконечно длинными для Тексара, приверженцев его и для всех тех, свобода и жизнь которых могла оказаться под угрозой в случае взятия Джексонвилля.

Но они все-таки не могли прийти к окончательному заключению ввиду слишком большого расстояния, не допускающего отчетливого представления о движении канонерок. Пройден ли был бар, или же он будет пройден вслед за тем, вопреки преждевременным крикам „ура”, раздававшимся в толпе,— оставалось пока неизвестным. Быть может, путем освобождения судов от всех тяжестей, которые возможно было временно удалить, удастся коменданту Стивенсу пройти вперед то остающееся небольшее пространство, после которого он попадет на более глубокие {553} места, и появится возможность оказаться на высоте порта? Всего этого можно было опасаться, при высоком уровне воды в море.

Последовавшие указания о спаде воды, однако, оправдывались. А раз начнется отлив моря, уровень воды в Сент-Джоне быстро понизится.

Вдруг несколько рук протянулись в направлении нижнего течения реки, и раздался все покрывающий крик: „Лодка! Лодка!”

Действительно, у левого берега показалась небольшая лодка. Прилив давал себя там чувствовать, тогда как в средней части фарватера отлив уже вступил в свои права. Навалившись на весла, гребцы подвигали лодку, на корме которой помещался офицер в мундире флоридской милиции. Вскоре лодка пристала к эстакаде; быстро взобравшись по ступенькам боковой лесенки, вделанной в набережную, офицер, увидев Тек-сара, направился к нему, проталкиваясь между группами людей, теснящихся друг к другу, чтобы рассмотреть его и расслышать его сообщения.

— Ничего не произошло, и ничего не может произойти,— отвечал офицер.

— Начальником над всеми нашими лодками, которые не замедлят вытянуться ближе к порту.

— Канонеркам не удалось пройти бар, хотя они облегчились до крайних пределов и развели, сколько могли, паров. Теперь нечего более бояться.

— В течение настоящего прилива? — спросил Тексар.

— Нет, и в течение всех последующих приливов, по крайней мере, в продолжение нескольких последующих месяцев.

Снова эти крики стоном поднялись в городе. И если крики эти, прославляя лишний раз испанца, воплотившего в себе все пороки, находили радостный отклик в сердцах буйных элементов, то те же крики привели в отчаяние всех умеренных, при одной мысли о том, что в течение еще многих долгих дней им придется выносить злодейскую власть комитета и его начальника. {554}

Заявление, сделанное офицером, подтвердилось. Так как высота моря последовательно понижалась начиная с того дня, то естественным последствием этого явления должно было быть, что морской прилив будет нагонять меньшее количество воды в ложе реки Сент-Джон. Морской прилив 12 марта был наиболее сильным в продолжение всего года, и приходилось выжидать после этого несколько месяцев, чтобы уровень воды в реке поднялся до такой же высоты. Фарватер был непроходим для эскадры, и Джексонвилль был спасен от огня батарей Стивенса. Все это создавало продолжение власти Тексара и вселяло злодею уверенность, что он доведет до конца свое мщение. Допуская даже желание со стороны генерала Шермана распорядиться занятием Джексонвилля войсками генерала Врейгта, высаженными в Фернандине, на прибытие этих войск с юга требовалось время. Приведение же в исполнение приговора над Джемсом и Жиль-бертом Бюрбенками, назначено было на рассвете наступающего дня, а потому ничто не могло спасти их от ожидавшей их участи. Доставленная офицером весть быстро распространилась вокруг. Легко представить себе, какое она произвела впечатление на разнузданную часть населения. Возобновились с еще большей, чем прежде, силой разгул и пьянство. Перепуганные мирные обыватели должны были ожидать с часу на час проявлений самого страшного насилия над собой. Большинство последних спешно собиралось покинуть город, дальнейшее пребывание в котором не обеспечивало б!езопасности их жизни.

Крики „ура” и восторги толпы дошли и до слуха заточенных в тюрьме и лиц, помещающихся в доме Гервея. Если первые узнали, что всякая надежда спасения для них потеряна, то легко вообразить, какое невыразимое отчаяние охватило Стеннерда и мисс Алису. Что могли они предпринять в подобных обстоятельствах для спасения Джемса Бюрбенка и его сына? Попытаться купить тюремную стражу? Устроить с помощью золота побег осуженных? Они лишены были даже возможности покинуть помещение, послужившее для них убежищем. Выше было указано, что шайка негодяев зорко сторожила их, и их проклятия не переставали раздаваться у входной двери.

Наступила ночь. Состояние погоды, как и можно {555} было предвидеть уже в течение нескольких предшествовавших дней, резко изменилось. Ветер, дувший с материка, внезапно резко изменил свое направление и подул с северо-востока. Густые массы сероватых, разорванных облаков быстро неслись по небу, не имея даже времени разрешаться в виде дождя, и склонялись почти к поверхности моря. Водяные пары настолько сгустились и заняли нижние атмосферные слои, что вершины мачт первоклассного фрегата, вероятно, оказались бы покрытыми ими.

Стрелка барометра двигалась скачками и указывала на быстрое приближение шторма. Все это предвещало наступление урагана, разыгравшегося на безбрежном пространстве Атлантического океана.

Дующий с северо-востока ветер, усилившийся до степени шторма, всей своей силой ударял поперек течения реки Сент-Джон, развив сильнейшее волнение в устье; волны вздымались столь же высоко, как и от сильного прилива в больших реках, когда прибрежные постройки подмываются и уносятся ими. Джексонвилль жестоко пострадал в продолжение этой бурной ночи. Прибой подмыл свайные основания эстакады, и часть ее обрушилась. Часть набережных оказалась под водой; несколько рыбачьих судов, стоявших у набережной, были разбиты, и чалки их разорваны, как обычные нитки. Невозможно было передвигаться по улицам и площадям, не рискуя быть сшибленным с ног летящими со всех сторон обломками.

Пришлось толпе искать убежища в тавернах, откуда, невзирая на происходившие на улицах ужасы, продолжали доноситься дикие рев и крики, покрывающие подчас шум бури.

Действие шторма не ограничилось одними разрушениями на поверхности земли. Развилось сильнейшее волнение на самой реке. Стоящие на якоре перед баром суда не успели заблаговременно подтянуться к порту и сильно пострадали от речного прилива. Их сорвало с якоря, и цепи оказались порванными.

Морской прилив, значительно усиленный штормом, стремительно погнал их по реке. Некоторые из судов разбились о сваи набережных, другие же, унесенные далее Джексонвилля, потерпели крушение на несколько миль выше по течению у островков или на поворотах реки. {556}

Погибло при этом бедствии несколько матросов на судах, так как внезапность его появления исключила всякую возможность заблаговременно принять необходимые в подобных случаях меры предосторожности и спасения.

Что же было с канонерками коменданта Стивенса? Снялись ли они с якоря, искали ли на всех парах укрытия в бухтах нижнего течения реки, чтобы избежать крушения? Ответ на эти вопросы не представлял ни малейшего интереса для жителей Джексонвилля, ибо последним было совершенно безразлично — спустились ли канонерки к устью Сент-Джона, продолжали ли они стоять на якоре на прежнем месте,— раз бар представлял непреодолимое препятствие для их прохода, и следовательно, нечего было опасаться.

Вся долина реки Сент-Джон окутана была густой темнотой ночи, когда воздушное пространство слилось в одно с водным пространством, как от действия какой-то химической реакции.

Приходилось переживать наводнение, довольно частое во время равноденствия, но превосходящее по стремительности и силе все бывшие до того времени во Флориде. Воздушное явление это в силу именно указанных причин было непродолжительно и, по прошествии нескольких часов, прекратилось. Еще до восхода солнца все постепенно успокоилось, и ураган направился к Мексиканскому заливу, чтобы там окончательно и разрешиться, задев на пути своем Флоридский полуостров.

К четырем часам утра, с первым появлением утренней зари на горизонте, совершенно чистом вследствие происшедшего ночью освобождения от нависших темных облаков, наступило в воздухе совершенное успокоение, сменившее только что пронесшуюся бурю. Искавшие убежища в домах люди вновь начали показываться на улицах. Покинутые посты начали снова заниматься милицией. Приступлено было к возможному исправлению произведенных бурей опустошений, которые оказались наиболее значительными у набережных: разбитые эстакады, сбитые мачты на рыбачьих судах, расколоченные лодки, обломки которых принесены были морским отливом с верховьев реки.

Возможно было, однако, рассмотреть все эти несшиеся по реке обломки не далее как на расстоянии {557} нескольких ярдов от берегов, ибо над всем руслом реки Сент-Джон стоял густой туман, последовательно подымаясь к высоким атмосферным слоям, подвергшимся значительному охлаждению вследствие бури. К пяти часам утра средняя часть фарватера еще была неразличимой для глаза, и положение это не могло измениться до тех пор, пока нависший над рекой туман не будет рассеян под действием первых солнечных лучей.

В начале шестого утра, однако, густой туман внезапно разорван был страшными взрывами. Не могло быть ни малейшего сомнения в том, что это не были продолжительные раскаты грома, а оглушительные залпы артиллерийских орудий. Послышался характерный свист в воздухе. Крики страха послышались одновременно среди толпы милиции и черни, устремившихся в порт. Под влиянием следовавших один за другим залпов из орудий туман начал одновременно разрежаться, и клочки его, смешанные с дымом пушечных выстрелов, постепенно отделялись с поверхности реки.

Перед Джексонвиллем, на расстоянии, дозволяющем держать его в сфере огня морских орудий, грозно стояли канонерки Стивенса.

Слова эти, передаваемые из уст в уста, быстро распространились до конца предместий. По прошествии нескольких минут уже узнали,— честные и порядочные люди из жителей города с большим ликованием и радостью, чернь же с невыразимыми страхом и тревогой,— что флотилия овладела Сент-Джоном. Предстояла немедленная сдача города, в противном случае — совершенное разрушение его.

Что же произошло? Неужели северяне нашли неожиданного союзника в пронесшейся незадолго буре? Последнее предположение вполне соответствовало действительности.

Таким образом, напрасны были надежды южан, что канонерки будут искать убежища в бухтах, расположенных ниже, в устье реки. Они не покинули якорной стоянки, невзирая на сильные волнение и ветер. В то время как противники их освобождали им путь, подтягиваясь к порту, комендант Стивене и экипажи судов его, невзирая на явную опасность, выдержали {558} шторм, решив в случае успешного исхода борьбы вновь попытаться пройти бар, рассчитывая, что обстоятельства должны были сложиться в настоящее время более благоприятно для разрешения этого оказавшегося при первой попытке непреодолимым предприятия.

И, в самом деле, предположения эти оказались верными, так как ураган, погнавший воды с моря в русло реки, поднял уровень воды в ней до небывалой высоты. Благодаря этому, вошедшие в проливы канонерки, подняв давление пара в котлах до самого высокого предела, прошли бар, хотя и загребали килем своим песок с речного дна.

Около четырех часов утра, маневрируя среди густого тумана, с помощью счислений по лагу комендант Стивене определил свое нахождение против Джексон-вилля. Бросив тогда якоря, он приготовился к бою; выждав затем необходимое для согласного маневра время, он пронизал окутывавшую его кругом мглу выстрелами тяжелых орудий и бросил первые снаряды на левый берег Сент-Джона. Впечатление последовало мгновенное. По прошествии уже нескольких минут милиция покинула город, по примеру войсковых частей южан в Фернандине и Святом Августине. Видя все набережные совершенно пустынными, Стивене распорядился ослабить огонь, ибо в его расчеты входило не уничтожение Джексонвилля, а занятие и подчинение его власти северян.

Непосредственно за этим взвился над окружным судом белый флаг.

Нетрудно представить себе, с каким душевным томлением прислушивались к пушечным залпам в доме Гервея. Ясно было, что город атакован. Атака же могла быть совершена исключительно северянами, либо добившимися возможности подняться вверх по течению Сент-Джона, либо подступившими к городу с северной стороны Флориды. Неужели же наступило, наконец, единственно возможное спасение Джемса и Жильберта Бюрбенков?

Гервей и мисс Алиса кинулись оба к выходу из дома. Приверженцы Тексара, сторожившие их, бежали, спеша присоединиться к милиции, отступавшей вглубь графства.

Туман рассеивался, и можно было рассмотреть все происходящее на реке, вплоть до очертаний правого берега.

Канонерки прекратили уже огонь выяснив намерения Джексонвилля сдаться.

В это время к эстакаде пристали несколько шлюпок и высадили отряд, вооруженный ружьями, револьверами и топорами.

Раздался крик среди команды, предводительствуемой офицером.

Человек, который вскрикнул, бросился к мисс Алисе.

— Марс! Марс! — произнесла девушка, пораженная встречей с мужем Зермы, которого считали погибшим в водах Сент-Джона.

— Господин Жильберт! Господин Жильберт! — отвечал Марс— Где же он?

— В тюрьме, вместе с господином Бюрбенком! Спасите, спасите его и отца его, Марс!

— В тюрьму! — крикнул Марс, обращаясь к своим товарищам и увлекая их за собой. Все бросились бегом, спеша воспрепятствовать совершению еще одного преступления по приказанию Тексара.

Итак, бросившись в реку, Марсу удалось спастись из водоворота у бара. Настолько же благоразумный, сколько и храбрый, Марс воздержался от сообщения в Кестль-Гауз о своем спасении. Он рассудил, что ему не найти там не только надежного убежища, но, наоборот, пребывание его там являлось для него крайне опасным, ему же необходимо было сохранить свободу для доведения до конца поставленной себе задачи.

Доплыв до правого берега реки, пробираясь между камышами, ему удалось добраться до берега против эскадры, с помощью сигналов обратить на себя внимание, и вызвать шлюпку, принявшую его и доставившую на одну из канонерок флотилии коменданта Стивенса. Последний, поставленный в известность о совершившимся, принял все зависящие от него меры к проходу канонерок. Как уже известно, первая попытка оказалась неудачной, и решено было даже более не повторять их, но в течение ночи пронесшийся ураган значительно поднял уровень воды в реке. Но {560} этого было бы недостаточно, не имей флотилия в своем распоряжении опытного и знающего эти проливы лоцмана, она неизбежно могла бы сесть на речные мели. К счастью, Марс был на своем посту. Он удачно провел свою канонерку, за которой проследовали остальные, невзирая на бурю. Таким образом, ранее распространения тумана по долине реки Сент-Джон все канонерки стояли на шпринге, против города, грозя разрушить его огнем своих орудий.

Все описанное совершилось как раз вовремя, ибо осужденные должны были быть казнены на рассвете. Теперь им не приходилось более опасаться: законные власти Джексонвилля снова водворились. И к прибытию Марса и его товарищей к тюрьме Джемс и Жильберт Бюрбенки выходили оттуда, наконец свободными. Молодой лейтенант прижал к своему сердцу мисс Алису, а Стеннерд и Джемс Бюрбенк горячо обнялись.

— А матушка моя? — обратился Жильберт тотчас же с вопросом.

— Скорей же в Кестль-Гауз! — воскликнул Жильберт.— В Кестль-Гауз!

— Не ранее, чем совершится правосудие,— отвечал Джемс Бюрбенк.

Марс понял своего господина. Он кинулся по направлению к главной площади, в надежде найти там Тексара. Но не бежал ли уже испанец, спасаясь от возмездия? Не удалось ли ему вместе со своими сообщниками, явно скомпрометированными во всех учиненных в период власти Тексара насилиях, спастись от ожидающего его народного мщения? Не находился ли он в рядах милиции, отступавшей в болотистую часть графства? Следовало считать весьма вероятными эти предположения.

Не ожидая, однако, вступления северян в город и их действий, большое число городских жителей поспешили в окружной суд и задержали Тексара в то время, когда он собирался бежать. Взятый под стражу, он внешним видом своим выказывал полное как бы равнодушие к ожидавшей его участи.

Но когда он увидел Марса, ему стало ясно, что жизнь его в опасности.

Марс бросился на него. Невзирая на усилия {561} охранявшей его стражи, он схватил его за горло и душил в то время, когда появились Джемс и Жильберт Бюрбенки.

— Нет... Нет! Живым! — воскликнул Джемс Бюрбенк.— Он должен остаться живым!

Несколько минут спустя Тексар заключен был в то же помещение тюрьмы, в котором жертвы его еще так недавно ожидали близкого часа своей казни.

ГЛАВА V

Завладение

Наконец-то союзные войска завладели Джексон-виллем, а вследствие это и Сент-Джоном. Десантные войска с эскадры Стивенса тотчас же заняли наиболее важные пункты в городе. Самозванные власти бежали. Один лишь Тексар из всего состава прежнего комитета очутился в их власти. По причине ли крайнего утомления от неистовств, происходивших в течение последних дней, или вследствие равнодушия к вопросу о невольничестве, разрешаемому тогда силой оружия в борьбе севера с югом,—жители города отнеслись достаточно приветливо к офицерам флотилии, представляющим в своем лице союзное правительство в Вашингтоне.

Коммодор Дюпонт, основавшийся в Святом Августине, не теряя времени, приступил к охране флоридского берега от подвоза военной контрабанды. Проливы Моското-Инлет были закрыты для прохода судов. Этим в порту совершенно подорвана была торговля оружием и боевыми припасами.

Таким образом, Флорида вновь подпала с того времени под власть союзного правительства.

В тот же день Джемс и Жильберт Бюрбенки, Стен-нерд и мисс Алиса, переправившись по реке Сент-Джон, возвратились домой. {562}

Перри и некоторые негры, возвратившиеся на плантацию, поджидали их на пристани. Легко представить себе, какими криками восторга встречено было их появление.

Несколько минут спустя, Джемс Бюрбенк и его сын, Стеннерд с дочерью были у изголовья постели госпожи Бюрбенк. Одновременно с возвращением Жильберта сообщили больной и обо всем происшедшем. Молодой офицер держал ее в своих объятиях. Марс лобызал ее руки. Они все не покинут ее более.

Мисс Алиса будет ухаживать за нею. Силы быстро вернутся к ней. Более нечего было опасаться козней Тексара и всех тех, которых он привлек к себе в качестве пособников учиняемого им мщения. Испанец был во власти северян, а в руках последних находился Джексонвилль.

Успокоенная в своих чувствах к мужу и сыну, госпожа Бюрбенк направила теперь все свои помыслы к похищенной дочери. Ей была так же необходима Дей, как Марсу— его Зерма.

— Мы отыщем их! — воскликнул Джемс Бюрбенк.— Марс и Жильберт будут сопровождать нас в наших поисках.

— Да, отец мой, да... и не теряя ни одного дня! — воскликнул молодой лейтенант.

— Раз Тексар в наших руках,— продолжал господин Бюрбенк,— мы заставим его дать показания.

— А если он откажется дать их? — спросил Стеннерд.— Если человек этот будет утверждать, что он ни при чем в похищении Дей и Зермы?

— Каким же образом это возможно? — живо сказал Жильберт.— Ведь Зерма признала его в бухте Марино? Ведь Алиса и моя мать расслышали имя Тексара, которое крикнула Зерма, когда лодка удалялась? Возможно ли сомневаться в том, что никто другой, как он, организовал похищение и сам лично руководил им.

— Это был он! — отвечала госпожа Бюрбенк, быстро поднявшаяся, как бы желая вскочить со своей кровати.

— Конечно, это был он! — добавила мисс Алиса,— Я прекрасно узнала его. Он стоял на корме лодки, направлявшейся к середине реки!

— Допустим, что это был Тексар,— сказал Стеннерд. {563} — Не может быть в этом сомнения! Ну, а если он откажется указать то место, куда Дей и Зерма доставлены были по его распоряжению,— где мы будем искать их тогда? Разве мы уже не произвели самого подробного исследования берегов реки на протяжении нескольких миль, тщетно пытаясь разыскать похищенных?

На этот вполне определенный вопрос не могло последовать никакого ответа. Все зависело от испанца. Было ли в его интересах говорить или молчать?

— Разве неизвестно постоянное и обыкновенное местожительство этого негодяя? — спросил Жильберт.

— Никто не знает и никогда не знал этого,— отвечал Джемс Бюрбенк.— В южной части графства столько лесов и непроходимых болот, где он всегда мог найти убежище! Напрасный будет труд исследовать эту местность, в которой северяне не в состоянии преследовать отступающую милицию! Это будет совершенно бесполезно!

— Мне нужна моя дочь! — воскликнула госпожа Бюрбенк, которую с трудом удерживал в постели ее муж.

— Жена моя! Я требую жену мою,— воскликнул Марс,— и я сумею заставить этого негодяя указать мне, где она находится!

— Да! — продолжал Джемс Бюрбенк.— Когда человек этот увидит, что дело идет о его жизни и что возможно спасти ее чистосердечными признаниями,— он тогда заговорит! Удайся ему побег, мы бы могли отчаиваться! Раз же он во власти северян, мы вырвем у него его тайну. Не теряй надежды, бедная жена моя! Все мы снова вместе и вернем тебе твоего ребенка.

Обессиленная госпожа Бюрбенк упала снова на постель. Не желая оставлять ее в одиночестве, мисс Алиса осталась при ней; Стеннерд, Джемс Бюрбенк, Жильберт и Марс спустились вниз, в приемную, для совещания с Эдуардом Керролем.

И вот о чем было решено. Необходимо выждать некоторое время, прежде чем приступить к каким-либо действиям, дабы предоставить северянам возможность предварительно закрепить за собою власть в занятой ими местности. Существенно важно было также поставить в известность коммодора Дюпонта — не только обо всем происходившем в Джексонвилле, {564} но также и о событиях в Кемдлесс-Бее. Быть может, тогда им будет признано необходимым предать Тек-сара военному суду? В последнем случае, все соответствующие распоряжения могли последовать лишь от главнокомандующего экспедиции во Флориде.

Тем не менее Жильберт и Марс не пожелали выжидать в течение наступившего и последующего дней, чтобы начать поиски. Они решили воспользоваться временем, необходимым для первого приступа к принятому решению со стороны Джемса Бюрбенка, Стен-нерда и Эдуарда Керроля, чтобы подняться вверх по реке Сент-Джон, в надежде, быть может, напасть на какие-нибудь следы.

Действительно, можно было опасаться, что под влиянием своей непримиримой ненависти Тексар предпочтет вынести самое тяжелое наказание, но не пожелает указать места заточения своих жертв! Необходимо было изыскать средства обойтись без него. Прежде всего надлежало установить настоящее его местожительство. Но все попытки в этом направлении не увенчались успехом. Ничего не было известно о Черной бухте. Доступ в эту лагуну считался невозможным. Не раз проследовали Жильберт и Марс мимо леска, окаймляющего берег, не замечая узкого отверстия, через которое могла бы пройти их лодка.

Ничего не произошло в течение 13 марта, способного изменить настоящее положение вещей. Восстановление порядка на плантации шло последовательно своим чередом. Большое число негров возвращалось обратно со всех сторон штата, а также и из соседних лесов, где они искали временного убежища. Хотя и переставшие быть невольниками, в силу великодушного поступка Джемса Бюрбенка, они тем не менее не признавали себя вполне свободными от всяких обязательств в отношении его. Они желали быть его слугами, перестав быть рабами. Они спешили возвратиться обратно на плантацию, восстановить бараки, уничтоженные шайками Тексара, мастерские, вновь создать лесные дворы,— словом, как можно скорее вернуться к работе, которой они были заняты в течение стольких лет и благодаря которой им удалось обеспечить благосостояние лично свое и их семейств. Приступлено было к восстановлению прежнего порядка ведения дела на плантации. Почти оправившийся {565} к тому времени от последствий своего ранения, Эдуард Керроль оказался в состоянии вернуться к своим прежним занятиям. Перри и помощники управляющего выказывали много усердия. Даже Пиг проявлял большую подвижность, хотя, как и прежде, без особых результатов. Дуралей этот во многом, однако, изменил первоначальные свои мысли и убеждения. Объявляя себя свободным человеком, он тем не менее признавал необходимым ограничиваться лишь платоническим использованием своей свободы, ибо чувствовал себя в большом затруднении использовать ее в полной мере. Словом, появилась надежда, что с возвращением в Кемдлесс-Бей всего личного состава и с восстановлением уничтоженных построек плантация в весьма непродолжительном времени снова примет свой прежний вид. Существовали веские причины предполагать, что, каков бы ни был последующий исход борьбы за освобождение, порядок и безопасность землевладельцев не будут более нарушены во Флориде.

Порядок был восстановлен также и в Джексонвил-ле. Северяне воздержались от всякого вмешательства в гражданское управление. Ограничиваясь занятием города вооруженной силой, они предоставили затем управление города гражданским властям, тем же самым, которые были низложены и состояли не у дел в течение нескольких недель, вследствие мятежа. Признавалось достаточным, чтобы национальное знамя союзных штатов развевалось на всех правительственных зданиях. Хотя ближайшая причина, вызвавшая братоубийственную войну, по существу своему мало вызывала интереса в наибольшей части населения, тем не менее последнее не признавало для себя невозможным подчиниться победителям. Союзное правительство не должно было встретить противников в штате Флорида. Очевидно было, что проповедь „свободных штатов”, столь любезная населению южных штатов — Георгии и обеих Каролин, не встретит здесь горячей поддержки, свойственной поборникам отложения, даже в случае отзыва войск союзным правительством.

К этому времени относятся следующие происшествия в продолжавшейся в Америке вооруженной борьбе. С целью подкрепления армии Борегарда, южане {566} выслали шестт канонерок, под начальством коммодора Голлинса, который и расположился на Миссисипи, между Новым Мадридом и островом десятым. В тот же день, когда Джексонвилль оказался во власти Стивенса, союзная артиллерия вступила в бой с артиллерией канонерок Голлинса. Успех оказался на стороне северян, занявших остров десятый и Новый Мадрид. Последствием одержанного успеха было овладение северянами судоходством на реке Миссисипи, на протяжении двухсот километров, принимая во внимание изгибы реки.

К этому же времени относится проявление большой нерешительности в действиях союзного правительства. Генерал Мак-Клеллан вынужден был представить военному совету план предполагаемых военных действий, но, хотя план этот был одобрен большинством членов совета, тем не менее президент Линкольн, поддавшись, к сожалению, посторонним влияниям, затруднил, со своей стороны, осуществление его. Для обеспечения защиты Вашингтона армия Потомака разделена была на две. Победа „Монитора” и бегство „Виргинии”, к счастью, обеспечивали свободу навигации на Чезепине. Последовавшее затем быстрое отступление южан, после оставления ими Ма-нассаса, позволило союзной армии расположиться там на лагерную стоянку. Таким образом, вполне разрешился вопрос блокады Потомака.

Тем не менее, в силу политических соображений, которые, когда вмешиваются в военные действия любой страны, всегда пагубны для действительных ее интересов, снова пришли к решению, совершенно не отвечающему интересам северян. Последовал в это же время отзыв генерала Мак-Клеллана с занимаемого им поста главнокомандующего союзными армиями. Ему оставлено было руководство над военными операциями в Потомаке; все же остальные корпуса войск, обращенные в самостоятельные армии, поступили под непосредственное управление президента Линкольна. Это было большой ошибкой со стороны правительства. Последовавшее вполне незаслуженное смещение болезненно отозвалось на самолюбии Мак-Клеллана, но он подчинился несправедливости, как истый солдат, верный своему долгу. На следующий же день он составил план дальнейших военных действий, целью {567} которых являлась высадка командуемых им войск на берегу, у форта Монрое. План этот, одобренный командиром корпуса, был затем утвержден также и президентом. В силу последовавших вслед за тем в Нью-Йорк, Филадельфию и Балтимор распоряжений военного министра, прибыли в Потомак из указанных городов разного рода транспортные суда для перевозки армии Мак-Клеллана и ее орудий. Наступало время, когда приходилось опасаться уже не Вашингтону, столице северных штатов, а Ричмонду, столице южных штатов.

Таково было взаимное положение обеих воюющих сторон в то время, когда Флорида подчинилась генералу Шерману и коммодору Дюпонту. Одновременно с установлением блокады берега Флориды они с помощью своей эскадры завладели и рекой Сент-Джон, что передавало в их руки всю власть над полуостровом.

Предпринятые Жильбертом и Марсом поиски, невзирая на исследование ими берегов реки и островков, вплоть до Пиколаты, были безуспешными. Оставалось лишь попытаться воздействовать непосредственно на Тексара. Со времени заключения в тюрьму он лишен был возможности общаться со своими соучастниками. Можно было надеяться поэтому, что маленькая Дей и Зерма содержались и в данное время в том же месте, где они пребывали до овладения Сент-Джоном северянами. Положение вещей в Джек-сонвилле установилось уже к тому времени настолько, что правосудию представлялось возможным объявить приговор и относительно Тексара, если он не пожелает дать добровольно необходимые показания. Существовала, однако, надежда, что он согласится на требуемое от него, лишь бы возвратить себе свободу, а следовательно, окажется возможным не прибегать к крайним средствам. Решено было, по договору с военными властями, заранее выразившими согласие, произвести 14-го числа первую попытку в этом направлении.

Силы постепенно вернулись к госпоже Бюрбенк. Возвращение сына, надежда скорого возвращения ей ребенка, последовавшее успокоение в стране, обеспеченная безопасность жизни в Кемдлесс-Бее — все в совокупности повлияло на восстановление ее нравственных сил, на время покинувших ее. В настоящее {568} время не было уже причин опасаться приверженцев Тексара, терроризировавших Джексонвилль. Милиция отступила вглубь графства Пютнем. Допуская даже впоследствии соединение с ними милиции Святого Августина, по переправе через реку, в верхнем ее течении, с целью предпринять какие-либо комбинированные действия против союзных войск, опасность эта виделась, во всяком случае, не близкой, и задумываться над ней не было причин, пока Дюпонт и Шерман будут продолжать занимать Флориду.

Решено было, что Джемс и Жильберт Бюрбенки должны были отправиться в тот же день одни в Джексонвилль. Стеннерд, Керроль и Марс должны были остаться на плантации, а мисс Алиса — около госпожи Бюрбенк. Молодой офицер и его отец надеялись, впрочем, к вечеру того же дня вернуться обратно в Кестль-Гауз и доставить какое-нибудь утешительное известие.

В то время когда Джемс и Жильберт Бюрбенки собирались уже покинуть Кестль-Гауз, мисс Алиса отвела в сторону молодого офицера.

— Жильберт,— сказала она,— вы должны встретиться лицом к лицу с человеком, причинившим столько зла вашему семейству, злодеем, намеревавшимся послать вашего отца и вас лично на казнь. Жильберт, пообещайте мне, что вы будете владеть собой, когда встретитесь с Тексаром.

— Владеть собою! — вскрикнул Жильберт, который при одном упоминании имени испанца бледнел от злобы.

— Да, и это существенно необходимо! — отвечала мисс Алиса.— Вы ничего не добьетесь, если вы дадите увлечь себя злобе. Позабудьте о всяком возмездии, лишь бы добиться одного — спасения вашей сестры, которая вскоре станет и моей! Во имя этого необходимо всем пожертвовать, хотя бы даже вам пришлось лично обеспечить Тексару в будущем совершенное спокойствие от каких бы то ни было действий с вашей стороны.

— Каких бы то ни было действий с моей стороны! — воскликнул Жильберт.— Позабыть, что из-за него мать моя близка была к смерти, а отец — к расстрелу!

— Да и вы, Жильберт, были в таком же положении, {569} — отвечала мисс Алиса,— вы, которого я потеряла надежду когда-либо снова увидеть.

— Да, верно, все это совершил он, и тем не менее необходимо не вспоминать об этом?

— Я говорю с вами об этом, опасаясь, что господин Бюрбенк не в состоянии будет владеть собою, а если и вам не удастся также обуздать себя, то попытка ваша завершится неудачей. Ах, почему решено, что вы отправитесь без меня в Джексонвилль! Быть может, удалось бы мне с помощью кротости добиться необходимого!

— А если человек этот все-таки не пожелает говорить! — продолжал Жильберт, чувствовавший справедливость указаний мисс Алисы.

— В таком случае, придется передать судьям заботу изыскать средства принудить его к этому. Дело идет о его жизни, и когда он убедится, что не может спасти ее иначе, как путем признаний, он несомненно решится на них. Но мне необходимо обещание ваше, Жильберт! Во имя любви нашей, заклинаю вас дать мне его!

— Даю обещание, дорогая Алиса,— отвечал Жильберт,— даю! Человек этот причинил нам бесконечно много зла, но пусть только он возвратит нам нашу сестру, и я забуду его злодеяния!

— Прекрасно, Жильберт. Мы прошли через столько тяжелых испытаний, но они скоро пройдут все безвозвратно! Господь вознаградит нас годами безмятежного счастья за те тяжелые дни, в течение которых мы так невыносимо страдали!

Жильберт пожал руку своей невесте, которая не в силах была удержать слез, навернувшихся на глаза, и они расстались.

Попрощавшись с друзьями, Джемс Бюрбенк с сыном отправились в десять часов утра с маленькой пристани в Кемдлесс-Бее.

Переправа через реку совершилась быстро. По совету Жильберта, одобренного его отцом, лодка направлена была не в Джексонвилль, а с таким расчетом, чтобы можно было пристать к канонерке коменданта Стивенса.

Офицер этот был военным губернатором города. Ходатайство Джемса Бюрбенка должно было, прежде всего, быть представлено лично ему. Так как Стивене {570} поддерживал постоянные сношения с городскими властями, то ему известно было, какую роль играл Тексар со времени овладения городом его соумышленниками, в какой мере надлежит ему отвечать за события, приведшие к разгрому Кемдлесс-Бея, и, наконец, по каким причинам он оказался задержанным и посаженным в тюрьму, в то время как милиция отступила. Ему было также известно, что в отношении его произошел крутой поворот в общественном мнении, а именно, что все достойные люди из числа жителей города настойчиво требовали, чтобы он понес наказание за учиненные им злодеяния.

Комендант Стивене оказал Джемсу и Жильберту Бюрбенкам достойный прием. Оценивший мужество и доблестный характер Жильберта со времени нахождения последнего под его начальством, Стивене питал особое уважение к молодому офицеру. Узнав по возвращении Марса в эскадру, что Жильберт во власти южан, он горячо желал во что бы то ни стало спасти его. Но как мог он поспеть вовремя, находясь перед баром Сент-Джона? Известно уже, благодаря каким обстоятельствам удалось спасти молодого лейтенанта и Джемса Бюрбенка.

Жильберт поставил коменданта Стивенса в нескольких словах в известность относительно всего совершившегося, подтверждая то, что было ему уже ранее сообщено Марсом. Если не могло быть сомнения в том, что Тексар лично руководил похищением, совершенном в бухте Марино, можно было не сомневаться, что только он один мог указать, в каком месте Флориды содержались в настоящее время соучастниками его Дей и Зерма. Безусловно, судьба их была в руках испанца, и комендант Стивене был такого же мнения. Поэтому он предоставил Джемсу и Жильберту Бюрбенкам вести это дело, как они считают справедливым, обещая им вперед выразить свое согласие на всякие меры, которые будут предприняты в интересах Зермы и ребенка, вплоть до предложения Тексару свободы, принимая на себя в последнем случае обязательство перед гражданскими властями Джексон-вилля.

Получив, таким образом, совершенную свободу действий, Джемс и Жильберт Бюрбенки выразили свою признательность Стивенсу, который вручил им {571} письменное разрешение свидания с испанцем, после чего оба они направились в порт.

Там поджидал их Гервей, предупрежденный заранее письмом Джемса Бюрбенка. Все трое направились в окружной суд, и последовало распоряжение допустить их в тюрьму.

Внешний вид или, правильнее, усвоенное Тексаром со времени своего задержания поведение, не могло не представлять большого интереса для любого человека, изучающего внутренний мир людей. Не могло быть сомнений в том,— это представлялось вполне естественным,— что Тексар был крайне озлоблен неожиданным появлением союзных войск, устранившим дальнейшую для него возможность занимать положение первого должностного лица в городе, что он весьма сожалел о потерянной им безграничной власти, позволяющей ему удовлетворять чувство личной своей ненависти, а также, что переворот, если оказывался неизбежным, не совершился несколькими часами позднее, что предоставило бы ему возможность добиться осуществления страстного своего желания — казни Джемса и Жильберта Бюрбенков. Все эти чувства и испытывались Тексаром, но кроме них не было видно и следов каких-либо иных тревог. Казалось, что сознание быть во власти врагов, под тяжким обвинением совершенных им злодейств и необходимости дать ответ за все насилия, учиненные по его распоряжению, было для него безразлично.

Таким образом, поведение его не могло не быть признано весьма странным и непостижимым. В нем жило лишь исключительно сожаление, что ему не удалось довести до желаемого конца своих козней против семейства Бюрбенк. Что же касается ожидаемых последствий задержания и лишения свободы, то, казалось, соображения эти нимало не заботили его. Неужели эта столь загадочная натура и в настоящее время сумеет победоносно отразить все попытки разгадать ее настоящие душевные побуждения и свойства.

Дверь тюремного помещения раскрылась, Джемс и Жильберт Бюрбенки очутились в присутствии заключенного.

— А, отец и сын! — воскликнул тотчас же Тексар, увидев их, со свойственным ему обыкновенно тоном речи,— По справедливости должен признать себя весьма {572} обязанным перед господами северянами! Если бы не они, я не был бы почтен вашим посещением. Вероятно, вы намерены предложить мне помилование, раз вы сами лично не нуждаетесь в нем в настоящее время?

Обращение это было настолько вызывающе, что Джемс Бюрбенк был близок к потере самообладания, но сыну удалось удержать его.

— Дозволь, отец мой,— сказал он,— ответить. Тек-сару желательно увлечь нас в перебранку, куда мы не последуем за ним. Совершенно бесполезно останавливаться на прошлом. Мы намерены заняться лишь настоящим и ничем иным, как настоящим.

— Настоящим,— воскликнул Тексар,— или, вернее, настоящим положением вещей! Но мне представляется положение это совершенно ясным. Три дня тому назад вы оба содержались в этом помещении, и вам предстояло выйти из него лишь только для того, чтобы следовать на казнь. Теперь мне пришлось занять ваше место, и заверяю вас, что чувствую себя в настоящем моем положении гораздо лучше, чем вы полагаете.

Ответ этот, по существу, не мог не поставить в большое затруднение Джемса Бюрбенка и его сына, питавших надежду узнать тайну, относящуюся к похищению, взамен предоставления Тексару свободы.

— Выслушайте меня, Тексар,— сказал тогда Жиль-берт.— Мы намерены открыто действовать в отношении вас. Нам нет дела до того, что совершено было вами в Джексонвилле. Более того, мы готовы забыть, что совершенно было вами в Кемдлесс-Бее. Нас занимает лишь одно: сестра моя и Зерма исчезли в то время, когда плантация занята была соумышленниками вашими и Кестль-Гауз был осажден ими. Несомненно, обе они похищены...

— Вы говорите „похищены”,— злобно возразил на это Тексар.— Не могу не выразить полного своего удовольствия по поводу этого!

— По поводу этого? — воскликнул Джемс Бюрбенк.— Разве вы осмелитесь отвергать это, злодей?

— Сохраним спокойствие, отец мой,— сказал молодой офицер.— Это необходимо. Да, Тексар, двойное похищение это произведено было во время нападения на плантацию. Признаете ли вы свое участие в похищении? {573}

— Согласны ли вы указать нам, куда доставлены были сестра моя и Зерма по вашему распоряжению?

— Повторяю вам, что не признаю необходимости отвечать вам.

— Даже в том случае, если мы в состоянии вернуть вам свободу взамен вашего ответа?

— Я не нуждаюсь в вас, чтобы получить вновь свою свободу!

— Кто же откроет вам двери этой тюрьмы? — воскликнул Джемс Бюрбенк, вне себя от проявления подобной наглости.

— Судьи! Они несомненно постановят обвинительный приговор без малейших колебаний и сожалений!

— Тогда я и соображу, что надлежит мне предпринять.

— Таким образом, вы решительно отказываетесь отвечать? — спросил в последний раз Жильберт.

— Даже ценой вашей свободы, которую я вам предлагаю?

— Даже ценою целого состояния, которое я обязуюсь...

— Я пренебрегаю вашим состоянием! А теперь, не угодно ли вам, господа, оставить меня в покое.

Придерживаясь истины, приходится заметить, что Джемс и Жильберт Бюрбенки почувствовали себя совершенно выбитыми из седла проявлением подобной самоуверенности. На чем же основывалась последняя? Каким образом решался Тексар предстать перед судом, исход которого не мог быть иным, как самое тяжкое его осуждение? И тем не менее, предложения свободы и крупной суммы золота не в состоянии были извлечь от него ни одного слова ответа. Неужели чувство злобы преобладало в нем над сознанием собственной выгоды? Личность эта продолжала быть неразгаданной, даже при наличии таких осложнений не пожелав изменить своему прошлому мировоззрению.

— Пойдемте, отец мой, пойдемте,— сказал молодой офицер. И он увлек из помещения тюрьмы Джемса Бюрбенка. Они присоединились у ворот к Гервею, {574} и все трое направились к коменданту Стивенсу представить ему отчет о неудачном исходе сделанной им попытки.

Только что получена была на эскадре одна прокламация коммодора Дюионта, обращенная к жителям Джексонвилля. Она обещала последним, что никто из них не подвергнется преследованию за свои политические убеждения, равно как и за оказанное сопротивление со времени возникновения гражданской войны, в пределах штата Флорида. Взамен предъявлялось лишь одно требование — совершенное подчинение национальному знамени, которое покрывало всякую ответственность за совершенные проступки против государственной власти.

Очевидно было, что эта разумная мера по существу своему, принятая, как и всегда в подобных случаях, по почину президента Линкольна, не могла относиться к проступкам, затрагивающим интересы частных лиц. К этому разряду относились преступления, в которых обвинялся Тексар. Факт захвата им власти у законного правительства и использования им захваченной власти для подготовки сопротивления — были налицо. Но все это всецело затрагивало лишь интересы южан; в силу этих соображений союзное правительство и выражало твердое намерение совершенно устранить от себя необходимость иметь какое-либо свое суждение по существу этого дела. К совершенно иному положению относились посягательства на жизнь многих лиц, нападение на Кемдлесс-Бей, направленное против северянина, разгром владения, похищение дочери его и женщины, находящейся у него в услужении,— все это по совокупности были преступления против общего права, и последние подлежали ведению общих судов.

Таково было мнение коменданта Стивенса, разделяемое и коммодором Дюпонтом, когда только была представлена ему жалоба Джемса Бюрбенка, в которой заключалось ходатайство его о предании испанца суду.

В силу приведенного на следующий же день, 15 марта, последовал приказ о предании военному суду Тексара, обвиняемого в совершении двойного преступления — грабежа и похищения. Обвиняемому предстояло дать объяснения перед военным судом, заседавшем в Святом Августине.

ГЛАВА VI

Святой Августин

Святой Августин, один из древнейших городов Северной Америки, основан был еще в пятнадцатом веке. Это главный город графства Святого Иоанна, который, невзирая ка большое протяжение свое, насчитывает несколько менее трех тысяч жителей.

Основанный испанцами, Святой Августин почти сохранил и поныне свой прежний вид. Он расположен на берегу одного из островов морского побережья. Порт его представляет надежное убежище для военных и торговых судов от постоянно дующих здесь с моря сильных ветров, что делает этот берег Флориды весьма опасным для мореплавания.

Чтобы попасть в этот порт, приходится, однако, пройти опасный бар, образовавшийся вследствие мелей от осадков, слагаемых Гольфстримом при входе в порт.

Как и во всех городах, где солнечные лучи падают почти вертикально, улицы в Святом Августине узки. Благодаря их расположению, а также ветрам с моря, освежающим утром и вечером воздух, климат в этом городе весьма умеренный, что придает большое сходство этому городу Соединенных Штатов с французскими городами Ниццой и Ментоной, под южным небом Прованса.

Жители осели главным образом ближе к порту в прилегающих улицах. В предместьях города существовали лишь бараки, покрытые пальмовыми листьями, и несколько убогих хижин: можно было бы считать их необитаемыми, если бы на улицах не бродили стаи собак, свиньи и коровы.

Собственно город, по внешнему своему виду, совершенно испанский. Снаружи у окон домов виднеются прочные решетки, а внутри — неизбежное патио — дворик, окруженный легкой колоннадой, с прихотливым узором сверху, и балконами, украшенными резьбой, наподобие алтарной картины. Изредка, в воскресный или праздничный день, обитатели этих домов появляются на улицах в виде пестрой смеси представителей и представительниц различных народностей: испанские сеньоры, негритянки, мулатки, {576} метиски-индианки, негры — взрослые и дети, английские дамы, джентльмены, протестантские пасторы, монахи и католические священники, последние с неизменной папироской во рту, даже когда направляются в Кальварию, приходский храм в Святом Августине, в котором колокола громко и властно, без всякого перерыва, призывают верующих к молитве, начиная с середины семнадцатого века.

Следует упомянуть и о рынках, в которых имеется всегда богатый выбор овощей, рыбы, дичи, свиней и ягнят, убой которых производится тут же на месте по требованию покупателей; яиц, риса, вареных бананов, „фрижолей” — род печеных бобов и, наконец, разнообразнейших тропических фруктов: ананасов, фиников, гранатов, апельсинов, персиков, винных ягод и марет,— все это по весьма доступным для покупателя ценам, что делает жизнь в этой части штата Флорида приятной и дешевой. Что же касается поддержания чистоты и опрятности на городских улицах, то забота об этом не возложена на особых подметальщиков улиц, а предоставлена стаям коршунов, состоящих под особым покровительством закона, карающего тяжелыми денежными взысканиями каждого, виновного в убийстве одного из них. Коршуны пожирают все, даже змей, число которых, однако, невзирая на обжорство этих полезных птиц, все-таки очень значительно.

Ряд домов, образующий собственно город, не лишен украшения живой зеленью богатой растительности. На пересечениях улиц открывающиеся неожиданно просветы предоставляют глазу возможность останавливаться на группах деревьев, ветви которых превышают окружающие дома; в деревьях этих раздается несмолкаемая болтовня диких попугаев. По большей части это высокие пальмы, ветви которых мерно колышатся под влиянием ветерка, дующего с моря, наподобие громадных вееров испанских сеньор или индийских панн. Изредка попадаются дубы, обвитые лианами и иными вьющимися растениями, и, наконец, букеты гигантских кактусов, стволы которых образуют непроходимые живые изгороди. Все это взятое вместе создает ласкающий глаз, увлекательный внешний вид, в значительной мере способный производить еще более сильное впечатление, если бы коршуны добросовестнее исполняли добровольно принятые на себя {577} обязанности, ибо приходилось признавать, что они в действительности значительно уступают механическим очистителям.

В Святом Августине имеются лишь одна или две паровых лесопилки, фабрика сигар и завод для очищения скипидара. Город гораздо более торговый, чем промышленный: в нем производятся ввоз и вывоз сахарного песка, зерна, хлопка, индиго, резины, строительного леса, рыбы и соли. Деятельность в порту в обычное время довольно оживленная, благодаря посещению его торговыми судами, занятыми перевозками грузов и пассажиров между разными портами в океане и в Мексиканском заливе.

В Святом Августине помещается одно из судебных учреждений, которые в числе шести существуют в штате Флорида. Чо же касается средств обороны города против нападений с суши и с моря, то они заключаются лишь в единственном форте Марион, или Святого Марка, сооруженном еще испанцами в семнадцатом веке.

Несомненно, что Вобан или Кормонтен не придали бы ему большого значения; но его башни, бастионы, редуты, подъемные мостики, старинные орудия и мортиры, более опасные для стреляющих из них, чем для нападающих, не могут не вызывать восторга среди любителей древнего искусства и старины. Невзирая на произведенные за несколько лет до наступления войны, по распоряжению правительственных властей, работы по усилению средств обороны этого форта, последний был поспешно очищен гарнизоном, составленным из войсковых частей южан, при приближении к городу союзной флотилии. Вслед за отступлением милиции, жители города Святого Августина поспешили передать его коммодору Дюпонту, который и занял его без всякого промедления.

Весть о возбужденном против испанца Тексара преследовании быстро распространилась по всему графству. Казалось, что наступила наконец последняя фаза борьбы между этой подозрительной личностью и семейством Бюрбенк. Похищение маленькой девочки и метиски Зермы не могло не возбудить до крайнего напряжения общественного внимания, которое, впрочем, всецело было на стороне землевладельца Кемдлесс-Бея. {578}

Не могло быть и сомнения в том, что не кто иной, как Тексар, совершил это преступление. Даже для совершенно равнодушно относящихся ко всему происшедшему людей — представлял большой интерес вопрос: каким образом удастся этому человеку выпутаться и не наступил ли наконец,час возмездия за все преступления, в которых он уже давно обвинялся?

Нельзя было ожидать проявления большого возбуждения среди жителей Святого Августина. Владельцы окрестных плантаций поспешили в город. Предстоящее рассмотрению дело по существу своему не могло не вызывать в них вполне естественного интереса, ибо одним из пунктов обвинительного акта устанавливалось вооруженное нападение и разгром плантации Кемдлесс-Бей.

Многие владения подверглись подобной же участи со стороны шаек южан. Представлялось весьма важным познакомиться с точкой зрения союзного правительства на подобные уголовные преступления, совершенные под покровом политики отделения.

Главная гостиница в Святом Августине „Сити-Отель” занята была довольно значительным числом посетителей, симпатии которых всецело были на стороне семейства Бюрбенк. В гостинице могло, однако, поместиться еще гораздо большее число людей. Невозможно было желать лучшего помещения, чем это обширное здание, сооруженное в шестнадцатом веке, служившее когда-то помещением Коррежидора с его „пуертей”, или главной наружной дверью, богато украшенной резьбой; с ее вместительной „сала”, или почетным залом, внутренним двором, колонны которого обвиты гирляндами вьющихся растений; верандой, на которую выходят представляющие всякие удобства комнаты с панелями, совершенно исчезающими под яркой окраской цветов изумруда и червонного золота, с „миродорами”, вделанными в стены, по испанскому обычаю; со струящимися фонтанами, с площадками, покрытыми зеленым дерном,— все это помещалось в довольно широком огражденном пространстве, образующем „патио”, окруженное высокими стенами. Словом, это было нечто вроде караван-сарая, посещаемого лишь состоятельными путешественниками.

Еще накануне там разместились Джемс и Жильберт {579} Бюрбенки и Стеннерд с дочерью в сопровождении Марса.

После неудачной попытки, предпринятой в тюрьме Джексонвилля, Джемс Бюрбенк с сыном вернулись обратно в Кестль-Гауз. Узнав об отказе Тексара раскрыть местопребывание Дей и Зермы, все семейство потеряло всякую надежду. Пришедшая затем весть о предстоящей передаче Тексара военному суду для ответа по обвинениям его, относящихся к злодействам, совершенным в Кемдлесс-Бее, внесла некоторую долю успокоения в их души.

Появилась надежда, что испанец нарушит свое упорное молчание, когда будет объявлен приговор, несомненно обвинительный, так как только откровенное признание могло дать ему свободу или даже — спасение жизни.

В предстоящем разбирательстве мисс Алиса выступала главным свидетелем со стороны обвинения. И в самом деле, она находилась в бухте Марино в то время, когда Зерма крикнула имя Тексара, и она лично прекрасно узнала этого злодея в том человеке, который помещался в быстро удалявшейся лодке. Девушка решила отправиться в Святой Августин.

Отец и друзья его, Джемс и Жильберт Бюрбенки, вызванные по требованию докладчика при военном суде, сопровождали ее. Марс исходатайствовал разрешение присоединиться к ним. Муж Зермы желал присутствовать в то время, когда вырвут у испанца тайну, которой он один владел, и когда наконец наступит для Джемса Бюрбенка, его сына и Марса возможность освободить двух пленниц из власти тех, которые удерживали их по распоряжению Тексара.

После обеда, 16-го числа, Джемс Бюрбенк и Жильберт, Стеннерд, дочь его и Марс попрощались с госпожой Бюрбенк и Эдуардом Керролем. Они поместились на одном из пароходов, поддерживающих сообщение на реке Сент-Джон, на самой же пристани в Кемдлесс-Бее и высадились в Пиколата. Оттуда они направились в колесном экипаже по извилистой дороге, проложенной через дубовые, кипарисовые и платановые рощи, в изобилии растущие в этой части страны. До наступления полуночи они пользовались уже комфортабельным гостеприимством помещений „Сити-Отеля”. {580}

К сожалению, будет большой ошибкой считать, что Тексар был своими единомышленниками предоставлен своей судьбе.

В числе последних было довольно значительное число мелких собственников, по убеждениям своим ярых приверженцев невольничества.

Заручившись уверениями властей о прекращении преследований за участие в возмущениях в Джексон-вилле, бывшие его соучастники во всех злодеяниях, совершенных в указанный период времени, не пожелали оставить своего вождя без возможного, с их стороны содействия. Многие из них условились между собою встретиться в Святом Августине.

Конечно, не в патио „Сити-Отеля” следовало искать их. Не было недостатка в городе кабачков, так называемых „тьенда”, где содержательницы — метиски, родившиеся от браков испанцев с индианками племени крик, продавали не только съестные припасы, но также и спиртные напитки и табачные изделия. Пребывая там, люди эти, подонки общества как по происхождению, так и по весьма подозрительной репутации своей не переставали выражать свое сочувствие Тексару и возмущение по поводу принятой по отношению к нему меры.

Коммодора Дюпонта не было в это время в Святом Августине. Он занят был установлением блокады над всеми проливами морского берега, который необходимо было совершенно закрыть для военной контрабанды.

Тем не менее высадившиеся после сдачи форта Мариан военные части крепко держали город в своей власти.

Не было причин опасаться чего бы то ни было ни со стороны южан, ни со стороны милиции, отступавшей на противоположном берегу реки. Попытка приверженцев Тексара организовать восстание с целью вырвать город из рук союзных властей потерпела бы неудачу и была бы немедленно подавлена.

Что же касается самого испанца, то он был доставлен из Джексонвилля в Пиколату на одной из канонерок флотилии Стивенса. Под надежной охраной он был препровожден из Пиколата в Святой Августин, где был помещен в один из казематов форта, откуда побег его был совершенно невозможен. Принимая {581} во внимание, однако, что он сам лично потребовал передачи дела суду, весьма возможно, что он и не помышлял о побеге.

Последнее известно было его единомышленникам, решившим изыскать средства для побега в случае объявления обвинительного приговора, пока же они решили занять выжидательное положение.

За отсутствием коммодора обязанности военного начальника города лежали на полковнике Гарднере. Ему же предстояло председательствовать в заседании военного суда, назначенному над Тексаром, в одном из залрв форта Марион. Уместно будет попутно припомнить здесь же, что полковник этот именно тот самый, который участвовал во взятии Фернандины и по распоряжению которого задержаны были в продолжение двух суток все бежавшие из Фернандины на железнодорожном поезде после атаки последнего канонеркой „Оттава”.

Суд открыл заседание в одиннадцать часов утра.

Многочисленная публика заняла все места в зале.

Друзья и единомышленники обвиняемого выделялись своей шутливостью.

Джемс и Жильберт Бюрбенки, Стеннерд, дочь его и Марс занимали предоставленные свидетелям отдельные от остальных места.

На скамьях свидетелей со стороны защиты не было видно никого, как будто испанец признавал излишним их вызов.

Невольно возникал вопрос, который должен был разрешиться в непродолжительном времени: происходило ли указанное обстоятельство по причине совершенного пренебрежения испанца ко всякому благоприятному для него показанию свидетелей, или же по причине полного отсутствия подобных свидетелей? Казалось, однако, что не могло быть никаких сомнений в конечном итоге предстоящего судебного дела.

Тем не менее, Джемса Бюрбенка охватило какое-то совершенно невольное предчувствие. Ему пришлось уже однажды в этом же городе, Святом Августине, выступать с жалобой на Тексара. Разве не удалось тогда испанцу, путем предъявления суду неопровержимого алиби, избавиться от ожидавшего его обвинительного приговора? Дело это происходило лишь несколько недель тому назад, и сопоставление {582} подобного рода не могло не прийти на ум всем присутствовавшим при настоящем судебном разбирательстве.

Когда собрался суд, Тексар был введен в зал в сопровождении стражи, которая подвела его к скамье подсудимых, спокойно занятой им. Казалось, ничто и ни при каких обстоятельствах неспособно было нарушить врожденного его нахальства. Улыбка презрения скривила его рот при взгляде на судей; перекинувшись взглядом, полным уверенности в себе, с замеченными в зале друзьями, он метнул злобный и полный ненависти взгляд по направлению к Джемсу Бюрбенку,— таковы были первые проявленные с его стороны действия, полковник Гарднер приступил к допросу.

Джемс Бюрбенк, Жильберт и Марс, со своей стороны, едва в состоянии были сдерживать себя при появлении этого человека, который сделал им уже столько зла и во власти которого была возможность сделать им еще так много зла в будущем.

Допрос начался обычными в подобных случаях формальностями, необходимыми для установления личности подсудимого.

— Как вас зовут? — спросил полковник Гарднер.

— Я спрашиваю вас, где находится постоянное ваше местожительство?

При этом ответе сердца Джемса Бюрбенка и близких ему людей усиленно забились, ибо по тону обвиняемого было ясно, что он решил не указывать суду своего постоянного местожительства. И, действительно, невзирая на настойчивые попытки со стороны председателя, Тексар продолжал утверждать, что у него не имеется постоянного местожительства. Представляя себя в качестве лесного бродяги, охотника, рыщущего по огромным лесным пространствам штата, постоянного обитателя кипарисовых лесов, отдыхающего в шалашах, питающегося добычей, добытой с помощью ружья и расставляемых капканов, {583} Тексар упорно не давал иного ответа на поставленный ему вопрос.

— Хорошо,— отвечал на это полковник Гарднер.— Это не имеет, впрочем, существенного значения.

— Действительно, это не имеет существенного значения,— нахально подтвердил Тексар.— Допустим, если вам это угодно, полковник, что местожительство мое в настоящее время форт Марион, в Святом Августине, в котором я заключен, вопреки всякому праву. В чем обвиняюсь я, быть может вам угодно будет пояснить мне,— присовокупил он, как бы выражая этим намерение взять в свои руки с самого же начала производство допроса.

— Вас не обвиняют, Тексар,— продолжал полковник Гарднер,— за участие в делах, происшедших в Джексонвилле. Согласно прокламации коммодора Дю-понта, правительство решило оставить без всякою внимания со своей стороны все последствия местных возмущений, а равно и смещения прежних, законных властей в графстве, кто бы последние ни были. Флорида в настоящее время снова вошла в состав Союза, и правительство северных штатов не замедлит с новым административным устройством штата.

— Но если я не предаюсь суду за низвержение городских джексонвилльских властей, в согласии с большинством населения,— спросил Тексар,— то вследствие каких же причин предан я военному суду.

— Так как вы делаете вид, что вам неизвестны эти причины, то я поясню вам их. Во время занятия вами должности градоначальника совершены были уголовные преступления. Вы обвиняетесь в том, что возбуждали часть населения к насилию и совершению этих преступлений.

— Прежде всего, разгрома плантации Кемдлесс-Бей, учиненного шайками злодеев.

— А также воинской частью, под предводительством офицера милиции,— живо возразил на это Тексар.

— Пусть будет так, Тексар, но произведены были грабеж, поджог и вооруженное нападение, направленное на владения частного лица, поставленного в необходимость воспользоваться предоставленным ему законом правом самообороны, к каковому действию он и вынужден был фактически прибегнуть. {584}

— Закон, право!? — отвечал Тексар.— Закон и право не были на стороне того, кто дозволил себе не выполнять распоряжений комитета, законно учрежденного.— Джемс Бюрбенк, так как речь о нем, освободил невольников, принадлежащих ему, каковым действием проявил небрежность и сделал вызов общественному мнению во Флориде, высказавшемуся, как и в большинстве южных штатов, за сохранение невольничества. Поступок этот, возбуждая негров к восстанию, неизбежно должен был повлечь за собой тяжкие бедствия во всех остальных плантациях штата. Исходя из этого убеждения, комитет Джексонвилля признал своей обязанностью проявить при подобных обстоятельствах личное воздействие. Если комитет не распорядился отменить освободительный акт, столь неосторожно оповещенного Джемсом Бюрбенком, он по меньшей мере признавал необходимым принудить освобожденных негров покинуть страну. Джемс Бюрбенк отказался подчиниться этому распоряжению; пришлось комитету принудить его к тому силой: вот причины, вызвавшие необходимость обращения к содействию милиции, к которой присоединилась часть населения для приведения в исполнение последовавшего распоряжения о выселении прежних невольников Кемдлесс-Бея из пределов штата.

— Тексар,— возразил полковник Гарднер,— вы освещаете все совершенные насилия с вашей, совершенно своеобразной точки зрения, принять которую суд решительно отказывается. Уроженец северных штатов, Джемс Бюрбенк, освобождая своих невольников, поступал не переступая границ своих прав, предоставленных ему законом. Таким образом, никакие соображения не могут служить оправданием в насилиях, учиненных в его владениях.

— Мне представляется,— продолжал Тексар,— что я буду напрасно терять время, отстаивая перед судом мои убеждения. Комитет Джексонвилля поступил так, как признавал это необходимым. Мне необходимо выяснить, предан ли я суду в качестве председателя комитета или существует желание возложить на меня единолично ответственность за все совершенные действия?

— В совершении всех действий ответственны вы, Тексар, не только в качестве председателя комитета, {585} но также и лица, руководившего действиями шаек, направленных для разгрома и грабежа Кемдлесс-Бея.

— Докажите это! — хладнокровно возразил на это Тексар.— Существует ли хотя один свидетель, могущий подтвердить мое присутствие среди моих сограждан и солдат милиции, приводящих в исполнение распоряжение комитета.

Непосредственно за этим ответом полковник Гарднер обратился к Джемсу Бюрбенку с приглашением изложить суду свои показания.

Установив ход событий, вслед за низвержением Тексаром и его приверженцами законных властей в Джексонвилле, Джемс Бюрбенк особенно подчеркнул занятое обвиняемым положение, вызвавшее вооруженное нападение толпы на его владение.

На последовавший же вопрос полковника Гарднера, относившийся к присутствию Тексара среди нападающих, он вынужден был заявить о невозможности для него лично засвидетельствовать верность этого факта. Действительно, как уже известно из вышеприведенного, Джон Брюс, посланный Гервеем в Кемд-лесс-Бей, запрошенный Джемсом Бюрбенком непосредственно по своем появлении, по существу указанного вопроса не в состоянии был определенно ответить ему, принял ли испанец на себя предводительство над этой шайкой злодеев.

— Во всяком случае, и это не представляет ни малейшего сомнения ни для кого, вся ответственность за совершенные злодеяния всецело относится к нему,— продолжал Джемс Бюрбенк.— Им непосредственно возбуждено нападение на Кемдлесс-Бей, и не по его вине не произошло окончательного разрушения дома — постоянного моего местожительства со всеми находящимися в нем последними защитниками, которым предстояло быть похороненными среди его развалин. Несомненно, рука и воля его, руководившая всем совершенным, видна во всем, равно как и в еще более гнусном злодеянии, как это выяснено будет впоследствии!

Этими словами закончил Джемс Бюрбенк первое свое показание. Прежде чем перейти к изложению факта .совершенного похищения, нужно было завершить первую часть следствия, относящегося к нападению на Кемдлесс-Бей. {586}

— Таким образом,— продолжал полковник Гарднер, вновь обращаясь к испанцу,— вы признаете себя лишь частично ответственным, относя полную ответственность к комитету, за исполнение последовавших от него распоряжений.

— И вы продолжаете утверждать, что не находились во главе нападавших на Кемдлесс-Бей.

— Да, я продолжаю утверждать это! Никто не в состоянии засвидетельствовать противного. Нет! Меня не было в числе доблестных моих сограждан, признавших необходимым заставить уважать распоряжения комитета! К этому еще добавлю, что в тот день я даже отсутствовал в Джексонвилле!

— Конечно! Это, быть может, и так,— сказал на это Джемс Бюрбенк, признавший соответственным данное допросу направление, чтобы связать первую часть обвинительного акта с последующей.

— Допустим, что вас не было в числе грабителей Кемдлесс-Бея,— продолжал Джемс Бюрбенк,— но это происходило по той причине, что вы выжидали в то время в бухте Марино возможность совершить иное злодеяние!

— Я столько же был в тот день в бухте Марино, как и в числе осаждающих, и даже более: повторяю, меня не было в течение этого дня и в Джексонвилле!

Надо припомнить, что Джон Брюс, равным образом пояснил Джемсу Бюрбенку, что если присутствие Тексара не было замечено в числе нападающих, то он не появлялся уже в Джексонвилле в течение двух суток, а именно со второго по четвертое марта.

Обстоятельство это вызвало следующий вопрос, предложенный Тексару председателем военного суда.

— Если вас не было в тот день в Джексонвилле, то не пожелаете ли, быть может, указать, где именно находились вы тогда?

— Я покажу это в свое время,— спокойно отвечал Тексар.— Пока для меня достаточно установленного мною факта отсутствия личного моего участия в нападении на плантацию. А затем, полковник,— в чем еще я обвиняюсь?

Скрестив руки на груди, еще более нагло глядя на обвинителей, Тексар открыто глумился над ними. {587}

Обвинение не замедлило. Полковник Гарднер точно установил его состав, и на этот раз казалось затруднительным было отклонить его.

— Если вас не было в Джексонвилле,— сказал полковник,— обвинение вправе будет утверждать, что вы находились в то время в бухте Марино.

— В бухте Марино?.. А для чего необходимо было мне находиться там?

— Вы похитили или распоряжались похищением ребенка — Дианы Бюрбенк, дочери Джемса Бюрбенка и Зермы, жены здесь присутствующего метиса Марса, сопровождавшей названную девочку.

— Так это меня, значит, обвиняют теперь в совершении этого похищения? — сказал Тексар насмешливо.

— Да! Именно вас! — одновременно воскликнул Джемс Бюрбенк, Жильберт и Марс, неспособные далее удерживаться.

— А почему же именно я, а ни кто-либо иной, просил бы я пояснить мне,— отвечал Тексар.

— Потому что вы единственный заинтересованы были в совершении этого преступления,— отвечал полковник.

— А почему же именно я был в этом заинтересован?

— Вы мстили семейству Бюрбенк. Не раз приходилось Джемсу Бюрбенку заявлять жалобу на вас. Хотя, вследствие всегда для вас удачных алиби, вам удавалось освобождаться от обвинения, вы тем не менее, при разных условиях, выражали намерение отомстить вашим обвинителям.

— Допустим это верно! — отвечал Тексар.— Я не отвергаю, что между Джемсом Бюрбенком и мною существует непримиримая вражда. Не отвергаю и того, что я охотно нанес бы тяжелую душевную рану ему похищением его ребенка. Но между сознанием и осуществлением — целая пропасть! Есть ли свидетель, видевший меня?

— Такой свидетель имеется,— отвечал полковник Гарднер, который обратился затем к Алисе с предложением приступить к своим показаниям под присягой.

Не без волнения, прерывающимся голосом, мисс Алиса передала суду обо всем происшедшем в бухте Марино. Она настаивала на факте, приводимом в {588} обвинительном акте. При выходе из туннеля госпожа Бюрбенк и она услышала имя, которое громко крикнула Зерма, и имя это было — Тексар. Обе они, споткнувшись о тела убитых негров, бросились к берегу реки. Там увидели они две удалявшиеся лодки,— на одной помещались жертвы похищения, на другой — Тексар, стоявший на корме лодки. Благодаря зареву от горевшего в Кемдлесс-Бее лесных дворов, освещавшему реку Сент-Джон, мисс Алиса узнала испанца.

— Вы присягаете в этом? — сказал полковник Гарднер.

Казалось, что не могло быть после такого решительного утверждения ни малейшего сомнения в виновности Тексара. Тем не менее Джемс Бюрбенк, друзья его, а также все присутствующие в суде должны были признать сохранение обвиняемым прежней, неизменной, свойственной ему самоуверенности.

— Что имеете ответить, Тексар, на это показание? — спросил председатель суда.

— По существу этого показания,— возразил испанец,— заявляю, что не имею в мыслях своих намерения обвинять мисс Алису Стеннерд в ложных показаниях. Главным образом я воздерживаюсь от обвинения ее в том, что своими показаниями, данными под присягой и утверждающими, что я руководил похищением, о котором мне стало известным лишь со времени лишения меня свободы, она служит чувству мщения, которое питает ко мне семейство Бюрбенк. Тем не менее я утверждаю, что она ошибается, показывая, что усмотрела именно меня на одной из лодок, удаляющихся из бухты Марино.

— Допуская, однако,— возразил полковник Гарднер,— ошибку со стороны мисс Алисы Стеннерд в деле распознавания личности человека, находившегося в одной из лодок, невозможно вместе с тем считать ошибкой ее утверждение, что она явственно расслышала крик Зермы: — „Помогите... это Тексар!”

— Приходится в этом случае признать, что если мисс Алиса Стеннерд не ошиблась, то она была введена в заблуждение Зермой, которая ошиблась,— вот и вся загадка.

— Зерма крикнула: „Это Тексар!” И вы продолжаете {589} утверждать, что это не вы находились в лодке во время похищения?

— Приходится, однако, утверждать по той единственной причине, что меня не было в лодке, и я даже не предполагал быть в бухте Марино.

— Хотя обязанность представления доказательств относится к обвинению, а не к защите, тем не менее это не представит для меня ни малейших затруднений.

При этом утверждении среди публики послышались выражения, указывающие на иронию и сомнения, с которыми приняты были показания обвиняемого, и не заключающие в себе благоприятных для него последствий.

— Так как вы, Тексар,— спросил полковник Гарднер,— выдвигаете вновь алиби, то в состоянии ли вы будете установить неопровержимость последнего?

— Вполне и без затруднения,— отвечал испанец,— для этого понадобится лишь обратиться к вам лично, полковник, с одним лишь вопросом.

— Не предводительствовали ли вы лично, полковник Гарднер, десантными войсками при занятии ими Фернандины и форта Клинч?

— Вы, вероятно, не запамятовали того обстоятельства, что удалявшийся по направлению к Цедер-Кейс железнодорожный поезд подвергся нападению со стороны канонерки „Оттава” на мосту, соединяющем остров Амалия с материком?

— Так как вагон, бывший в хвосте поезда, оторвался от него на мосту и остался там, то все находившиеся в вагоне беспомощные беглецы были взяты в плен подоспевшим к месту крушения поезда отрядом союзных войск; все пленные были переписаны, и приметы их были точно установлены; освобождение их последовало лишь сорок восемь часов спустя.

— Все это я знаю,— отвечал полковник Гарднер.

— Прекрасно! Так вот, в числе этих пленных находился и я.

Послышались выражения ропота среди присутствовавшей публики, указывающие, что это неожиданное показание вызвало еще большее неодобрение, чем прежние.

— Таким образом,— продолжал Тексар,— так как, с одной стороны, пленные эти очень бдительно охранялись, со 2 по 4 марта, а с другой стороны, нападение на плантацию и похищение, в котором я обвиняюсь, произошли в ночь на 3 марта, то фактически невозможным представляется совершение мною указанного преступления. Следовательно, Алиса Стен-нерд не могла слышать моего имени в крике Зермы. Таким образом, она не могла признать меня в том человеке, который находился в удалявшейся из бухты Марино лодке, потому что, как уже сказано, в это самое время я находился в числе задержанных союзными властями пленников.

— Это ложь! — воскликнул Джемс Бюрбенк.— Этого быть не может!

— А я,— прибавила мисс Алиса,— вновь присягаю, что лично видела этого человека и узнала его!

— Потрудитесь справиться с письменными документами,— сказал Тексар.

Полковник Гарднер распорядился отыскать среди бумаг, переданных в распоряжение коммодора Дю-понта, бумагу, относящуюся к лицам, задержанным в поезде, направлявшемся в Цедер-Кейс в день взятия Фернандины. Бумага эта была ему представлена и, по ознакомлении с ее содержанием, он вынужден был признать, что в списке значилась фамилия Тексара вместе с его приметами.

Не могло быть более сомнения: испанец не мог быть обвиняем в совершении похищения. Мисс Алиса ошибалась, утверждая, что узнала его.

Отсутствие его в Джексонвилле в течение сорока восьми часов получало совершенно правдоподобное объяснение: он содержался в то время в качестве пленного на одном из судов эскадры.

Таким образом, и на этот раз вновь неопровержимое алиби, подтвержденное официальным документом, освобождало Тексара от ответственности за преступление, в котором он обвинялся. Невольно возникал вопрос, не происходили ли и в предыдущих случаях, {591} вызвавших заявления на него жалоб, ясные недоразумения и ошибки, как это имело место и что приходилось признавать в этом двойном деле, в Кемдлесс-Бее и бухте Марино. Джемс Бюрбенк, Жильберт, Марс, мисс Алиса были поражены заключением всего дела. Снова удалось Тексару вырваться от них, а вместе с ним исчезла и всякая надежда узнать когда-либо, что сталось с Дей и Зермой!

Вследствие выставленного обвиняемым алиби не могло быть сомнения в том, какое будет постановление военного суда. Тексар был признан невиновным в обоих преступлениях, в которых он обвинялся,— в грабеже и похищении. Он вышел из зала заседания суда с гордо поднятой головой, при громких приветствиях его друзей.

Вечером того же дня испанец покинул Святой Августин, и никто не был бы в состоянии указать, в какой части Флориды он намерен был снова начать свою жизнь, полную таинственных приключений.

ГЛАВА VII

Последние слова и последний вздох

В тот же день, 17 марта, Джемс и Жильберт Бюрбенки, Стеннерд с дочерью возвратились обратно на плантацию Кемдлесс-Бей.

Нельзя было скрывать истины от госпожи Бюрбенк. Несчастная мать вновь получила тяжелый удар, последствия которого могли быть для нее смертельны.

Итак, эта последняя попытка узнать судьбу ребенка не увенчалась успехом. Тексар отказался отвечать. И каким образом могли заставить его сделать это, раз он утверждал, что не он участвовал в совершении похищения? И он не только утверждал это, но и сумел доказать, опять-таки с помощью не более понятного, чем в предыдущие случаи, алиби, что он фактически не мог находиться в бухте Марино во время совершения {592} преступления. Раз он был освобожден от возведенного на него обвинения, то утрачивалась надежда напасть на следы его жертв.

— Но если не Тексар,— не переставал повторять Жильберт,— так кто же виновник этого преступления?

— Оно могло быть совершено его людьми,— отвечал Стеннерд,— и без его присутствия.

— Остается лишь принять это последнее предположение,— в свою очередь заявлял Эдуард Керроль.

— Нет, отец мой! Нет, господин Керроль,— утверждала мисс Алиса.— Тексар был в лодке, в которой увлекалась наша маленькая, бедненькая Дей. Я видела его, я узнала его в то время, когда в последний раз полным отчаяния голосом Зерма крикнула его имя! Я видела его... Я видела его!

Какой возможен был ответ на такое уверенное утверждение со стороны девушки?

Она продолжала уверять в Кестль-Гаузе, как она утверждала это и в суде под присягой, что с ее стороны не могло произойти никакой ошибки. Вместе с тем, допуская невозможность ошибки с ее стороны, непонятно было, каким же образом мог испанец одновременно с тем находиться в числе пленных, охраняемых стражей на одном из судов эскадры Дюпонта?

Но если другие могли иметь какие-либо сомнения, то Марс, со своей стороны, их не имел. Он и не пытался даже искать разъяснения того, что казалось неразъяснимым. Он решил броситься по следам Тек-сара и, если ему удастся разыскать его, он сумеет вырвать из него тайну, хотя бы пришлось прибегнуть для этого к пытке.

— Ты прав, Марс,— отвечал Жильберт.— Необходимо попытаться, однако, в случае необходимости, суметь обойтись без этого негодяя, раз неизвестно, куда он девался! Следует возобновить наши поиски! Мне разрешено продолжить пребывание мое в Кемд-лесс-Бее столько времени, сколько окажется необходимым, и с завтрашнего дня...

— Да, господин Жильберт, с завтрашнего дня! — отвечал Марс.

После этих слов метис возвратился в комнату, где мог свободно предаваться своему горю и гневу. {593}

На следующий день Жильберт и Марс приготовились к отъезду. Они решили посвятить этот день еще более тщательному исследованию самых мелких и ничтожнейших бухт вверх по течению реки и по обоим берегам Сент-Джона.

Во время же их отсутствия Джемс Бюрбенк и Эдуард Керроль предполагали заняться приготовлениями к более продолжительному и подробному исследованию, которое решено было предпринять. Запасы съестных и боевых припасов, средства передвижения, личный состав — все это должно было быть тщательно обдумано и взвешено, для возможного обеспечения благоприятного исхода мероприятия. Решено было, если потребуется, углубиться в дикие местности нижней Флориды, в южные болота, в Евер-глады. Невероятно было, чтобы Тексар решился покинуть территорию Флориды.

Если бы он пожелал подняться к северу, ему пришлось тогда столкнуть с линией союзных войск, расположенных на границе штата Георгия. Если бы он пожелал бежать морем, он в состоянии был бы осуществить это намерение исключительно попытавшись переправиться через пролив Багама, чтобы найти убежище в английских владениях.

Однако проливы заняты были судами коммодора Дюпонта, от Москито-Инлет до входа в этот пролив. Шлюпками поддерживалась действительная блокада побережья. Таким образом, с этой стороны испанец не мог рассчитывать на успех в попытке бегства. Несомненно, он оставался во Флориде, укрываясь в том самом месте, в котором уже в течение пятнадцати дней томились его жертвы под охраной индейца Скамбо.

Экспедиция, снаряжаемая Джемсом Бюрбенком, поставила себе задачу разыскивать следы его на протяжении всего штата Флорида.

Впрочем, благодаря присутствию войск северян и судов, блокирующих весь восточный берег, водворилось во всем штате полное спокойствие.

Само собою разумеется, что спокойствие водворилось также и в Джексонвилле. Прежние власти вернулись к исполнению своих обязанностей по гражданскому управлению. Не было уже более посаженных в тюрьму жителей, слишком умеренных или, наоборот, {594} слишком передовых в своих взглядах. Единомышленники Тексара рассеялись тотчас же вслед за оставлением города флоридской милицией.

Кроме того, война за освобождение велась в центральных штатах Америки с явным успехом для северян.

18-го и 19-го числа произошла высадка первой дивизии потомакской армии в форте Монрое. 22-го числа предстояла отправка второй дивизии из Александрии по тому же назначению. Невзирая на военный гений этого бывшего профессора химии Джемсона, известного под прозвищем Стонуеля Джем-сона, то есть „каменная стена”, южане потерпели несколько дней спустя поражение в битве при Кернстоуне.

Таким образом, не было никаких возмущений во Флориде, в которой, как уже не раз упоминалось, относились довольно безразлично к вопросам, столь волнующим другие северные и южные штаты.

При подобных условиях оказалось возможным постепенное возвращение в Кемдлесс-Бей негров, рассеянных по разным местностям со времен разгрома плантации.

Все распоряжения Тексара и его комитета, относящиеся к изгнанию освобожденных негров со времени взятия Джексонвилля, потеряли всякое значение. К 17 марта уже большая часть возвратившихся на плантацию негритянских семейств занята была восстановлением разрушенных бараков. Одновременно, с целью возобновления правильной обработки сырых продуктов, получаемых в Кемдлесс-Бее, приступили с помощью значительного числа рабочих к освобождению дворов и лесопильных заводов от обломков и мусора.

Под общим руководством Эдуарда Керроля, Перри и помощники управляющего проявляли лихорадочную деятельность. Если Джемс Бюрбенк возложил на него все заботы по восстановлению разрушенного хозяйства на плантации, то исключительно по причине того, что на нем лежала иная, более важная забота,— отыскать своего ребенка. Подготовляя предстоящую экспедицию, он тщательно подбирал все составные ее элементы. Назначены были двенадцать вольноотпущенных негров из числа наиболее преданных для {595} предстоящих розысков. И Бюрбенк не сомневался, что эти прекрасные люди приложат все свои духовные и физические силы для достижения поставленной цели.

Оставалось принять решение по поводу наиболее соответствующего направления экспедиции. Задача была нелегкой. И в самом деле, в какой части территории должны были быть начаты первоначальные розыски?

Этот вопрос требовал разрешения в первую очередь.

Непредвиденное обстоятельство, вызванное совершенной случайностью, должно было дать довольно точные указания насчет того следа, которого надлежало придерживаться на первых порах по выступлении экспедиции на розыски.

Выехав ранним утром 19-го числа из Кестль-Гауза на самой легкой лодке из имеющихся в Кемддесс-Бее, Жильберт и Марс быстро поднимались вверх по течению Сент-Джона. Никто из негров не сопровождал их во время ежедневно производимых ими исследований обоих берегов реки. Они прекрасно понимали, что необходимо облечь исследования возможно большей тайной, чтобы не возбудить подозрений шпионов, которым, быть может, приказано было Тексаром следить за всеми доступами в Кестль-Гауз.

В этот день они медленно плыли вдоль левого берега реки. Лодка их, скользя между высокими водорослями позади островков, образовавшихся во время сильных равноденственных морских приливов, не могла быть замечена с судов, плавающих по главному фарватеру реки. А значительное возвышение нагорного берега над поверхностью воды не дозволяло тем, которые находились бы в лесной чаще, растущей по берегу, заметить их.

Они решили в этот день произвести самое подробное исследование всех бухточек и ручейков, получающих свое начало в графствах Дюваль и Пютнем и впадающих в реку Сент-Джон. Вплоть до деревеньки Мандарин река представляется как бы болотом. Во время морского прилива чрезвычайно низменные берега реки совершенно затопляются и освобождаются лишь при отливе в то время, когда наступает уже нормальный уровень воды в Сент-Джоне. Правый берег {596} реки представляет больший подъем местности. Возделываемые там поля маиса обеспечены от периодических наводнений, препятствующих всякой культуре земли. Можно даже назвать холмом то возвышение, на котором расположены несколько домов деревеньки Мандарин и которое заканчивается мысом, вытянувшимся до середины фарватера.

Постепенно сужающееся далее русло реки усеяно многочисленными островками, где произрастают величественные магнолиевые деревья, беловатый цветной убор которых отражается на поверхности реки, разделяющейся в этом месте на три рукава; уровень воды в них возвышается при приливе и понижается при отливе, чем местные судохозяева и имеют возможность пользоваться два раза в течение одних суток.

Втянувшись в западный рукав реки, Жильберт и Марс не оставляли без внимания ни одной малейшей впадины речного берега. Они искали признаки существования устья какого-либо ручейка, скрытого под ветвями тюльпановых деревьев, намереваясь в подобном случае подняться по извилистому его течению и проникнуть глубже в местность, лежащую за берегом реки, более возвышенную и не болотистую, как в нижнем течении реки.

Виднелись холмы, поросшие папоротником в цвету, запах которых, смешанный с запахами змеиной травы, насыщал окружающий воздух всюду проникающим благоуханием. Но во всех этих местах ручейки оказывались слишком мелкими: они представлялись в виде водяных струек, на которых не мог даже плавать челнок и которые быстро высыхали при отливе.

Не видно было никаких хижин на берегах; изредка заметны были охотничьи шалаши, пустые, в которых не видно было и следов недавнего житья, возможно, что последние служат помещением для различных животных. Доносились лай собак, мяуканье кошек, кваканье лягушек, свист змей, визжание лисиц. Но предположения эти оказывались ошибочными. В шалашах не помещались ни лисицы, ни кошки, ни лягушки, ни собаки, ни змеи. Все эти подражательные крики издавались птицей-кошкой — род темного черноголового дрозда, с красно-оранжевым крестцом; она {597} вспархивала и быстро улетала, заслышав приближение лодки.

Было около трех часов пополудни. Как раз в это время легкое суденышко носом прокладывало себе путь среди громадных камышей, и вдруг сильным ударом багра, которым орудовал Марс, оно прорезало ограду зелени, казавшуюся непроницаемой. Позади ее виднелась как бы выемка, протяжением в пол-акра, в которой заполняющие ее воды под густой, темной сенью тюльпановых деревьев, казалось, никогда не бывают согреты солнечными лучами.

— Вот озеро, о существовании которого я и не догадывался,— сказал Марс, приподнимаясь, чтобы рассмотреть расположение берегов по ту сторону выемки.

— Исследуем его,— отвечал на это Жильберт.— Оно, вероятно, соединяется с сетью маленьких озер, из которых образовалась лагуна. Быть может, озерца эти питаются водами какой-либо речонки, подымаясь по которой нам удастся проникнуть вглубь материка?

— Совершенно верно, господин Жильберт,— отвечал Марс,— я вижу вход в пролив в северо-западном направлении от нас.

— Не можешь ли указать,— спросил молодой офицер,— в каком месте мы теперь находимся?

— Совершенно точно указать не могу,— отвечал Марс,— разве только эта лагуна так называемая Черная бухта. До сего времени, однако, как и все местные жители, я считал невозможным проникнуть в нее, думая, что не существует соединения Сент-Джона с нею.

— Не существовал ли в прежнее время в этой бухте небольшой фортик, сооруженный против бродячих индейцев?

— Да, господин Жильберт. Но много уже лет тому назад вход в бухту с реки затянулся, и фортик заброшен. Мне лично не пришлось бывать в нем никогда, но полагаю, что от него должны были сохраниться лишь одни развалины.

— Попробуем, однако, добраться до него,— сказал Жильберт.

— Попробуем,— отвечал Марс,— хотя это будет весьма затруднительно. Вскоре вода спадет, а топкое болото не выдержит нас. {598}

— Несомненно, Марс. А потому мы не должны покидать лодки, пока достаточно будет воды.

— Не будем терять ни одной минуты, господин Жильберт.

— Да, уже три часа дня, и ночь быстро наступит под этими деревьями.

В действительности, Жильберт и Марс оказались в Черной бухте, благодаря сильному удару багра, который заставил их лодку проникнуть через легкую ограду камышей.

Как уже известно, лагуна эта доступна лишь для легких челноков, сходных с тем, которым обыкновенно пользовался Скамбо в то время, когда его господин или он сам лично пускались по водам реки Сент-Джон. Кроме того, необходимо было, чтобы добраться до блокгауза, расположенного посередине этой бухты в нераспутанном клубке, образуемом островками и проливами, быть вполне осведомленным о бесчисленном множестве их поворотов, а между тем в течение уже многих лет никто не решался посещать эти места.

Никто не верил даже в существование этого фортика. Отсюда и та совершенная безопасность, которой пользовалась странная и зловредная личность, избравшая его постоянным местожительством своим. Этим самым и обусловлена была абсолютная тайна, которой облечена была вся частная жизнь Тексара.

Необходимо было бы обладать нитью Ариадны, чтобы найти дорогу в этом вечно темном лабиринте, даже при полуденном солнце. Но за отсутствием этой нити, случай мог раскрыть существование центрального островка в Черной бухте.

Жильберту и Марсу приходилось довериться этому ненадежному путеводителю. По проходе первой выемки, они направились по проливам, уровень воды в которых, вследствие прилива, как раз в то время повышался, даже решались вступать в самые мелкие из них, когда проход по ним представляйся им возможным. Они подвигались вперед, как бы увлекаемые тайным предчувствием, не задавая себе вопроса, каким образом удастся им вернуться обратно. Решив исследовать все графство, они считали необходимым не оставлять ничего в этой лагуне без надлежащего с их стороны внимания. {599}

После получасовых усилий, по предположению Жильберта, лодка подвинулась вперед на добрую милю вглубь бухты. Не один раз приходилось им возвращаться назад, оставляя проток, первоначально избранный ими, при встрече какого-либо непреодолимого препятствия для дальнейшего прохода, и пытаться найти большую удачу, пуская лодку по другому протоку. Выяснилось, однако, несомненное общее направление к западу. Молодой офицер и Марс не пытались пока высадиться, что представило бы в любом случае немалые затруднения ввиду весьма незначительного возвышения островков над уровнем воды. Благоразумнее было не покидать легкого суденышка, пока последнее будет в состоянии держаться на воде.

Жильберту и Марсу пришлось, однако, преодолеть много затруднений, чтобы пройти эту милю. Невзирая на значительную физическую силу метиса, ему пришлось немного отдохнуть, но он пожелал передохнуть не раньше, чем они достигнут более обширного и несколько более возвышенного островка, освещаемого скудными солнечными лучами, сумевшими проложить себе путь через гущу древесной растительности.

— На островке этом заметны следы обработки земли,— отвечал Марс.

Оба они высадились из лодки на несколько менее топкий берег.

Марс не ошибался. Заметны были следы обработки земли: кое-где виднелись ямсовые коренья и проведенные на земле человеческой рукой борозды; даже торчал воткнутый забытый заступ.

— Значит, бухта обитаема? — спросил Жильберт.

— Возможно,— отвечал Марс,— по крайней мере, она известна некоторым бродягам, быть может, бродячим индейцам, которые и посадили здесь некоторые овощи.

— Будет не удивительно даже, если они построили здесь жилища для себя, шалаши.

— Весьма возможно, господин Жильберт, и если существует хотя бы один шалаш, мы найдем его.

Необходимо было выяснить, какие люди могли {600} посещать эту Черную бухту — охотники ли с низменных местностей, скрывающие от посторонних свое временное пребывание там, или же бродячие шайки индейцев, появляющиеся еще довольно часто в болотистых местностях Флориды.

Не помышляя даже о возвращении, Жильберт и Марс поместились вновь в своей лодке и еще более углубились в извилины бухты. Казалось, будто предчувствие увлекало их в самые таинственные убежища ее. Постепенно освоившись с относительной темнотой, образуемой на поверхности воды густой листвой деревьев, они пытались охватить глазами окружающее их по всем направлениям. То им казалось, что они видят очертания какой-то постройки, когда, в действительности, это оказывалась завеса из листьев, протянувшаяся от одного древесного ствола к другому. То им представлялось, что на них глядит какой-то неподвижно стоящий человек,— это оказывался старый древесный пень, прихотливые очертания которого производили издали впечатление как бы силуэта человека. Тогда они напрягали свой слух, в надежде уловить хотя бы этим путем те впечатления, которые им не удавалось воспринять глазом. Достаточно было малейшего шороха в этой совершенно пустынной местности, чтобы обнаружить присутствие живого существа.

Полчаса спустя после их первой остановки оба они добрались до центрального островка.

Развалины блокгауза были настолько скрыты в лесной чаще, что они не в состоянии были рассмотреть их. Казалось, что бухта заканчивалась в этом месте и заваленные проливы были далее непроходимы.

Между последними поворотами узеньких водных путей и начинающимися за ними болотистыми лесами, сплошь занимающими графство Дюваль, влево от реки Сент-Джон, возвышался непроходимый забор кустарников и лесной поросли.

— Кажется, нам не удастся продвинуться далее, слишком мелко, господин Жильберт,— сказал Марс.

— Однако мы не могли ошибиться в наших предположениях, что земля была здесь подвергнута обработке. Бухта эта посещается людьми. Быть может, они {601} были здесь недавно? Быть может, они находятся здесь и в настоящее время?

— Несомненно, это так,— продолжал Марс,— но необходимо воспользоваться остатком дневного света для возвращения к реке Сент-Джон. Наступает темень, вскоре она будет полной, и тогда —как нам выбраться из этих проливов? Полагаю, благоразумнее будет, господин Жильберт, вернуться нам обратно и снова возобновить завтра с рассветом наши поиски. Вернемся сегодня, как и всегда, обратно в Кестль-Гауз. Расскажем там, что нам удалось увидеть, и организуем после этого более подробное исследование Черной бухты, при более благоприятных условиях.

— Да, это справедливо! — ответил Жильберт.— Но прежде чем возвращаться, я желал бы...

Не договорив, Жильберт вдруг остановился, бросая последний взгляд вокруг себя, намереваясь уже приказать оттолкнуть лодку, как внезапно он остановил Марса жестом руки.

Метис приостановился и, приподнявшись с места, насторожив ухо, прислушался.

Доносился крик, скорее род непрекращающегося стона, который невозможно было спутать с обычными звуками, доносящимися из леса. Казалось, что это был стон отчаяния, жалоба человеческого существа, вызванная невыносимо тяжелыми страданиями, как бы последний призыв к помощи со стороны человеческого существа, близкая кончина которого уже наступала.

— Это человек! — воскликнул Жильберт.— Он взывает о помощи! Быть может, он умирает.

— Да, да! — отвечал Марс.— Необходимо помочь ему! Необходимо узнать, кто он такой! Высадимся!

Это сделано было без промедления. Надежно привязав лодку, Жильберт и Марс выскочили на островок и углубились в чащу.

Там видны были человеческие следы на тропинках, проложенных по дубраве, заметные при последнем отблеске дневного света.

Марс и Жильберт, изредка останавливаясь, прислушивались, не продолжают ли доноситься до них стоны, благодаря которым они могли ориентироваться. Вскоре они снова услыщдли их на близком {602} расстоянии. Невзирая на все более сгущающуюся темноту, можно было надеяться добраться до места, с которого доносились стоны.

Вдруг раздался еще более протяжный стон. Быстро сделав несколько шагов в окружающем их густом кустарнике, Жильберт и Марс оказались около какого-то человека, распростертого у забора и издававшего как бы предсмертное хрипение.

Раненный в грудь ударом ножа, он плавал в крови. Он умирал. Ему оставалось жить несколько минут.

Жильберт и Марс нагнулись к нему. Он раскрыл глаза, но тщетно пытался отвечать на обращенные к нему вопросы.

— Необходимо видеть этого человека! — вскричал Жильберт.— Факел, зажженную ветку!

Но Марс уже сорвал ветку одного из растущих во множестве на этом островке деревьев смолистой породы. С помощью спички он зажег его, и мерцающий огонь осветил ближайшие предметы.

Жильберт опустился на колени перед умирающим. Это был негр, еще молодой невольник. Через раскрытую сорочку виднелась на груди глубокая рана, из которой сочилась кровь. По-видимому, рана была смертельная, сквозная, пронизавшая легкое.

— Кто ты такой? Кто ты? — спросил Жильберт. Ответа не последовало.

Невольник был не в состоянии произнести ни одного слова.

Марс в это время водил по сторонам зажженной веткой, чтобы распознать место, на котором совершено было убийство.

Он заметил тогда забор и через полуоткрытую дверь — неясные очертания блокгауза. В действительности, это и был заброшенный фортик в Черной бухте, о существовании которого никто не знал в этой части графства Дюваль.

Оставив своего господина у умирающего несчастного негра, он устремился вперед через полуоткрытую дверь.

В мгновение ока Марс обежал кругом внутреннее помещение блокгауза и оглядел комнаты, выходящие в центральное помещение. Он нашел в одной из комнат {603} остатки еще тлеющего огня. Следовательно, еще недавно фортик был обитаем. Но кому же, флоридцам или бродячим индейцам, служил он убежищем? Во что бы то ни стало нужно было узнать это от умирающего. Необходимо было узнать, кто были его убийцы, несомненно, только что скрывшиеся.

Марс покинул блокгауз и обошел дворик его внутри ограды, освещая с помощью факела окрестности. Никого не было видно! Удайся Жильберту и ему попасть сюда утром, быть может, они и застали бы еще тех, кто помещался в фортике. Теперь же было слишком поздно.

Тогда метис вернулся обратно к своему господину и передал ему о посещении блокгауза Черной бухты.

— Нет,— последовал ответ Жильберта.— Он потерял сознание, и я сомневаюсь, чтобы он пришел снова в себя!

— Попытаемся, господин Жильберт,— возразил Марс—Тут тайна, раскрыть которую необходимо во что бы то ни стало: после смерти этого несчастного никто не в состоянии будет поведать нам ее!

— Да, да, Марс! Перенесем его в фортик. Быть может, нам удастся привести его там в чувство. Не можем же мы допустить, чтобы он скончался здесь же, на берегу.

— Возьмите факел, господин Жильберт,— отвечал Марс— У меня хватит сил донести его.

Жильберт принял факел из рук Марса, который, без труда приподняв с земли тело, представлявшее из себя неподвижную массу, поднялся по ступенькам лесенки и, направившись внутрь ограды через раскрытую двери, опустил свою ношу в одной из комнат внутреннего помещения фортика.

Умирающий положен был на ложе из травы, устроенное в комнате, после чего Марс вложил ему в рот горлышко имевшейся при нем фляжки.

Сердце продолжало еще биться у несчастного, хотя очень тихо и с длинными перерывами. Видимо, скоро должен был наступить конец. Неужели он унесет с собой в могилу свою тайну, вместе с последним вздохом?

Несколько капель водки, принятые им, казалось, {604} немного оживили его. Глаза его открылись. Они устремились на Марса и Жильберта, пытавшихся вырвать его из объятий смерти.

Он, видимо, силился говорить. Несколько неопределенных звуков вырвались из его уст, быть может чье-нибудь имя!

— Говори! Говори! — громко уговаривал его Марс.

Возбуждение, проявляемое последним, было непостижимо; можно было подумать, что исход дела, которому он посвятил всю свою жизнь, всецело зависел от этих последних слов умирающего.

Тщетно пытался молодой невольник вымолвить несколько слов. У него не было уже для этого достаточно сил. В это время Марс заметил в кармане его куртки какой-то кусок бумаги.

Достаточно было одного момента, чтобы достать бумагу, вскрыть и прочитать ее при свете факела.

В бумаге заключалось лишь несколько слов, написанных углем. Вот что они означали:

„Похищены Тексаром в бухте Марино. Увезены в Еверглад на остров Карнерал. Записка доверена этому молодому невольнику для передачи Бюрбенку”.

Записка была написана рукой слишком знакомой Марсу.

При этом имени умирающий раскрыл глаза и опустил голову вниз, как бы желая подтвердить справедливость сказанного.

Жильберт, наполовину приподняв его, спросил:

Это было последнее слово несчастного невольника, который, произнеся его, повалился мертвым на ложе из травы.

ГЛАВА VIII

От Кемдлесс-Бея до озера Вашингтон

Вечером того же дня, несколько ранее наступления полуночи, Жильберт и Марс вернулись обратно в Кестль-Гауз. Много пришлось им преодолеть всяких затруднений, чтобы выбраться из Черной бухты. Вечерние сумерки уже спускались на долину реки Сент-Джон, когда они покидали Черную бухту. Под деревьями на лагунах была непроглядная тьма. Если бы не чутье, руководившее Марсом при нахождении пути в протоках между смешавшимися с вечерней тьмой очертаниями островков, ни тому ни другому не удалось бы вернуться обратно к фарватеру реки. Двадцать раз пришлось их лодке останавливаться перед непреодолимым препятствием и возвращаться обратно, чтобы проложить себе дорогу. Пришлось освещать путь с помощью зажженных смолистых ветвей, помещенных на носу лодки. Но самые большие затруднения возникли именно тогда, когда Марсу пришлось отыскивать единственно существующий путь, по которому изливались воды в реку Сент-Джон. Метису не удавалось найти вновь входа, проложенного в камышах, в котором они случайно очутились несколько часов тому назад и благодаря которому они отыскали островок, где помещался заброшенный фортик. К счастью для них, прилив уже начался, и лодка могла довериться ему, не будучи направляемой, с полной уверенностью, что будет доставлена течением воды в естественное ее ложе. Быстро пройдя расстояние в двадцать миль от Черной бухты до плантации, Жильберт и Марс высаживались по прошествии трех часов пути у пристани в Кемдлесс-Бее.

Их поджидали в Кестль-Гаузе. Джемс Бюрбенк и все близкие ему люди не разошлись еще по своим комнатам. Все они несколько тревожились по случаю такого позднего возвращения. Жильберт и Марс обыкновенно всегда возвращались домой к вечеру. Что могло задержать их на этот раз? Быть может, они напали на новый след, который должен был на этот раз увенчать успехом их поиски? Как тревожны были подобные ожидания! Наконец-то они появились в вестибюле, и все кинулись к ним навстречу. {606}

— Ну что же, Жильберт? — воскликнул Джемс Бюрбенк.

— Отец мой,— отвечал молодой офицер.— Алиса не ошибалась! Тексар похитил мою сестру и Зерму.

И Жильберт передал бесформенный лоскуток бумаги, на котором значилось несколько слов, написанных рукой Зермы.

— Да,— продолжал он,— теперь не может уже существовать никаких сомнений, это дело рук испанца! Он доставил лично или распорядился доставить жертвы свои в старый фортик Черной бухты, который был избран им в качестве местожительства, что удалось ему держать в тайне от всех. Несчастный невольник, которому Зерма поручила доставить этот лоскут бумаги в Кестль-Гауз и который, вероятно, сообщил ей о предполагаемом отправлении Тексара на остров Карнерал, заплатил жизнью за проявленную к ней преданность. Мы застали его умирающим, пораженным рукой Тексара, и вскоре он умер. Нам не удалось застать Дей и Зерму в Черной бухте, но мы, по крайней мере, знаем в настоящее время, в какой части Флориды их предполагают укрывать. Это Еверглад, и туда должны мы устремиться, чтобы освободить их. Завтра же, отец мой, завтра же мы должны отправиться!

Надежда вернулась в Кестль-Гауз. Наступил конец бесплодных поисков. Ознакомленная с новым положением дела, госпожа Бюрбенк почувствовала себя воскресшей. Она нашла в себе достаточно сил подняться с постели, преклонить колени и вознести горячие благодарственные молитвы Господу.

Выяснялось, таким образом, согласно показаниям самой Зермы, что Тексар лично руководил похищением маленькой девочки в бухте Марино. Именно его увидела Алиса на лодке, удалявшейся от берега и почти уже находившейся на середине реки. А между тем, каким образом возможно было примирить этот отныне неопровержимый факт с другим, вполне доказанным фактом — алиби, предъявленным испанцем суду? Каким образом мог он фактически совершить {607} это преступление, когда им доставлены были доказательства одновременного пребывания его под стражей на одном из судов эскадры? Несомненно, алиби это было ложное, как и все предыдущие. Но каким образом все эти способы защиты всегда удавались и неужели никогда не удастся узнать тайну этой двойственности существования Тексара, которая уже столько раз была проявлена? Впрочем, разрешение вопроса этого не представлялось уже в настоящее время столь неотложным.

Отныне была уверенность, что метиска и ребенок доставлены были сначала в блокгауз в Черной бухте, откуда перевезены на остров Карнерал. Необходимо было именно там искать их и появиться неожиданно для Тексара. Казалось, что ничто не в состоянии было на этот раз избавить его от наказания, столь давно заслуженного им за все совершенные им преступные деяния.

Нельзя было терять, однако, ни одного дня. Расстояние от Кемдлесс-Бея до Еверглада довольно значительное. По счастью, как и было сказано Джемсом Бюрбенком, все приготовления к экспедиции были уже закончены и последняя была в состоянии выступить из Кестль-Гауза. Что же касается острова Карнерал, то по картам полуострова Флориды, последний расположен был на озере Оки-хо-би.

Еверглады представляют болотистую местность, прилегающую к озеру Оки-хо-би и расположенную несколько ниже двадцать седьмой параллели, в южной части Флориды. От Джексонвилля до этого озера около четырехсот миль. Местность по ту сторону озера была почти совершенно непосещаема и в то время весьма слабо исследованная.

Если бы Сент-Джон был судоходен постоянно от своего истока, то можно было бы совершить путь этот довольно быстро, без больших затруднений; но, по всей вероятности, воспользоваться судоходством придется лишь на протяжении каких-нибудь ста семи миль, то есть только до озера Георга. Далее пришлось бы лодке, довольно глубоко сидящей в воде, испытывать большие затруднения, которые привели бы, по меньшей мере, к значительной задержки в пути. Были еще опасения, что затруднения эти будут обусловлены необходимостью пробираться по речному руслу, {608} усеянному островками, прегражденному водными зарослями, причем все это в условиях недостаточно исследованного и проложенного фарватера. Если бы удалось подняться вверх по течению до озера Вашингтон, почти на высоте двадцать восьмого градуса широты, напротив мыса Малабар, дальнейшее продвижение было намного легче. На последнее, однако, не следовало очень надеяться. Представлялось более надежным приготовиться к переходу в двести пятьдесят миль расстояния, по почти пустынной местности, где будет недоставать средств передвижения, а также и всего остального для экспедиции, вынужденной спешить к достижению намеченной цели. Взвесив все указанные требования и обстоятельства, Джемс Бюрбенк и принял заблаговременно соответственные меры.

На следующий день, 20 марта, весь личный состав экспедиции собрался на пристани в Кемдлесс-Бее. Не без волнения попрощались Джемс Бюрбенк и Жильберт с госпожой Бюрбенк, которая не могла еще покидать своей комнаты. Мисс Алиса, господин Стеннерд и помощники управляющего провожали их. Даже Пиг явился попрощаться с Перри, к которому он за последнее время почувствовал известного рода душевное расположение. Он не мог не припомнить подчас полученных им наставлений по поводу неудобств, вытекающих из положения свободного человека, до которого он еще не дозрел.

В экспедицию вошли следующие лица: Джемс Бюрбенк, шурин его Эдуард Керроль, оправившийся от полученной раны, сын его Жильберт, управляющий Перри, Марс и около двенадцати человек негров, избранных среди самых храбрых и преданных из всего наличного состава на плантации; всего вошло в экспедицию семнадцать человек. Марс был ознакомлен с течением реки Сент-Джон, и мог служить лоцманом, пока возможно будет пользоваться судоходством выше и ниже озера Георг. Что же касается негров, привычных к работе веслом, то в этом отношении можно было не сомневаться, они сумеют поддерживать движение лодки вперед, даже и в тех случаях, когда окажутся недостаточными для этого течение реки или ветер.

Была избрана наибольшая из имеющихся в {609} Кемдлесс-Бее лодок, на которой можно было подымать парус, благодаря чему представлялось возможным плыть по фарватеру, довольно извилистому в некоторых местах, как при попутном, так и при дующем с открытого моря ветрах. На лодке находились оружие и военные припасы в количестве достаточном для того, чтобы Джемсу Бюрбенка и сотоварищам его не пришлось ничего опасаться как со стороны шаек бродячих индейцев в нижней Флориде, так и со стороны приверженцев Тексара, если некоторым из последних удалось присоединиться к испанцу. Необходимо было заблаговременно подумать о вероятности подобных столкновений и обеспечить возможность для экспедиции оказать деятельное сопротивление, так как в противном случае исход самой экспедиции мог быть неудачен. Совершилось расставание: Жильберт обнял мисс Алису, а Джемс Бюрбенк прижав ее к своей груди, как свою дочь.

— Отец мой, Жильберт,— сказала она,— верните нам маленькую Дей! Верните мне сестру!

— Да, дорогая Алиса,— отвечал молодой офицер.— Да! Мы вернем ее обратно! Да поможет нам Господь!

Господин Стеннерд, мисс Алиса, помощники управляющего и Пиг остались на пристани в Кемд-лесс-Бее, когда лодка отвалила от нее. В последний раз попрощались они с отъезжавшими, после чего, подхваченная северо-восточным ветром и подымающимся приливом, лодка скрылась с глаз, обогнув мысок бухты Марино.

Было около шести часов утра. По прошествии одного часа лодка прошла около деревни Мандарин, и приблизительно к десяти часам утра они очутились против Черной бухты, не прибегая к помощи весел.

Болезненно сжалось у них сердце, когда они следовали вдоль левого берега реки, у которого вливались воды из плавней. За эти гущи камышей, тростника и корнепусков были в первый раз увлечены Дей и Зерма. Там были они скрыты и содержались в течение двух недель Тексаром и его соучастниками настолько тайно, что не удалось даже напасть на их след после похищения. Десяток раз, сначала Джемс Бюрбенк и Стеннерд, впоследствии Жильберт и Марс, поднимались по реке вплоть до вершины лагуны, не подозревая, что старый блокгауз служил местом их заточения. {610}

В настоящее время не было уже нужды останавливаться там. Приходилось перенестись на несколько сот миль южнее, чтобы разыскивать их, а потому лодка прошла, не останавливаясь, мимо Черной бухты.

Все собрались вместе для первого приема пищи. Запас провизии был достаточен дней на двадцать, и были взяты вьюки для переноски, когда придется далее следовать сухим путем. Не забыты были также и необходимые предметы, чтобы укрываться в течение дня и ночи в густых лесах, которыми покрыты берега Сент-Джона.

Около одиннадцати часов утра, когда наступил морской отлив, ветер продолжал быть все-таки попутным. Пришлось, однако, взяться за весла, чтобы сохранить прежнюю скорость хода. Негры наваливались на весла, и благодаря дружным усилиям пяти здоровых пар рук лодка продолжала быстро подыматься вверх по течению.

Марс молчаливо сидел на руле, уверенно направляя лодку поперек речных рукавов, образуемых островами и островками посередине реки Сент-Джон. Они придерживались тех проливов, в которых было менее сильное течение. Марс пускался в них без малейшего колебания. Ни одного раза не случилось, чтобы он по оплошности попал в недоступный для прохода лодки фарватер или чтобы последняя попала на мель, с которой, при наступающем вскоре спаде воды, пришлось бы с немалыми затруднениями сниматься. Ему так же хорошо известно было русло реки до озера Георг, как и все извилины течения реки ниже Джек-сонвилля, и он направлял ход лодки с не меньшей уверенностью, чем им ведены были когда-то канонерки Стивенса по извилинам бара.

Сент-Джон был совершенно пустынен в этой своей части. Происходившее ранее передвижение лодок для обслуживания потребностей плантаций прекратилось со времени взятия Джексонвилля. Если и видны были иногда плывущие вниз по реке лодки, то это вызвало было исключительно необходимостью поддерживать сношения между различными частями союзных войск, а также коммодора Дюпонта с подчиненными ему частями эскадры. Как и предполагали, передвижение лодок на части реки, выше Пиколата, было столь же незначительное. К шести часам вечера Джемс {611} Бюрбенк прибыл к этому небольшому местечку. На деревянной набережной порта находилась вооруженная войсковая часть, принадлежащая к составу армии северян. Лодка была окликнута и вынуждена пристать к набережной.

Жильберт Бюрбенк назвал себя офицеру, командующему войсковой частью, и, по предъявлении последнему свободного пропуска, выданного ему комендантом Стивенсом, лодка могла продолжать свой путь. Потребовалось лишь несколько минут на остановку. Усиливающийся морской прилив позволил оставить весла, и лодка продолжала быстро подвигаться вперед среди густых лесов, которые тянутся по обеим берегам реки. На левом берегу, несколько миль выше Пиколата, лес должен был смениться болотами. Что же касается лесов на правом берегу реки, более густых и почти совершенно недоступных, то они не заканчивались, даже миновав озеро Георг. Однако на некоторой части берега лес отступал довольно далеко от обреза воды реки Сент-Джон, образовав широкую площадь земли, доступную обработке. Здесь тянулись широкие рисовые поля, а также поля сахарного тростника, индиго, хлопчатника, воочию свидетельствующие о чрезвычайном плодородии полуострова Флорида. Вскоре после шести часов вечера Джемс Бюрбенк и его сотоварищи потеряли из виду, благодаря изгибу реки, красноватую башню древнего испанского форта, который покинут приблизительно сто лет тому назад и над которым возвышаются высокие вершины растущих на берегу пальм.

— Марс,— спросил тогда Джемс Бюрбенк,— ты не опасаешься пуститься по реке в ночное время?

— Нет, не опасаюсь, господин Джемс,— отвечал Марс.— Я вполне знаю путь вплоть до озера Георг. Когда будем там, посмотрим. Во всяком случае мы не можем терять ни одного часа, и так как прилив нам помогает, то следует воспользоваться им. Чем выше будем подыматься, тем слабее станет прилив и труднее будет действовать. Позволю себе предложить вам идти день и ночь.

Предложение Марса основано было на существенных обстоятельствах. Раз он брался пройти, следовало довериться ему. И не пришлось в этом раскаиваться. Лодка продолжала легко подыматься вверх по течению {612} реки Сент-Джон в продолжение всей ночи. Прилив помогал ей в этом в течение еще нескольких часов. Когда же он прекратился, негры взялись за весла и, чередуясь, подвинули еще лодку на расстояние приблизительно миль на пятнадцать к югу.

Ни в продолжение этой ночи, ни в течение следующих 22-го числа и полусуток 23-го числа, не отмеченных никакими происшествиями, не сделано было ни одного привала. Верхнее течение реки оказалось совершенно пустынным. Пришлось плыть среди длинного леса древних кипарисов, густые вершины которых соединялись иногда между собой, образуя как бы подобие зеленого свода над рекой Сент-Джон. Не было видно никаких деревень. Попадались изредка одиноко стоящие плантации и дома. Земля по берегам не поддавалась обработке. Ни одному земледельцу не могло прийти в голову основаться здесь для обработки земли.

С первым проблеском света 23-го числа, река предстала в виде широкой водяной площади, окаймленной берегами, выступившими, наконец, из бесконечно тянувшихся до того времени лесов. Местность, очень плоская, сливалась с видимым на расстоянии нескольких миль горизонтом.

Это было озеро Георг, по которому протекает река Сент-Джон в направлении с севера на юг и водами которого значительно пополняется русло реки.

— Несомненно, это озеро Георг,— сказал Марс,— которое мне пришлось уже однажды посетить, когда я был назначен сопровождать экспедицию, производившую исследование верхнего течения реки.

— На каком расстоянии находимся мы теперь от Кемдлесс-Бея? — спросил его Джемс Бюрбенк.

— Приблизительно на расстоянии ста миль,— отвечал Марс.

— Значит, мы не прошли еще и третьей части нашего пути до Еверглад,— заметил Керроль.

— Как будем далее действовать, Марс? — спросил Жильберт.— Нужно ли высаживаться на одном из берегов Сент-Джона, чтобы следовать далее по нему? Это потребует много труда и времени. Нельзя ли, пройдя по озеру Георг, продолжить плавание по воде, пока возможно будет пройти лодке? Не следует ли испытать, а в случае мели и невозможности сняться — высадиться? Это стоит попытки. Каково твое мнение? {613}

— Попытаемся, господин Жильберт,— отвечал Марс—Действительно, ничего лучшего не придумаешь.

Высадиться на берег можно было в любое время, передвижение же по воде не только избавляло от большой усталости, но также и от продолжительных задержек.

Лодка устремилась снова в путь, войдя в озеро Георг, придерживаясь восточного его берега. Вокруг этого озера, на пологих берегах его, растительность не была столь разнообразна, как по берегам реки. Далеко за пределы человеческого зрения тянулись большие болота. В некоторых местах, несколько более возвышенных и, по этой причине, менее доступных затоплению водой, в виде пушистого ковра рос древесный мох, на черном фоне которого ясно выделялся лиловый отлив маленьких грибков, растущих там в большом множестве. Нельзя было, однако, доверяться этим подвижным темным покровам, которые не дают твердой опоры ноге пешехода. Если бы Джемсу Бюрбенку и спутникам его пришлось прокладывать себе путь по этой части территории Флориды, то им несомненно предстояло бы преодолевать для этого очень много затруднений, ценой наиболее возможных напряжений сил, с большими потерями во времени, при опасений быть все-таки вынужденными вернуться назад. Болота эти доступны лишь для болотных птиц, большей частью лапчатоногих, среди которых во множестве водятся полевые чирки, дикие утки и бекасы. Если бы запас провизии в лодке оказался недостаточным, было бы нетрудно возобновить его вновь. Пришлось бы, однако, при охоте на этих берегах рисковать попасть на целый легион весьма опасных змей, пронзительный свист которых распространялся по поверхности ковра, образуемого водорослями и нитчанками. Пресмыкающиеся эти, правда, встречают непримиримых врагов, каковыми можно считать белых пеликанов, хорошо вооруженных для этой беспощадной войны и водящихся в огромных количествах на этих нездоровых берегах озера Георг.

Между тем лодка быстро двигалась вперед с поставленным парусом, который надувался свежим северным ветром. Благодаря последнему не пришлось прибегать к содействию весел в течение всего дня, не {614} испытывая притом никакого промедления. Таким образом, к вечеру того же дня удалось без всякой усталости одолеть те тридцать миль протяжения озера Георг, от северной до южной его оконечности. К шести часам вечера Джемс Бюрбенк и его маленький отряд остановились у внешнего угла, образуемого Сент-Джоном при впадении в озеро.

Причиной остановки продолжавшейся не более получаса, понадобилась собрать некоторые справки у обитателей трех или четырех домов маленькой деревушки, расположенной в этом месте. Дома эти служили убежищем для небольшого числа бродячих флоридцев, занимающихся исключительно охотой и рыбной ловлей с наступлением теплого времени года. Признано было целесообразным, по предложению Эдуарда Керроля, навести справки относительно предполагаемого прохода Тексара, и решение это дало хорошие результаты.

Был допрошен один из обитателей этой деревеньки, не была ли им замечена в течение предыдущих дней какая-либо лодка, направляющаяся по озеру Георг к озеру Вашингтон; в лодке этой должны были помещаться семь-восемь человек мужчин и, кроме них, одна женщина цветной расы с ребенком — маленькой девочкой белой расы.

— Двое суток тому назад замечена была лодка, о которой вы говорите.

— Приставала ли эта лодка у деревеньки? — спросил Жильберт.

— Нет, не приставала! Видимо, наоборот, там спешили попасть в верхнее течение реки. Я отчетливо заприметил в лодке,— добавил флоридец,— женщину с ребенком на руках.

— Друзья мои,— вскричал Жильберт,— хорошие вести! Нам удалось напасть на след Тексара.

— Да! — отвечал Джемс Бюрбенк.— Он имеет перед нами сорок восемь часов преимущества, но, если нам удастся продержаться еще несколько дней на воде, мы нагоним его!

— Знакомы ли вы с течением реки Сент-Джон, выше озера Георг? — спросил Эдуард Керроль в свою очередь флоридца.

— Вполне, мне пришлось даже подыматься вверх по течению реки миль на сто. {615}

— Полагаете ли вы, что мы будем в состоянии подняться на нашей лодке?

— Приблизительно фута на три,— отвечал Марс.

— Три фута? — сказал флоридец.— В некоторых местах окажется несколько мелко. Думаю, однако, что, производя промеры в некоторых проливах, можно будет добраться до озера Вашингтон.

— А как далеко будет оттуда до озера Оки-хо-би?

— Пустимся снова в путь,— воскликнул Жильберт,— и будем продолжать идти вперед, пока хватит воды.

Все заняли вновь свои места. Ветер стих к вечеру: пришлось взяться за весла и деятельно работать ими. Стесненные берега реки быстро исчезли с глаз. Удалось до наступления ночи подвинуться по направлению к югу на несколько миль вперед. Не было и речи об остановке на ночь, раз представлялась возможность спать, оставаясь в лодке. Было полнолуние. Все предвещало достаточно света для направления лодки. Жильберт сел на руль. Марс был на носу с большим шестом в руке. Он делал постоянные промеры и, когда достигал дна, заставлял лодку держаться правее или левее. В течение всей ночи лодка скребла о дно не более пяти или шести раз, и всегда удавалось выводить ее без больших затруднений. Все шло так удачно, что к восходу солнца Жильберт определил пройденное ночью расстояние в пятнадцать миль. Сколько бы выгод представилось для Джемса Бюрбенка и его друзей, если река окажется судоходной в течение еще нескольких дней и удастся добраться с помощью ее почти до цели! В течение дня, однако, встретились некоторые непредвиденные затруднения. Вследствие извилистого течения реки, поперек нее часто попадались песчаные отмели, которые приходилось обходить, непроизводительно удлиняя тем путь и испытывая поэтому некоторые промедления. Не представлялось также возможным пользоваться ветром, хотя и продолжавшим быть попутным, но не соответствующим при частых поворотах лодки. В этих случаях негры налегали на весла так усердно, что им удавалось нагонять потерянное время. {616}

Встречались также особые, свойственные лишь Сент-Джону препятствия. Это были плавучие острова, образовавшиеся от чрезвычайного множества стеблей паразитного растения, так называемого пистиа; некоторые исследователи флоридского побережья правильно сравнивают его с исполинским листом латука, распростертом на поверхности воды. Эти травяные ковры так плотны, что цапли и другие водяные птицы могут спокойно разгуливать по ним. Надо, однако, остерегаться попадать поперек таких масс растительности, ибо в противном случае пришлось бы выбираться из них с большим трудом. Как только удавалось заприметить их, Марс прилагал все старания к тому, чтобы их миновать. Что касается берегов реки, то в описанное время они были заключены в густых лесах. Однако не видны были уже кипарисы, росшие в таком большом числе в нижнем течении реки и корни которых омываются водами Сеит-Джона. Здесь росло множество сосен, высотой в сто пятьдесят футов, разновидности южной сосны, которые находили в этой почве с сырой подпочвой, именуемой барренс, необходимые для их культуры элементы. Черноземный верхний слой, настолько упругий, что во многих местах пешеход может легко потерять равновесие, вступая на эту поверхность.

К счастью, маленькому отряду Джемса Бюрбенка не пришлось лично на себе испытывать это свойство. По-прежнему продолжали они подвигаться по реке Сент-Джон, через местности нижней Флориды.

День прошел без затруднений; ночь также. По-прежнему на реке было совершенно пустынно. Не видно было ни одной лодки на воде, ни одного жилья на берегах. Впрочем, не приходилось жаловаться на это. Предпочтительнее было никого не встречать в этой пустынной местности, где каждая встреча могла быть опасной, ибо лесные бродяги, охотники по профессии, искатели приключений разного происхождения — в большинстве случаев более чем подозрительные люди.

Приходилось точно так же опасаться встречи с милицией Джексонвилля или Святого Августина, вынужденные Дюпонтом и Стивенсом удалиться к югу. Возможность этой встречи представляла бы еще большую опасность. Несомненно, оказались бы среди них {617} приверженцы Тексара, которые пожелали бы отомстить Джемсу и Жильберту Бюрбенкам. Необходимо было маленькому отряду избегать всякого столкновения с кем бы то ни было, приберегая все силы до встречи с испанцем, на случай, если придется силой вырвать у него его тайну.

К счастью, все так удачно складывалось для Джемса Бюрбенка и его спутников, что к вечеру 25-го числа они уже прошли расстояние от озера Георг до озера Вашингтон. Дойдя до этой громадной массы стоячей воды, пришлось остановиться. Невозможно было подыматься далее к югу, вследствие недостаточной ширины реки и мелкой ее глубины. Две трети пути уже совершены были. Джемс Бюрбенк и спутники его находились на расстоянии ста сорока миль от Еверглад.

ГЛАВА IX

Большой кипарисовый лес

Озеро Вашингтон, длиною не более десяти миль, одно из наименее значительных в этой части южной Флориды. Неглубокие воды его заполнены травой, приносимой течением с затопленных водою лугов, в них кишат змеи, благодаря которым плавание по озеру представляет много опасностей. А так как по берегам его нет мест, удобных для охоты и рыбной ловли, то весьма редки случаи появления в нем лодок из Сент-Джона.

Начиная с южной части озера, река вновь восстанавливает свое течение, держа более определенное направление к югу полуострова. Но теперь это уже ручей весьма неглубокий, исток которого на расстоянии тридцати миль южнее, между двадцать седьмым и двадцать восьмым градусами широты.

Сент-Джон, ниже озера Вашингтон, уже несудоходен. {618} Как ни сожалел Джемс Бюрбенк, а пришлось отказаться от дальнейшего следования по реке и продолжать путь по очень трудной местности, большей частью болотистой, через бесконечно длинные леса, почва которых, пересеченная ручейками и оврагами, чрезвычайно замедляла движение пешеходов.

Произведена была высадка. Оружие и вьюки, в которых помещались съестные припасы, распределены были между неграми. Все было рассчитано таким образом, чтобы не было затрудненияй для личного состава экспедиции. С этой стороны нечего было опасаться задержек. Все было заранее обдумано. При остановках лагерь мог быть разбит в течение нескольких минут. Прежде всего Жильберт с помощью Марса позаботился укрыть лодку, ибо весьма важно было, чтобы она не попала на глаза какой-либо шайке флоридцев или бродящих индейцев, в случае посещения ими берегов озера Вашингтон. Необходима была уверенность найти лодку, когда наступит возможность спускаться вниз по течению реки Сент-Джон. Предварительно сняв мачту, удалось без особого труда укрыть лодку под сенью гигантских, спускающихся к реке веток деревьев, растущих на берегу, между громадными камышами, ограждающими к нему доступ. Лодка оказалась настолько скрытой под густой зарослью, что совершенно невозможно было заметить ее с берега.

Несомненно, что таким же образом ранее проделано было и с другой лодкой, отыскать которую Жильберт горячо желал бы. Речь идет о лодке, послужившей для доставки Дей и Зермы на озеро Вашингтон. Очевидно, что ввиду несудоходного состояния реки Тек-сару пришлось оставить ее в окрестностях этой воронки, с помощью которой воды озера вливаются в реку. То, что приходилось теперь делать Джемсу Бюрбенку, пришлось сделать также и испанцу.

Пользуясь последними часами дня, произвели самые тщательные поиски предполагаемой лодки. Это послужило бы, в случае удачи поисков, неопровержимым доказательством того, что Тексар пользовался рекой вплоть до озера Вашингтон. Поиски ни к чему не привели. Лодку не удалось обнаружить, потому ли, что ограничились поисками лишь в ближайшей местности, или же потому, что лодка была уничтожена {619} испанцем, посчитавший ее далее бесполезной, если им принято было решение не возвращаться обратно.

Как тяжело должно было казаться дальнейшее путешествие от озера Вашингтон до Еверглад! Не было уже реки для облегчения столь тяжкого пути для женщины и ребенка! Дей, на руках Зермы, вынужденной не отставать от привычных к подобным переходам по труднопроходимой местности мужчин, оскорбления, насилия, удары, наносимые ей последними, с целью ускорить ее шаги, падения ее, при которых она думала лишь об одном,— уберечь девочку, не думая вовсе о себе лично: у всех без исключения, пронеслись в мыслях эти тяжелые видения. Представляя жену свою, обреченную на подобные мучения, Марс бледнел от злости, и из уст его слышны были тогда слова:

Много бы он дал, чтобы быть уже на острове Карнерал, в присутствии злодея, ужасные происки которого принесли столько страданий семейству Бюрбенк и который похитил у него жену его, Зерму.

Лагерь был разбит на оконечности мыска, выступающего вне северного угла озера. Было опасно пускаться ночью в путь по совершенно незнакомой местности, в которой, кроме того, кругозор был очень неширок. Соображения эти, по обсуждении, привели к решению выждать наступления утренней зари, прежде чем пуститься в дальнейший путь. Слишком опасно было заблудиться в этом густом лесу, чтобы можно было пренебрегать этим опасением. Ночью же не произошло, однако, ничего тревожного. В четыре часа утра, когда забрезжил свет, был подан сигнал к выступлению. Достаточно было половинного числа личного состава, чтобы нести вьюки с провизией и лагерные принадлежности. Таким образом, возможна была смена между неграми. Все,— и господа и слуги, вооружены были карабинами Минье, заряжающимися пулей и четырьмя картечинами, а также револьверами Кольта, вошедшими во всеобщее употребление среди сражавшихся с начала войны за освобождение. При подобных условиях возможно было оказать успешное сопротивление шайке бродячих индейцев, человек в шестьдесят, и даже напасть на Тексара, если он окажется окруженным таким же числом защитников. Все {620} сочли вполне целесообразным идти, пока окажется возможным, вдоль берега реки Сент-Джон. Река текла в этом месте по направлению к югу, а следовательно — в направлении расположения озера Оки-хо-би. Берег представлял в данном случае как бы протянутую поперек лесного лабиринта нить. Возможно было, придерживаясь этой нити, не опасаться ошибок. Так и было сделано.

Это не представило затруднений. На правом берегу виднелась тропинка, род бечевника, которая могла служить для проведения лодки вверх по течению реки с помощью бечевой тяги. Быстро пошли вперед по этой тропинке: Жильберт и Марс впереди, Джемс Бюрбенк и Керроль — позади, управляющий Перри — посреди негров, которые сменялись каждый час для переноски тяжестей. Перед выступлением все подкрепились пищей. Установлена была следующая программа, которую решено было в точности выполнять: останавливаться в полдень пообедать, в шесть часов вечера поужинать и расположиться лагерем, если темнота не дозволит далее двигаться вперед, а в случае возможности ориентироваться в лесу — продолжать путь.

Предстояло прежде всего обогнуть восточный берег озера Вашингтон — довольно плоский и с почти зыбкой почвой. Вновь показались леса. Но ни величиной, ни густотой своей они не похожи были на те леса, проходить через которые необходимо было в будущем. Это обусловлено было свойством составных элементов самого леса. Действительно, там были лишь дубравы кампешевого дерева с маленькими листьями, с желтыми гроздьями, ядрышко которых, коричневого цвета, служит в качестве красящего вещества; затем, вязы мексиканские, гуазимы с белыми букетами, употребляемые для разнообразнейших хозяйственных надобностей, в тени которых излечиваются самые упорные насморки. Там и сям виднелись также группы хинных деревьев, которые здесь представляют собой цветущие растения, вместо могучих деревьев, встречаемых в Перу, родине их. Наконец, в виде широких корзин, не подвергавшихся никакой искусственной культуре, виднелись цветы с яркой окраской — горечавки, Светланы, вонючки, тонкие пучки которых служат для производства некоторых тканей. Все эти {621} растения и цветы, по замечанию одного из наиболее сведущих исследователей Флориды^*, „будучи белого и желтого цветов в Европе, окрашиваются в Америке разными тонами красного цвета, начиная от пурпурного до нежно-розового включительно”.

К вечеру дубравы эти сменились большим кипарисовым лесом, который тянется вплоть до Еверглад. Пройдено было в течение этого дня около двадцати миль. Жильберт осведомился у своих спутниках, не чувствуют ли они слишком большой усталости.

— Мы готовы снова пуститься в путь, господин Жильберт,— отвечал на это один из негров за своих товарищей.

— Не рискуем ли заблудиться ночью? — заметил на это Эдуард Керроль.

— Ничуть,— возразил Марс,— ведь мы будем продолжать идти вдоль реки Сент-Джон.

— Да, кроме того, ночь обещает быть светлой,— добавил молодой офицер. Небо безоблачное. К девяти часам взойдет луна и продержится до утра. Наконец, хвойные ветви не густы, и под ними не так темно, как под деревьями других пород.

Снова двинулись в путь. К утру следующего дня, после перехода в течение некоторой части ночи, маленький отряд сделал привал, для первого своего подкрепления пищей, у одного из тех гигантов-кипарисов, которых миллионы в этой части Флориды.

Кому не приходилось лично наблюдать эти чудеса природы, тому недоступно вообразить их себе мысленно. Пусть представят себе зеленеющий луг, возвышающийся на сто футов над поверхностью моря, поддерживаемый стройными, как бы выточенными колоннами; по этому лугу так и манило совершить прогулку. Почва внизу зыбкая и болотистая. Вода никогда не сходит с непроницаемого для нее верхнего почвенного слоя, в котором кишат лягушки, жабы, ящерицы, скорпионы, пауки, черепахи, змеи, разных родов водяные птицы. Наверху же, в то время как особого рода иволги с золотистыми перьями реют в воздухе, наподобие падающих звезд, белки резвятся в вершинах деревьев, а попугаи наполняют весь лес {622} своей оглушительной болтовней. В общем страна представляла чрезвычайно много интересного, но вместе с тем немало и затруднений для знакомства с нею. Приходилось, следовательно, с чрезвычайной осторожностью продвигаться вперед. Неопытному путнику постоянно угрожала опасность провалиться до ушей в бесчисленных болотах. Тем не менее, благодаря проявленным осторожности и осмотрительности, а также лунному освещению, которое пробивалось через зеленую хвою, удалось выбраться более или менее удачно.

Благодаря реке, можно было придерживаться правильного направления. И нельзя было не признать, что в данном положении это представлялось весьма существенной помощью, ибо все эти кипарисы безнадежно однообразны: кривые стволы скрученные, изрытые у подножья, с длинными корнями, выступающими в виде горбов на поверхность земли и поднимающимися затем на высоте каких-нибудь двадцати футов в виде цилиндрических колонн. Они чрезвычайно похожи на ручки дождевых зонтиков с шероховатыми рукоятками, верхние части которых поддерживают громадные зеленые зонты, по правде говоря, не защищающие ни от дождя, ни от солнца.

Вскоре после рассвета Джемс Бюрбенк и спутники его вступили под сень этих деревьев.

Погода была превосходная. Не было причин опасаться грозы, которая могла бы обратить почву в непроходимое болото. Приходилось тем не менее выбирать дорогу, чтобы не провалиться в болотины, никогда не высыхающие. К счастью, вдоль реки Сент-Джон, правый берег которой несколько возвышеннее левого, можно ожидать несколько меньших затруднений. Задержки оказались непродолжительными и обусловлены были исключительно необходимостью обходить или проходить вброд небольшие речонки — притоки реки.

В течение этого дня не пришлось обнаружить какие бы то ни было следы, могущие указывать на пребывании здесь южан или бродячих индейцев, а также на последовавший незадолго до того проход Тексара или его товарищей. Возможно, что испанец проследовал по левому берегу реки. Последнее не должно было вызывать затруднений. Придерживаясь {623} того или иного берега реки, путники направлялись непосредственно к той низменной части Флориды, которое указано было в записке Зермы. К вечеру Джемс Бюрбенк сделал привал на шесть часов. В последовавший затем остаток ночи бодро подвигались вперед, сохраняя молчание среди затихшего кипарисового леса. Свод из хвои был совершенно неподвижен. Луна, уже наполовину на исходе, отражала на земле темными силуэтами легкую зелень ветвей, очертания которых представлялись сильно увеличенными, вследствие значительной высоты деревьев. Едва доносилось журчание воды в реке, почти незаметно текущей вследствие незначительного падения своего ложа. Много выступало наружу мелей на поверхности реки, которую не представляло бы затруднения перейти.

На следующий день, после двухчасового отдыха, маленький отряд возобновил в том же порядке свое движение к югу. К концу этого дня, однако, руководившая ими до того времени нить обрывалась или, правильнее выражаясь, была размотана вся без остатка со своей катушки. Сент-Джон, превратившийся уже в тонкую струйку воды, совершенно пропал под купой хинных растений, питающихся у самого его истока.

Вдали горизонт на три четверти скрывался за кипарисовым лесом.

В этом месте помещалось кладбище, устроенное по местному обычаю для предания земле останков негров, оставшихся верными до смерти своей католической религии. Там и сям на маленьких холмиках виднелись между деревьями скромные кресты,— некоторые из камня, иные деревянные, отмечающие могилы. В двух или трех местах на воткнутых в землю древесных ветках виднелись легкие деревянные помосты, на которых покоились, предоставленные действию ветра, тела умерших, не нашедших успокоения в сырой земле; тела эти превратились в костяные скелеты.

— Присутствие кладбища в этом месте,— заметил Эдуард Керроль,— казалось бы, должно указывать на близость деревни или небольшого поселения.

— Которое, вероятно, уже не существует в настоящее время,— отвечал Жильберт,— ибо оно не указано на наших картах. Подобные исчезновения деревень в {624} нижней Флориде довольно обычное явление, вследствие покинутости их обитателями или же, еще чаше,— вследствие уничтожения их индейцами.

— Как будем мы направляться теперь, Жильберт,— сказал Джемс Бюрбенк,— раз мы лишились Сент-Джона в качестве проводника?

— Мы будем идти по компасу, отец,— отвечал молодой офицер.— Как бы лес ни был длинен и густ, мы не можем заблудиться!

— Вперед же, господин Жильберт! — воскликнул Марс, который не мог спокойно ожидать возобновления движения после каждого привала.

Оставив за собой кладбище негров, пройдя расстояние не более одной полумили, маленький отряд вступил под зеленый свод и, ориентируясь с помощью компаса, направился непосредственно к югу. Не произошло ничего достойного быть отмеченным в продолжение первой половины дня.

Никакие затруднения до этого времени не останавливали поступательного движения предпринятого поиска; можно ли было надеяться на подобный же успех и в будущем, вплоть до достижения намеченной цели? Удастся ли это, или же суждено было никогда не познать успокоения семейству Бюрбенк? Знать и сознавать, что невозможно отыскать девочку и Зерму, что последние претерпевают всякие лишения, беззащитны против всяких насилий,— словом, чувствовать совершенное свое бессилие избавить их от претерпеваемых ими мучений, все это в совокупности составляло источник вечных и постоянных терзаний.

Около полудня сделана была остановка. Определяя пройденное от озера Вашингтон расстояние, Жильберт пришел к заключению, что они находились тогда приблизительно на расстоянии пятидесяти миль от озера Оки-хо-би. Прошло уже восемь суток, как они покинули Кемдлесс-Бей, и за этот промежуток времени с поразительной быстротой сделаны были более трехсот миль. Приходилось признать, что не пришлось преодолевать особых затруднений, ни на реке, почти вплоть до начала ее, ни в кипарисовом лесу. Отсутствие ливней, из-за которых судоходство по Сент-Джону оказалось бы невозможным, а также и дальнейшее передвижение по суше, вследствие размокшего {625} грунта дорог, полнолуние, освещавшее их путь в течение этих чудных ночей,— все это вместе создавало обстановку, исключительно благоприятную для экспедиции и ее участников.

Им предстояло в заключение преодолеть сравнительно небольшое расстояние, отделяющее их от острова Карнерал. Привыкнув к физическому напряжению, в течение восьми дней усилий, они надеялись добраться до своей цели не позднее, как по прошествии двух суток. И тогда должен был наступить неминуемо конец всему, исход которого предвидеть заранее было нельзя. Если, однако, удача не переставала служить им до того времени, Джемс Бюрбенк и сотоварищи его вынуждены были пережить в течение второй половины того же дня опасения, не натолкнулись ли они, наконец, на непреодолимые затруднения.

После завтрака возобновлено было движение вперед в прежнем порядке. Ничего нового не представилось в области препятствий, которые приходилось преодолевать: те же широкие лужи воды и болотины, которые приходилось обходить, и несколько ручейков, пройденных вброд с водой по колено. Удлинение пути, из-за необходимых обходов, было незначительное.

К четырем часам пополудни Марс внезапно приостановился. Когда его товарищи подошли к нему, он обратил их внимание на следы ног на земле.

— Несомненно,— сказал Джемс Бюрбенк,— здесь недавно проходило довольно много людей.

— Откуда следы и куда они направляются? — спросил Жильберт,— Необходимо, прежде чем принять решение, установить это.

Оказалось возможным на расстоянии пятисот ярдов в направлении к востоку установить следы ног, которые виднелись и далее, но дальнейшие отметки признаны были излишними.

Выяснено было по направлению шагов, что по кипарисовому лесу проследовал отряд, численностью от полутораста до двухсот человек, следовавший от берега Атлантического океана. По направлению к западу следы эти указывали, что отрад держал путь к Мексиканскому заливу, пересекая, таким образом, по {626} хорде флоридский полуостров, который на этой широте не имеет даже двухсот миль ширины. Возможно было также определить, что отряд этот, прежде чем возобновить свое движение в том же направлении, имел привал как раз на том же самом месте, которое оказалось занятым Джемсом Бюрбенком и его спутниками.

Подготовив сотоварищей своих направиться при первом зове на помощь, Жильберт и Марс продвинулись левее в лесу, на четверть мили вперед, и могли установить, что дальнейшие следы ног решительно направлены были к югу. По возвращении их обоих к месту привала, Жильберт сказал:

— Впереди нас следует, точно придерживаясь пройденного нами от озера Вашингтон пути, отряд людей, вооруженных, ибо нами найдены ружейные патроны, использованные ими для разведения костров, от которых осталась лишь потухшая зола. Кто эти люди? Не знаю! Несомненно лишь одно, что их много, и направляются они к Евергладам.

— Не шайка ли это бродяг-индейцев? — спросил Эдуард Керроль.

— Нет,— отвечал Марс— Следы, оставленные этими людьми, указывают, что они американцы.

— Быть может, солдаты флоридской милиции? — заметил Джемс Бюрбенк.

— Можно опасаться последнего,— отвечал Перри.— По-видимому, их слишком много, чтобы они могли принадлежать к числу ближайших сотоварищей Тексара.

— Разве только к этому человеку успела присоединиться шайка его приверженцев,— сказал Эдуард Керроль.— В последнем случае неудивительно, если их оказалось здесь несколько сот людей.

— Против семнадцати! — отвечал управляющий.

— Ну, что же из этого! — воскликнул Жильберт.— Если они нападут на нас, или придется нам напасть на них, ни один из нас не отступит.

— Конечно, нет! — крикнули все вместе храбрые товарищи молодого офицера.

Несомненно, это было вполне естественным проявлением всеобщего подъема, но при более спокойном обсуждении о возможном столкновении с этими людьми в будущем, невольно напрашивалась мысль, {627} насколько мало надежд на успешный исход сулила эта встреча. Тем не менее, невзирая на то, что мысль эта, вероятно, явилась каждому из них, все они не испытали ни малейшего страха и малодушия. Так близко к цели встретить препятствие! Да еще какое препятствие! Отряд южан, быть может, приверженцев Тексара, шедших на соединение с испанцем в Евергладах, пока не представится вновь возможности появиться в северной Флориде! Несомненно, приходилось опасаться именно этого. Все сознавали это. После первого взрыва воодушевления, все они смолкли, призадумались и, глядя на своего молодого предводителя, как бы мысленно спрашивали себя, какое последует после этого от него распоряжение. Всеобщее состояние не миновало и Жильберта, но, оправившись вскоре от него, он приподнял выше голову и сказал лишь одно слово:

ГЛАВА X

Встреча

Да! Необходимо было идти вперед. Ввиду же возможных осложнений, весьма опасного свойства, требовалось заблаговременно принять все меры предосторожности.

Следовало высылать вперед дозор, для разведки местности, выяснения густоты леса, словом, быть наготове ко всяким случайностям.

Оружие было тщательно осмотрено и приготовлено для возможности употребить его в деле при первой же надобности. При малейшей тревоге вьюки должны были быть сброшены на землю, и всем надлежало принимать участие в общей защите. Что же касается порядка движения личного состава, то в последнем не предполагалось никаких изменений. По-прежнему Жильберт и Марс должны были находиться в авангарде, {628} на большем, однако, против прежнего, расстоянии, чтобы предупредить всякое внезапное нападение. Каждый приготовился выполнить долг свой, невзирая, однако, на заметное волнение, появившееся у всех этих храбрых людей с того времени, как между ними и поставленной целью выросло препятствие.

Подвигались вперед так же успешно, как и ранее. Признано было, однако, более благоразумным — не вполне придерживаться следов, которые продолжали быть столь же ясными, как и ранее. Постановили, если это только возможно, избежать встречи с отрядом, двигающимся по направлению к Евергладам. К несчастью, вскоре пришлось признать, что исполнение этого намерения встречает довольно большие затруднения.

Действительно, отряд этот не подвигался вперед по прямой линии. Следы ног попадались и слева и справа, что указывалось на некоторую неуверенность в движении. Тем не менее общее направление движения продолжало быть к югу.

Прошел еще один день. Не произошло никакой встречи, которая вызвала бы распоряжение приостановиться со стороны Джемса Бюрбенка. Они подвигались вперед успешно и быстро настигали отряд, проходящий через кипарисовый лес. Это видно было по большому числу человеческих следов, постепенно, все явственнее выступавших на этой несколько вязкой почве.

Не представляло никаких трудностей определять число остановок их для приема пищи,— ибо перекрещивающиеся следы указывали на передвижения в разных направлениях,— так и кратковременные, исключительно для принятия решения по поводу дальнейшего направления движения.

Жильберт и Марс не переставали внимательно изучать все эти следы, как способные открыть им многое, и проявляли при этом не меньшее искусство, чем бродячие индейцы, столь искусные в распознавании малейших отметок в местностях, посещаемых ими во время охоты и набегов.

После ряда самых внимательных исследований, Жильберт был наконец в состоянии вполне определенно заявить:

— Отец мой, мы теперь окончательно уверились {629} в том, что ни Зерма, ни сестра моя не находятся среди предшествующего нам отряда. Так как нет никаких конских следов на земле, то, очевидно, Зерме пришлось бы идти пешком, неся сестру мою на руках, и следы эти, в последнем случае, легко было бы узнать, как и следы Дей, во время остановок. Не существует, однако, ни одного женского или детского следа.

Что же касается самого отряда, то, несомненно, он располагает огнестрельным оружием. Во многих местах на земле заметны следы ружейных прикладов. Мною замечено даже, что ружейные приклады эти весьма сходны с употребляемыми во флоте. Вероятно, что флоридская милиция снабжена ружьями подобного образца, иначе этот факт представляется необъяснимым. Кроме того,— и последнее, к сожалению, слишком верно,— численность отрада превышает, по меньшей мере, в десять раз наш состав. А потому необходимо по мере приближения к нему, подвигаться вперед с большими предосторожностями.

Приходилось лишь следовать этим указаниям молодого офицера, что и было исполнено.

Что же касается сделанных им выводов, относящихся к количеству отмеченных на земле следов, то выводы эти оказались верными.

Было несомненно, что маленькая Дей и Зерма не входили в состав отрада. Отсюда можно было заключить, что напали не на следы испанца. Личный состав, прибывший с Черной бухты, не мог быть столь значителен и хорошо вооружен.

Приходилось предполагать присутствие сильного отрада флоридской милиции, направляющегося в южные местности полуострова, а следовательно, в Евер-глады, куда Тексар уже, вероятно, прибыл — на один или два дня раньше.

Во всяком случае, отрад этот по составу своему представлял большую опасность для товарищей Джемса Бюрбенка.

Вечером был сделан привал на границе узенькой прогалины, на которой сохранялись еще явные следы недавнего, несколько часов тому назад, пребывания на ней людей в виде массы еще не остывшей золы и остатков бивачных огней.

Принято было решение возобновить движение вперед {630} лишь с наступлением ночи. Ночь обещала быть темной. Небо было облачное. Луна в последней четверти, должна была взойти поздно.

Все это позволяло приближаться к отряду при более благоприятной обстановке. Быть может, удастся распознать его, оставаясь незамеченным, обойти его, скрываясь в лесной гуще, перегнать его, направляясь к юго-востоку, чтобы прибыть ранее его к озеру Оки-хо-би и на остров Карнерал.

Имея, как и всегда, Марса и Жильберта впереди, в качестве лазутчиков, маленький отряд снялся с места приблизительно в половине девятого вечера и молча углубился под свод, образуемый верхушками деревьев, среди достаточной уже темноты. В продолжение приблизительно двух часов все продвигались вперед, как можно с меньшим шумом, чтобы не выдать себя.

Вскоре после десяти часов, Джемс Бюрбенк одним словом остановил группу негров, впереди которых он шел вместе с управляющим. Сын его и Марс быстрыми шагами отступали к ним. Все, как вкопанные, ожидали объяснения этого быстрого отступления.

— Что случилось, Жильберт? — спросил Джемс Бюрбенк.— Что такое замечено Марсом и тобой?

— Под деревьями разбит лагерь, огни которого заметны и теперь.

— Далеко это отсюда? — спросил Эдуард Керроль.

— Удалось ли вам распознать точно, что за люди в этом лагере?

— Нет, не удалось: огни начинают тухнуть,— отвечал Жильберт.— Но полагаю, что мы не ошибаемся, определив численность их в двести человек!

— Да, большей частью, но выставлена охрана. Мы заметили нескольких часовых, с ружьем на плечах, мелькающими взад и вперед между кипарисами.

— Что предстоит нам предпринять? — спросил Эдуард Керроль, обращаясь к молодому офицеру.

— Постараться узнать, прежде чем обойти его, какой это отряд,— отвечал Жильберт.

— А я сопутствовать вам,— прибавил Перри. {631}

— Нет, я пойду,— отвечал Жильберт,— я доверяю только своим собственным глазам.

— Жильберт,— сказал Джемс Бюрбенк.— Все мы готовы рисковать жизнью для общего дела. Но, чтобы успешно разузнать, достаточно пойти одному лишь человеку.

— Нет, сын мой. Прошу тебя остаться с нами,— отвечал Бюрбенк.— Достаточно будет одного Марса.

И, не ожидая повторения, Марс скрылся в темноте.

Между тем, Джемс Бюрбенк и сотоварищи приготовились на всякий случай к возможному нападению. Вьюки положены были на землю. Носильщики вооружились. Все, с ружьями в руках, рассыпались, укрываясь каждый за кипарисным стволом, чтобы, в случае необходимости, совершить сосредоточенное движение, иметь возможность быстро соединиться.

С места, занимаемого Джемсом Бюрбенком, нельзя было видеть лагерной стоянки. Необходимо было приблизиться шагов на пятьдесят, чтобы заметить слабый свет от разложенных костров. Приходилось, следовательно, выжидать возвращения Марса, прежде чем решиться на соответствующие обстоятельствам действия. В своем нетерпении молодой лейтенант продвинулся на несколько ярдов вперед от месторасположения привала. Марс между тем подвигался вперед с чрезвычайной осторожностью, переходя под защиту ствола одного дерева к другому. Он подвигался таким образом с возможно меньшим риском быть замеченным. Он надеялся продвинуться настолько, чтобы рассмотреть местность, распознать количество людей, а главное — к какой партии они принадлежали. Последнее представляло немало затруднений. Ночь была темная, и костры почти не давали света. Чтобы добиться чего-нибудь, необходимо было доползти до лагерной стоянки. Но у Марса было достаточно мужества и ловкости, чтобы обмануть бдительность часовых.

Марс постепенно подвигался вперед. Чтобы не быть стесненным в своих движениях, он не взял с собою —ни ружья, ни пистолета. Он вооружен был лишь топором, ибо важно было избегать шума выстрелов и защищаться безмолвно. {632}

Вскоре храбрый метис очутился на близком расстоянии от одного из часовых, находившегося не далее как на расстоянии семи-восьми ярдов от лагеря.

Была полная тишина. Утомленные длинным переходом люди, очевидно, крепко спали. Одни лишь часовые сторожили, с большей или меньшей бодростью, в чем Марс не замедлил убедиться.

И в самом деле, хотя один из часовых, за которым он следил в течение нескольких минут, продолжал стоять на ногах, тем не менее он перестал двигаться. Ружье его лежало на земле. Прислонившись, с опущенной вниз головой, к кипарису, он, казалось, готов был изнемочь от одолевающего его сна. Нельзя ли было проскользнуть незаметно позади него и таким образом добраться до границы лагеря?

Потихоньку подкрался Марс к часовому, но треск сломанной сухой ветки, попавшей ему под ноги, выдал его. Часовой выпрямился, приподнял голову, нагнулся вправо, влево, вероятно, заприметив что-то подозрительное, схватил ружье свое и поднял его к плечу.

Но прежде чем он успел выстрелить, Марс уже вырвал направленное к груди его ружье, повалил на землю часового, прикрыв ему своей широкой рукой рот, так что тот не мог испустить крика.

Не прошло и одной минуты, как человек этот лишен был возможности звать на помощь, затем после тщетной с его стороны борьбы приподнят с земли сильными руками метиса и быстро увлечен им по направлению к лесной прогалине, на которой пребывал Джемс Бюрбенк.

Все происшедшее не обратило на себя внимания со стороны остальных часовых, охраняющих лагерь, что, несомненно, указывало на небрежное исполнение ими своих обязанностей. Несколько минут спустя, Марс вернулся обратно со своей ношей, которую и опустил к ногам своего молодого господина.

Мгновенно группа негров окружила Джемса Бюрбенка, Жильберта, Эдуарда Керроля и управляющего Перри. После освобождении от платка, всунутого ему Марсом в рот, человек кавался наполовину задушенным и не в состоянии был произнести ни одного слова. В темноте нельзя было различить ни лица его, ни распознать по одежде, принадлежал ли он к составу флоридской милиции. Марс освободил его от платка, {633} но приходилось повременить с допросом, пока он совсем не придет в себя.

— Не кричи! — сказал ему Джемс Бюрбенк.— Тебе нечего бояться нас.

— Это будет зависеть от вопросов, которые вы мне зададите,— возразил на это человек, постепенно приободрившийся.— Но за кого стоите вы — за юг или за север?

— Я готов отвечать. Жильберт продолжал допрос.

— Какова численность отряда, расположенного там на лагерной стоянке? — спросил он.

— Как! Капитан Гоуик, один из офицеров „Уэсбаха”! — воскликнул Жильберт.

— Отряд этот, значит, составлен из моряков эскадры коммодора Дюпонта.

— Да, из союзных северян, противников невольничества, федералов,— отвечал этот человек, гордо произносивший все различные наименования, присвоенные приверженцам правого дела.

Итак, вместо флоридской милиции, ожидаемой Джемсом Бюрбенком и его друзьями, вместо шайки приверженцев Тексара, судьба посылала им друзей, сотоварищей, помощь которых была так кстати.

Возгласы „Ура, ура!” послышались столь громкие, что весь лагерь встрепенулся.

Вслед за тем в темноте заблистали зажженные факелы. Все собрались вместе на лесной прогалине, и, не приступая ни к каким предварительным объяснениям, капитан Гоуик горячо пожал руку молодого лейтенанта, которого он никак не ожидал встретить на дороге в Еверглады.

Объяснения не были ни продолжительны, ни затруднительны. {634}

— Не можете ли, капитан,— спросил Жильберт,— сообщить нам, что вы предполагаете делать в нижней Флориде?

— Дорогой Жильберт,— отвечал на это капитан Гоуик,— мы отправлены туда в экспедицию распоряжением коммодора.

— Из Москито-Инлет, откуда направлялись мы сначала в Нью-Смирна, внутри графства.

— Я позволю себе спросить вас, капитан, какую цель преследует экспедиция?

— Экспедиция эта карательная, против шайки южан, завлекших две наши шлюпки в западню, чтобы отомстить им за убийство двух храбрых наших товарищей!

Вот что рассказал им капитан Гоуик и чего не мог знать Джемс Бюрбенк, так как происшествие имело место два дня спустя после оставлении им Кемдлесс-Бея. Вероятно, не изгладилось из памяти читателя, что коммодором Дюпонтом были приняты соответственные меры к установлению блокады побережья, с какой целью флотилия его бороздила поверхность моря от острова Анастасии, расположенного выше Святого Августина, вплоть до входа в канал, отделяющий острова Багамские от мыса Песочного, лежащего в южной оконечности Флориды. Но меры эти не были признаны все-таки достаточными, а потому коммодор Дюпонт решил организовать погоню за лодками южан, даже на небольших водных путях полуострова.

Преследуя эту цель, одна подобная экспедиция, в составе отряда матросов и двух шлюпок с эскадры, под начальством двух офицеров, была организована, и, несмотря на свою малочисленность, руководители экспедиции не думали над тем, чтобы направиться непосредственно ддя исследования рек, протекающих по графству.

Шайки южан, однако, внимательно следили за всеми действиями северян. Дав им возможность углубиться в эту пустынную часть Флориды, что оказалось весьма неосмотрительно, так как местность эта занята была индейцами и милицией, южанам удалось завлечь шлюпки в западню, устроенную около озера Киссими, на расстоянии восьмидесяти миль к западу от мыса Малабар. Здесь совершено было на них нападение {635} силами, значительно превышающими состав экспедиции; были убиты оба офицера, руководившие этой неудачной экспедицией, и большое число матросов. Оставшимся в живых, благодаря лишь чуду, удалось добраться до Москито-Инлет. Узнав об этой неудаче, коммодор Дюпонт безотлагательно распорядился преследовать флоридскую милицию, чтобы отомстить им за убийство северян.

Для исполнения этого распоряжения высажен был на берег, около Москито-Инлет, отряд моряков, силой в двести человек, под начальством капитана Гоуика, который быстро добрался до маленького городка Нью-Смирна, лежащего на расстоянии нескольких миль от морского берега. Собрав необходимые справки, капитан Гоуик направился к юго-западу, в Еверглады, где он рассчитывал встретиться с шайкой, организовавшей западню в Киссими; и он, действительно, уже недалек был от цели.

Таковы были происшествия, неизвестные Джемсу Бюрбенку и его сотоварищам в то время, когда произошла встреча их с капитаном Гоуиком в этой части большого кипарисового леса. За этим рассказом между капитаном и лейтенантом последовал целый ряд перекрестных вопросов; весьма важно было точно выяснить все обстоятельства, представляющие для них интерес как в настоящем, так и в будущем.

— Прежде всего,— сказал Жильберт,— дозвольте поставить вас в известность, что и мы также направляемся к Евергладам.

— И вы также? — отвечал офицер, весьма пораженный подобным сообщением.— С какой же целью?

— Преследовать злодеев, капитан, и покарать их, так же, как и вы имеете подобное же намерение.

— Прежде чем отвечать вам, капитан,— спросил Жильберт,— позвольте задать вам один вопрос. Когда покинули вы с отрядом вашим Нью-Смирну?

— Вы не повстречались ли в течение этого времени с какой-нибудь частью вооруженных сил южан?

— Нет, нам не пришлось повстречаться с ними, дорогой Жильберт,— отвечал капитан Гоуик.— Но нам доподлинно известно, что некоторые отряды милиции нашли убежище в нижней Флориде. {636}

— Кто же начальник преследуемого вами отряда? Известен ли он вам?

— Прекрасно известен, и прибавлю к тому, что, если удастся нам захватить его в наши руки, господин Бюрбенк не будет сожалеть об этом.

— Что же вы желаете сказать этим? — живо спросил Джемс Бюрбенк капитана Гоуика.

— Я хочу сказать этим, что начальник этот именно тот испанец, который был незадолго до этого, за недостатком доказательств, оправдан военным судом в Святом Августине по делу о Кемдлесс-Бее.

Все в одан голос произнесли это имя, и легко представить себе с каким удивленным выражением!

— Как,— воскликнул Жильберт,— предводитель шайки, преследуемой вами, Тексар?

— Он самый! Он организовал западню у Киссими, где пятьдесят каких-то, подобных ему, злодеев, под его предводительством, совершили убийства, о которых я передавал вам, и он теперь, как сообщили нам в Нью-Смирне, удалился в Еверглады.

— А если вам удастся захватить этого злодея? — спросил Эдуард Керроль.

— Его тогда расстреляют там же,— отвечал капитан Гоуик.— На это я получил категорический приказ коммодора, и поверьте, господин Бюрбенк, что приказ этот будет приведен мною в надлежащем случае безотлагательно в исполнение.

Легко представить себе, какое*впечатление произвело сообщение это на Джемса Бюрбенка и его друзей. Было несомненно, что при содействии сил, приведенных капитаном Гоуиком, Дей и Зерма неприменимо будут освобождены, испанец и его соумышленники будут захвачены, и последует наконец кара за бесчисленное множество преступлений, совершенных ими. Последовали горячие рукопожатия моряков и негров из Кемдлесс-Бея, и раздались громогласные крики „ура!”

Жильберт открыл тогда капитану Гоуику цель, к которой стремились его товарищи и он сам в южной части Флориды. Им необходимо было, прежде всего, освободить Зерму и ребенка, увлекаемых на остров Карнерал, как означено было в записке Зермы. Одновременно капитану сообщили, что выставленное {637} испанцем перед военным судом алиби, по существу своему, не могло быть принято в качестве неопровержимого доказательства, хотя не представлялось пока никакой возможности постичь, каким образом удалось ему установить его. Поставленный в настоящее время в необходимость держать ответ за совершенные им преступления и убийства в Киссими, Тексар, казалось, на этот раз ни в коем случае не сможет избежать кары за эти два злодейства.

Впрочем, Джемсу Бюрбенку пришла в голову одна мысль, которой он поспешил тотчас же поделиться, обратившись к капитану Гоуику с вопросом:

— Не можете ли указать мне,— сказал он,— которого числа произведено было нападение на шлюпки союзной флотилии?

— Могу указать совершенно точно, господин Бюрбенк. Матросы наши были убиты 22 марта.

— Но 22 марта Тексар находился еще в Черной бухте и собирался только покинуть ее,— отвечал Джемс Бюрбенк.— Но если так, то каким образом мог он участвовать в убийстве, совершенном на расстоянии двухсот миль от настоящего его в то время местонахождения у озера Киссими?

— Я хочу сказать этим, что Тексар не мог фактически предводительствовать над шайкой южан, совершивших нападение на шлюпки.

— Вы ошибаетесь, господин Бюрбенк,— возразил на это капитан Гоуик.— Испанца видели матросы, которым удалось спастись. Лично я сам допрашивал этих матросов, которые прекрасно знают Тексара, так как они имели случай видеть его в Святом Августине.

— Это совершенно невозможно, капитан,— возразил Джемс Бюрбенк.— В записке Зермы, находящейся в наших руках, заключаются неопровержимые доказательства того, что к 22 марта Тексар пребывал еще в Черной бухте.

Жильберт выслушал все сказанное отцом, не прерывая последнего и признавая всю справедливость приводимых им доказательств. Испанец, действительно, фактически не мог находиться в окрестностях озера Киссими в день совершения убийства матросов.

— Ну что же следует из всего этого,— сказал он тогда.— В жизни этого человека столько непостижимого, {638} что я не дам себе труда распутывать все эти тайны. 22 марта он находился еще в Черной бухте, утверждает Зерма. 22 же марта он предводительствовал шайкой южан, за двести миль от этого места, как утверждаете вы, капитан, согласно поступившим к вам донесениям ваших матросов. Пусть будет так! Несомненно также, что в настоящее время он находится в Евергладах. И нам удастся через двое суток найти его там!

— Да, Жильберт, верно,— отвечал капитан Гоу-ик,— и тогда, если злодей этот будет расстрелян,— за похищение ли, или устройство западни,— для меня будет совершенно безразлично, и я признаю, что он заслуженно будет казнен! Вперед же!

Факт, однако, продолжал оставаться совершенно необъяснимым, как и многие другие подобного же рода, относящиеся к частной жизни Тексара. Несомненно, что и в настоящем случае приходилось иметь дело с каким-то необъяснимым алиби, и воистину, можно было утверждать, что испанец как будто владел способностью, по своему произволу разделяться надвое. Удастся ли когда-нибудь разъяснить эту тайну? Никто не мог утверждать этого. Как бы то ни было, надо овладеть Тексаром и к этому должны были быть направлены отныне соединенные усилия капитана Гоуика и сотоварищей Джемса Бюрбенка.

ГЛАВА XI

Еверглады

Еверглады представляют собою страшную и одновременно великолепную по внешнему виду местность, расположенную в южной части Флориды, которая тянется до мыса Песочного, крайней оконечности полуострова. Местность эта, в сущности, бесконечные болота, почти на одном уровне с Атлантическим океаном, подвергающаяся сильным морским наводнениям {639} во время бурь на океане и Мексиканском заливе; последствия этих наводнений не изглаживаются, так как уровень воды постоянно поддерживается выпадающими в зимнее время сильными, вроде ливней, дождями. По этим причинам местность эта — наполовину затопленная, наполовину сухая,— почти недоступная для обитания.

Простирающиеся там водные пространства, окаймлены берегами белого песка, оттеняющими ярко-зеленый отлив воды, представляющей собой бесконечное множество зеркал, в которых отражается исключительно лишь полет неисчислимого множества птиц над ними. В водах этих не водится рыба, но кишат змеи. Ошибочно было бы, однако, предполагать, что основной характер этой местности выражает недоступность ее для культуры. Наоборот, на поверхности островов, омываемых этими столь нездоровыми водами, природа вступает в свои права. Малярия как бы побеждается запахами, распространяемыми чудными цветами, произрастающими в этом земном поясе. Острова, в полном смысле этого слова, насыщены запахом тысячи растений, расцветающих с мощью, в полной мере отвечающей поэтическому названию Флориды. В этих именно благодатных оазисах, существующих в Евергладах, ищут бродяги-индейцы для себя убежища, всегда, впрочем, непродолжительного.

Проникнув на несколько миль в эту местность, наталкиваются на довольно обширную водную поверхность—озеро Оки-хо-би, расположенное несколько ниже двадцать седьмой параллели. В одном из углов этого озера возвышается остров Карнерал, на котором Тексар заблаговременно обеспечил себе никому не известное убежище, где он мог не опасаться никакого преследования.

Вполне достойная Тексара и сотоварищей его местность! Еще в то время, когда Флорида принадлежала испанцам, местность эта служила преимущественно убежищем для преступников-европейцев, вынужденных спасаться от судебных наказаний. Смешавшись с туземцами, в жилах которых течет еще кровь караибов, они явились родоначальниками этих кривов и вообще индейцев, против которых пришлось вести продолжительную и кровопролитную войну, закончившуюся лишь в 1845 году их подчинением. {640}

Остров Карнерал как будто недоступен для нападения. Правда, в южной своей части он отделен от материка лишь узким проливом, если уместно присвоить это название болотам, окружающим озеро. Пролив этот шириной приблизительно в сто футов, и приходится, за недостатком иного рода переправы, преодолевать его пользуясь первобытной баржой. Невозможно и помышлять о бегстве в этом направлении. Не могла и прийти мысль броситься вплавь в эти болотистые воды, переполненные заплетающимися водорослями и кишащие змеями.

Далее возвышался кипарисовый лес, растущий на почве, наполовину наводненной, где проход возможен был лишь по узким тропинкам, распознать которые было весьма трудно. Да, кроме того, какое еще великое множество препятствий: вязкая глинистая почва, пристающая к ногам наподобие клея, громадные древесные пни, поперек лежащие, удушливый гнилостный запах! Там же произрастают чрезвычайно опасные растения, прикосновение к которым более чревато неприятностями, чем к чертополоху, а также тысячи громадных грибов пэзиса, которые разрываются при малейшем прикосновении к ним со страшным треском, как будто начиненные нитроглицерином или динамитом. При этом окружающий воздух мгновенно заполняется красноватого цвета хлопьями, которые в виде тонких нитей заволакивают собою отверстие дыхательного горла и образуют мучительные нарывы. Любому существу следовало избегать этих зловредных растений, как избегают хищных животных.

Жилищем Тексару служил старый индейский вигвам, построенный из соломы, под сенью больших деревьев в южной части острова. Совершенно укрытый в зелени, он не мог быть заметен даже с наиболее близкого берега. Он охранялся также бдительно двумя ищейками, как и блокгауз в Черной бухте. Дрессированные когда-то для охоты за людьми, они разорвали бы на куски каждого, дерзнувшего приблизиться к вигваму.

Вот где находились уже два дня Зерма и маленькая Дей. Довольно легкий вначале переезд, поднимаясь вверх по течению реки Сент-Джон до озера Вашингтон, сделался впоследствии, при переходе по большому кипарисовому лесу, весьма тяжелым; переход этот {641} представлял много трудностей даже и для сильных здоровых мужчин, привычных к этому нездоровому климату, совершающих длинные переходы по лесам и болотам. Легко судить о мучениях, перенесенных женщиной и ребенком! Зерма была, однако, мужественной, храброй и преданной женщиной. Во время всего перехода она не спускала с рук своих Дей, которая, в противном случае, очень скоро выбилась бы из сил. Если бы представилась необходимость, Зерма скорее предпочла бы проползти на коленях, лишь бы избавить ее от этой непосильной для нее тягости. К прибытию своему на остров Карнерал она совершенно выбилась из сил.

И в настоящее время, после всего совершившегося, когда Тексар и Скамбо увезли ее из Черной бухты,— не могла ли она предаться полному отчаянию? Если ей не было известно, что переданная ею в руки молодого невольника записка попала в руки Джемса Бюрбенка, то ей доподлинно известно было, что молодой негр заплатил ценою своей жизни за великодушный акт преданности ей, акт, который он намеревался совершить для ее спасения. Застигнутый как раз в то время, когда он пытался скрытно покинуть островок, чтобы направиться в Кемдлесс-Бей, он был смертельно ранен.

Вспоминая все это, Зерма приходила к убеждению, что никогда уже не станет известно Джемсу Бюрбенку содержание записки, переданной несчастному негру, то есть намерение испанца и его сообщников перебраться на остров Карнерал. А при подобных условиях каким образом мог он устремиться по их следам?

Таким образом, никакой надежды не могло более сохраниться у Зермы. Да кроме того, если бы она даже и сохранилась, то должна была неминуемо испариться, находясь в этой местности, страшная дикость которой известна была ей по слухам слишком хорошо! Никакой побег не был возможен!

Прибыв на место назначения, девочка была в состоянии крайнего упадка сил. Утомление сначала, невзирая на непрестанный заботливый уход за нею Зермы, а затем влияние отвратительного климата, глубоко потрясли здоровье ребенка. Бледная, исхудавшая, как бы отравленная болотными испарениями, она не имела сил держаться на ногах, могла {642} говорить лишь с трудом несколько слов и то лишь, чтобы призывать к себе мать. Зерма не могла уже более, как в первые дни пребывания их в Черной бухте, успокаивать ее обещаниями скорого свидания с матерью, отцом, братом, мисс Алисой и Марсом. С ее не по годам развитым умом, как будто еще более раскрывшемся перенесенным ею горем, со времени страшных происшествий на плантации, Дей поняла, что была похищена из материнского дома, находилась во власти злого человека и что в случае, если не придут ее спасти, никогда не придется ей увидеть более Кемдлесс-Бей.

В настоящее время Зерма совершенно не знала, что ей говорить, и ясно видела, что, невзирая на всю преданность ее ребенку, последний таял на ее глазах.

Как уже было сказано, вигвам представлял грубо построенную избу, весьма недостаточную для укрытия в зимнее время года, когда ветер и дождь насквозь пронизывали ее.

В теплое же время года, наступление которого уже чувствовалось на этой широте, она могла, по крайней мере, служить убежищем для ее обитателей от знойных солнечных лучей!

Вигвам этот разделен был на две, неодинаковой величины комнаты: одна довольно узкая, почти не освещенная, не имела непосредственного выхода наружу, а сообщалась с соседней комнатой, довольно просторной, получающей свет через двери, устроенные в главном фасаде, то есть выступающем на берег пролива.

Зерма и Дей были в маленькой комнате, и им предоставлены были только несколько предметов домашней утвари и подстилка из травы, служившая постелью.

Соседняя комната занята была Тексаром и индейцем Скамбо, никогда не расстававшимся со своим господином. Из мебели находились там: стол с несколькими кувшинами водки, стаканами, несколькими тарелками на нем, род шкафа для провизии, грубо обтесанный древесный пень в качестве скамьи для сидения, две охапки травы в качестве подстилок для спанья. Огонь, необходимый для варки пищи, разводился на очаге из камня, сложенном снаружи у одного из углов вигвама. Он был достаточен для {643} приготовления пищи, состоящей из вяленой говядины и дичины, запасы которой могли быть сделаны охотниками на острове, овощей и фруктов, почти одичавших,— словом, пищи достаточной, чтобы не умереть с голода.

Что же касается невольников, в количестве шести человек, приведенных Тексаром с Черной бухты, то они помещались снаружи, как и оба пса, с которыми наравне сторожили, укрываясь под большими деревьями, нижние ветви которых склонялись над их головами.

С первого же дня Дей и Зерме предоставлена была свобода передвижения. Если они заточены были на острове Карнерал, то, по крайней мере, не были заперты в своей комнате. За ними только наблюдали, да и последнее казалось излишней предосторожностью, ввиду невозможности перебраться на противоположную сторону пролива без помощи баржи, которую постоянно стерег один из негров.

Гуляя с ребенком, Зерма отчетливо выяснила себе все те препятствия, которые пришлось бы преодолеть при всякой попытке к бегству.

В первый день, если Зерма не переставала быть еще под наблюдением Скамбо, то, по крайней мере, она не повстречалась с Тексаром. С наступлением же ночи до слуха ее дошел голос испанца, сказавшего несколько слов Скамбо и наказывавшего последнему строго наблюдать за ними. Вскоре все, кроме Зермы, спали в вигваме.

Следует упомянуть, что до того времени не удавалось Зерме вытянуть ни одного слова от Тексара. Тщетно пыталась она, подымаясь по реке до озера Вашингтон, переходя от мольбы к угрозам, узнать его намерения, касающиеся будущей судьбы ее и ребенка.

Во время ее речи испанец ограничивался лишь тем, что в упор глядел на нее своими злыми и холодными глазами. Пожимая затем плечами жестом человека, которому досаждают, он показывал свое нежелание снизойти до ответа.

Тем не менее Зерма не признавала себя окончательно побежденной. Она решила, тотчас по прибытии на остров Карнерал, выискать случай повстречаться с Тексаром, вызвать в нем чувство жалости, если не к себе лично, то, по крайней мере, к несчастному {644} ребенку; если же чувство жалости для него недоступно, то попытаться подействовать притягательной силой денег. Случай представился.

На следующий день, когда девочка задремала, Зерма направилась к проливу.

Как раз в это время Тексар прогуливался по берегу. Он и Скамбо давали какие-то распоряжения невольникам, занятым извлечением из воды водорослей, чрезвычайное множество которых затрудняло передвижение баржи.

Во время этой работы два негра не переставая ударяли по поверхности воды в проливе двумя длинными шестами, чтобы устрашать змей, головы которых высовывались из воды. Несколько минут спустя, Скамбо оставил своего господина, который в свою очередь собирался также удалиться с берега; тогда Зерма прямо направилась к нему.

Тексар позволил ей приблизиться, и когда метиска нагнала его, он остановился.

— Тексар,— сказала Зерма решительным голосом.— Мне необходимо переговорить с вами. Вероятно, это будет в последний раз, и я прошу вас выслушать меня.

Испанец, закуривший папиросу, не отвечал. Выждав некоторое время, Зерма продолжала в следующих выражениях:

— Желаете ли вы, наконец, Тексар, сказать мне, что вы намерены сделать с Дей Бюрбенк?

— Я не буду пытаться разжалобить вас относительно моей участи. Дело идет о ребенке, который вскоре выскользнет из ваших рук.

Выслушав это заявление, Тексар не мог удержаться от движения, выражавшего самое полное отрицание возможности осуществления сказанного.

— Да, и вскоре,— вновь продолжала Зерма.— Если не побегом, то с помощью смерти.

Выпустив далеко изо рта дым папироски, испанец ограничился ответом:

— Ба! Девочка оправится после нескольких дней отдыха, и я рассчитываю на твой уход, Зерма, чтобы сохранить нам ее драгоценное существование!

— Нет, повторяю вам, Тексар. Вскоре это дитя умрет, и без всякой пользы для вас лично! {645}

— Как, без пользы для меня,— возразил Тексар,— когда я удерживаю ее вдали от умирающей матери, отца, брата, которые все в отчаянии!

— Пусть будет и так! — сказала Зерма.— Вы уже утолили, значит, свою жажду мести, Тексар, и поверьте мне, что в настоящее время вам выгоднее вернуть ребенка его семье, чем задерживать его здесь.

— Я хочу сказать, что вам удалось вдоволь измучить Джемса Бюрбенка. Наступило теперь время, когда вам надлежит не терять из виду ваших личных интересов.

— Несомненно, Тексар,— отвечала Зерма, увлекаясь.— Плантация Кемдлесс-Бей разорена, госпожа Бюрбенк умирает, быть может, уже в настоящее время умерла, дочь ее исчезла, а отец тщетно разыскивает ее. Все преступления эти совершены вами, Тексар, и я доподлинно знаю это! Я имею право все это сказать вам прямо в лицо. Но поберегитесь. Когда-нибудь все эти преступления будут раскрыты. Подумайте же о каре, вас ожидающей. Да, повторяю, личный интерес ваш настоятельно требует от вас проявить жалость. Я не говорю о себе, которую муж мой не застанет по своем возвращении. Нет! Я исключительно говорю лишь о несчастном ребенке, который неминуемо умрет. Задержите меня здесь, если такова воля ваша, но отправьте ребенка обратно в Кемдлесс-Бей, верните его обратно матери. Никогда не призовут вас к ответу за прошлое, даже если вы потребуете ценою золота заплатить вам за освобождение ребенка. Если я так уверенно говорю с вами, Тексар, и предлагаю вам этот обмен, то потому, что насквозь знаю души Джемса Бюрбенка и членов его семьи. Я знаю, что они пожертвуют всем состоянием своим для спасения ребенка, и клянусь Господом Богом, что они сдержат обещание, которое даст вам их невольница.

— Невольница? — воскликнул насмешливо Тексар.— Нет более невольников в Кемдлесс-Бей!

— Нет, они есть, Тексар, я отказалась от свободы, лишь бы оставаться при господине моем.

— Вот как, Зерма, неужели! — отвечал испанец.— И так как, видимо, тебе не претит мысль оставаться невольницей, то мы скоро договоримся с тобой. {646} Шесть или семь лет тому назад я пожелал приобрести тебя у приятеля моего Тикборна. Я предлагал за тебя, одну тебя, крупную сумму денег, и ты должна была бы еще в то время принадлежать мне, если не удалось бы Джемсу Бюрбенку перебить тебя у меня. В настоящее время ты у меня и я удержу тебя во что бы то ни стало.

— Пусть будет и так, Тексар,— отвечала Зерма,— я буду вашей невольницей. Но разве вы не отдадите ребенка его семье?

— Дочь Джемса Бюрбенка,— возразил Тексар голосом, в котором проявлялась самая жестокая ненависть,— вернуть ее отцу? Никогда!

— Злодей! — воскликнула Зерма, увлеченная негодованием.— Если не удается ее отцу исторгнуть жертву из рук твоих, сам Господь Бог совершит это!

Взрыв злобного смеха и пожатие плечами —вот весь ответ, последовавший от испанца.

Он скрутил вторую папиросу, спокойно закурил ее от окурка первой, после чего удалился по берегу пролива, не бросив даже взгляда на Зерму.

Несомненно, будь в руках храброй метиски какое-либо оружие, она ударила бы его им, как всякое иное хищное животное, хотя бы затем сама была убита Скамбо и его сотоварищами.

Но она была бессильна. Неподвижно глядела она на продолжающуюся работу негров. Нигде не было видно дружеского лица, одни лишь лица злобных животных, потерявших всякий человеческий облик.

Она вернулась обратно в вигвам снова к своим материнским обязанностям, к ребенку, звавшему ее слабым голосом к себе. Зерма попыталась утешить ребенка, взяв его на руки. Он несколько ожил под ее поцелуями. Она приготовила ему тепловатое питье на наружном очаге, к которому перенесла ребенка. Она дала ему весь возможный, при убогом и одиноком положении, в котором она находилась, уход. Дей благодарила ее лишь улыбкой. Да и какой улыбкой,— много раз более грустной, чем слезы!

Зерма не встречалась более с испанцем в продолжение этого дня. Да она и не искала встречи. К чему могла послужить она? Он неспособен был изменить принятого решения, а дальнейшие упреки могли лишь ухудшить их положение. {647}

Действительно, если до сих пор как во время пребывания в Черной бухте, так и с прибытием их на остров Карнерал, ребенок и Зерма избавлены были от физического насилия, то приходилось тем не менее всего опасаться от подобного человека. Достаточно было взрыва злости, чтобы Тексар дал увлечь себя до последних крайностей.

Никакая жалость не могла смягчить эту извращенную душу, и так как не пришлось личному интересу восторжествовать над его ненавистью, то приходилось Зерме отказаться в будущем от всякой надежды. Что же касается сотоварищей испанца, Скамбо и невольников, то каким образом можно было ожидать с их стороны большей человечности, чем та, которая проявлялась их господином? Им известно было, какая участь ожидала каждого из них, дерзнувшего проявить малейшие признаки сочувствия. Невозможно было чего-либо ожидать с этой стороны.

Зерма была исключительно предоставлена своим собственным силам. Она приняла решение. Она решила попытаться бежать в ближайшую же ночь.

Но каким путем бежать? Ведь необходимо было преодолеть водное пространство, окружающее со всех сторон остров Карнерал. Если часть этого озера напротив вигвама не была особенно широкой, тем не менее нельзя было переплыть ее. Оставался единственный способ спасения: захватить баржу, чтобы на ней добраться до противоположного берега.

Наступал вечер, затем ночь, по всей вероятности, темная, бурная, так как начался дождь, и возможно было ожидать сильного ветра.

Раз не представлялось Зерме возможности покинуть вигвам через дверь в большой комнате, то, быть может, удастся ей без особых затруднений проделать в соломенной стенке отверстие, достаточное, чтобы сначала самой выбраться, а затем притянуть и Дей за собой. Очутившись же снаружи, она поразмыслит, что предпринять далее.

К десяти часам вечера, снаружи доносился лишь свист ветра. Тексар и Скамбо спали.

Даже собаки, притаившиеся, вероятно, где-нибудь за кустарником, не бродили, по обыкновению, около вигвама.

Пользуясь тем, что Дей отдыхала на подстилке из травы, Зерма начала бесшумно вытаскивать солому и камыш, из которых составлена была боковая стена вигвама.

По прошествии одного часа работы отверстие в стене было все-таки недостаточно для прохода ее и ребенка, и она продолжала увеличивать его, когда внезапный шум заставил ее приостановиться.

Шум этот доносился среди совершенной темноты. Это был лай ищеек, указывающий на какое-то движение, происходившее на берегу. Неожиданно разбуженные, Тексар и Скамбо поспешили покинуть свою комнату.

Послышались голоса. Ясно было, что на противоположном берегу пролива находилось известное число людей, вновь прибывших. Зерма вынуждена было остановить свою попытку бежать, ставшую в настоящее время невыполнимой.

Вскоре, невзирая на шум бури, легко можно было различить шум щагов большого числа людей.

Зерма прислушивалась. Что такое происходило? Провидение не умилостивилось ли над ними? Не посылало ли оно им неожиданную помощь, на которую они не могли рассчитывать?

Нет, это надежда тщетная, и она вскоре поняла это.

Между прибывшими и людьми Тексара должно было бы произойти столкновение при переправе через пролив, слышны были бы крики с обеих сторон, ружейные выстрелы. Ничего подобного не произошло! Скорее, это было подкрепление, прибывшее на остров Карнерал.

Минуту спустя, Зерма заприметила, что два лица вернулись обратно в вигвам. Испанца сопровождал человек, не Скамбо,— голос последнего слышен был еще в то время снаружи, со стороны пролива.

Между тем двое людей были в комнате. Они приступили сначала к беседе вполголоса, но затем вдруг приостановились.

Один из них, с фонарем в руке, направился к комнате Зермы.

Последняя успела лишь броситься на травяную подстилку таким образом, чтобы прикрыть отверстие, проделанное в поперечной стене. {649}

Тексар, а это был он, приотворил дверь, оглядел комнату, посмотрел на Зерму, лежавшую около девочки и казавшуюся погруженной в сон, и удалился.

Зерма заняла вновь после этого свое место у двери, прикрытой уходившим Тексаром.

Если ей не представлялось возможности ничего увидеть из того, что происходило в соседней комнате, ни разглядеть собеседника Тексара, то ей все-таки можно было слышать происходивший между ними разговор.

ГЛАВА XII

Что услышала Зерма

— Я предполагал, что ты в Адамсвейлле^*, в окрестностях озера Апопка?^**

— Нам не следует никогда встречаться в ином месте, как только в болотах Черной бухты, и лишь когда ты предварительно известишь меня несколькими словами о желании свидеться.

— Я повторяю, мне пришлось поспешно удалиться и укрыться в Евергладах.

— Не рискуешь ли ты скомпрометировать нас обоих?

— Нет! Я прибыл ночью, и никто из невольников твоих не мог видеть меня. {650}

Если пока Зерма ничего не понимала из этой беседы, то, конечно, она и не догадалась, кто мог быть этот неожиданный посетитель вигвама. Несомненно, находились в соседней комнате и разговаривали между собой двое мужчин, но получалось впечатление, как будто один и тот же человек вопрошал и отвечал. Один и тот же голос, переливы и звук его. Можно было утверждать, что все приведенные слова произнесены были одним и тем же ртом. Тщетно пыталась Зерма разглядеть что-либо через какую-нибудь щелку в двери. Слабо освещенная комната оставалась в полумраке, не позволявшем разглядеть ни малейшего предмета в ней. Приходилось метиске довольствоваться подслушиванием, по возможности, всего разговора, содержание которого могло иметь для нее чрезвычайно важное значение. После минуты молчания, оба человека продолжали разговор. Очевидно было, что Тексар задал следующий вопрос:

— Нет, меня сопровождали до Еверглад некоторые из наших единомышленников.

— Не опасаешься ли ты, что им может стать известным то, что нам удавалось держать в тайне в течение стольких лет?

— Нисколько не опасаюсь. Они никогда не увидят нас вместе. Когда они покинут остров Карнерал, они столько же будут знать, сколько и теперь, и не произойдет ни малейшего изменения в программе нашей жизни.

В эту минуту Зерма услышала звук от взаимного крепкого рукопожатия.

Затем разговор возобновился и продолжался в следующем порядке:

— Что же произошло после взятия Джексонвилля?

— Довольно важное дело. Знаешь ли ты, что Дю-понт завладел Святым Августином?

— Да, знаю, и тебе, конечно, известно, почему я знаю это.

— Конечно! История с поездом в Фернандине произошла совершенно кстати и позволила тебе установить алиби, поставившее военный суд в необходимость оправдать тебя. {651}

— Впрочем, не в первый раз удается нам спасаться таким образом.

— И, несомненно, не в последний раз. Но, быть может, тебе неизвестны причины, вызвавшие занятие Святого Августина северянами? Это не столько с целью завладеть главным городом графства Сент-Джон, сколько с целью организовать блокаду побережья Атлантического океана.

— И, однако, блокада берега от истока Сент-Джона до островов Бахата показалась недостаточной адмиралу Дюпонту, он пожелал преследовать военную контрабанду, вплоть до центральных местностей Флориды. Он решил поэтому выслать две шлюпки с отрядом моряков, под начальством двух офицеров эскадры. Знаешь ли ты об этом?

— Которого же числа покинул ты Черную бухту? Несколько дней спустя после твоего оправдания?

— Да, дело это произошло именно 22-го числа! Следует заметить, что и Зерма также не могла

ничего знать о западне в Киссими, по поводу которой капитан Гоуик говорил с Джемсом Бюрбенком, при встрече их в лесу. Поэтому ей стало известным теперь, одновременно с испанцем, как по уничтожении шлюпок огнем с трудом спасшиеся двенадцать человек могли сообщить коммодору о постигшем их несчастье.

— Прекрасно! Прекрасно! — воскликнул голос.— Великолепный отыгрыш после взятия Джексонвилля. Удалось бы нам только заманить этих чертей северян вглубь нашей Флориды! Они погибнут там до последнего человека.

— Да, до последнего человека,— возразил другой,— а в особенности, если они дерзнут появиться в болотах Еверглад. А как раз мы скоро увидим их здесь.

— Что Дюпонт поклялся отомстить за смерть офицеров и матросов. А потому выслана новая экспедиция в южную часть графства Святого Иоанна.

— Да, но в большом числе, хорошо вооруженные, осторожные, опасающиеся западни! {652}

— Нет, так как на этот раз мы недостаточно сильны и вынуждены были отступить. Но, отступая, мы постепенно заманиваем их. Когда удастся нам собрать вместе все бродящие в настоящее время в этой местности отряды милиции, мы нападем на них, и ни один из них не спасется.

— Приблизительно в сорока милях от острова Карнерал.

— Прекрасно. Следует предоставить им углубиться к югу, и необходимо не терять ни одного дня, чтобы собрать отряды милиции. Если требуется, завтра же мы выберемся отсюда, чтобы искать убежища в стороне пролива Багама. А там, если бы на нас близко наседали, то ранее, чем нам удастся собрать наших единомышленников, мы найдем верное убежище на английских островах.

Темы, затронутые в течение разговора, заключали в себе чрезвычайный интерес для Зермы. Если Тексар решит оставить остров, то возьмет ли он с собой пленниц, или оставит их в вигваме под охраной Скам-бо? В последнем случае надлежало решиться на попытку к побегу лишь после ухода испанца. Быть может, тогда метиске представится возможность действовать с большей надеждой на успех. А затем, разве нет хотя бы надежды, что отряд союзных войск в настоящее время находящийся в нижней Флориде, прибыл на берег озера Оки-хо-би, напротив острова Карнерал? Но надежда, внезапно мелькнувшая у Зермы, немедленно же исчезла. Действительно, на последовавший вопрос, каковы намерения его относительно метиски и ребенка, Тексар, не задумываясь, ответил:

— Если понадобится, я уведу их до островов Багама!

— Выдержит ли девочка тягость нового путешествия?

— Да, я отвечаю за это. Впрочем, Зерма сумеет облегчить ей тяжесть пути. {653}

— Я предпочитаю, видеть его мертвым, чем возвратить отцу!

— Однако, ты сильно ненавидишь этих Бюрбенков!

Будучи не в состоянии далее сдерживать себя, Зерма приготовилась было толкнуть дверь и выступить перед этими двумя людьми, столь сходными между собой не только по голосу, но и по извращенным свойствам души и полному отсутствию совести. Однако, ей удалось сдержать себя. Гораздо лучше было выслушать до последнего слова беседу Тексара с его соучастником. Быть может, они заснут по окончании беседы? И тогда будет время совершить побег, неотложно необходимый, ранее предполагаемого отъезда.

Ясно было, однако, что испанец находился в положении человека, которому очень важно узнать возможно большее от своего собеседника. А потому он по-прежнему продолжал задавать вопросы.

— Что произошло нового на севере? — спросил он.

— Ничего важного. К несчастью, кажется, что дело северян имеет там успех, и приходится опасаться, что невольничество там окончательно проиграно!

— Конечно, в сущности, мы ни за юг, ни за север,— отвечал другой.

— Несомненно, а самое важное для нас, пока обе партии грызутся, быть всегда на стороне той партии, где возможно больше выиграть!

Этими словами Тексар вполне определил свое направление. Удить рыбу в мутной воде междоусобной войны,— вот единственное желание этих двух людей.

— Но,— добавил он,— что произошло важного во Флориде за последние восемь дней?

— Ничего такого, чего бы ты уже не знал. По-прежнему Стивене владеет рекой до Пиколата.

— А нет ли признаков, что он намеревается подняться выше, вверх по течению Сент-Джона?

— Нет, канонерки не проявляют желания исследовать южную часть графства. Да, впрочем, я думаю, что осада этой реки вскоре будет снята, и в этом случае вся река снова окажется во власти южан.

— Ходят слухи, что Дюпонт имеет намерение покинуть Флориду, оставив здесь два или три судна для блокады берегов.

— Я повторяю тебе, что об этом идет речь, а если это произойдет, то и Святой Августин будет вскоре очищен.

— Тысячу чертей! Я буду в состоянии снова вернуться обратно, преобразовать наш комитет и снова занять место, которого лишился из-за северян. О, проклятые северяне, пусть только удастся мне вернуться вновь к власти, тогда увидят, как я сумею ею воспользоваться!

— И если только Джемс Бюрбенк и семейство его не покинули еще Кемдлесс-Бей и если побег не избавит их от моей мести, то они уже тогда не спасутся!

— Вполне одобряю тебя. Все, что ты перенес из-за этого семейства, перенес я наравне с тобой! Чего желаешь ты, желаю и я! Кого ненавидишь ты, ненавижу и я! Вместе составляем мы одного человека!

— Да! Одного,— отвечал Тексар. На этом разговор прекратился.

Звон от прикосновения стекла двух стаканов друг к другу указал Зерме, что испанец и „другой” чокнулись.

Зерма была поражена, слушая их; получалось впечатление, что эти двое мужчин как бы имели одинаковое участие во всех преступлениях, недавно совершенных во Флориде, а в особенности относящихся к семейству Бюрбенк.

Она еще более уразумела это, продолжая прислушиваться к их беседе в течение последующего получаса. Она познакомилась тогда с некоторыми подробностями этой необычайной жизни испанца. И, по-прежнему, один и тот же голос задавал вопросы и давал ответы, как если бы Тексар был один в комнате. Несомненно, здесь была тайна, раскрыть которую представляло существеннейший интерес для метиски. Но, если бы злодеи могли догадаться, что Зерме удалось узнать часть их секретов, разве они поколебались бы отвести от себя грозящую им опасность убив ее? {655}

А что станет с ребенком, когда Зерма будет убита!

Вероятно, было уже одиннадцать часов вечера. Погода по-прежнему продолжала быть ужасной. Ветер дул, и дождь лил, не переставая.

Несомненно, Тексар и его сотоварищ не пожелают выйти наружу. Они переночуют в вигваме. Они не приступят к выполнению своих решений ранее наступающего утра. И Зерма вскоре убедилась в этом, услышав соучастника Тексара,— вероятно, это был он,— спрашивающего:

— А вот на чем,— отвечал испанец.— Завтра утром мы исследуем с нашими людьми окрестности озера. Мы углубимся в кипарисовый лес, на три или четыре мили выдвинув вперед тех из наших сотоварищей, которым лучше других знаком лес, а в особенности Скамбо! Если ничто не будет указывать на приближение сюда отряда северян, то мы вернемся обратно и будем выжидать здесь, пока не наступит необходимость отступать. Если же, наоборот, нашему положению будет что-либо угрожать в близком будущем, то тогда я соберу наших единомышленников и моих невольников и увезу Зерму до пролива Бахата. Ты же, со своей стороны, займешься сбором всех рассеянных в нижней Флориде отрядов милиции.

— Прекрасно, принято,— отвечал другой.— Завтра, пока вы будете заняты исследованием, я спрячусь в лесу на острове.

— Конечно, нет!— воскликнул Тексар.— Храни меня черт от подобной неосторожности, которая могла бы раскрыть нашу тайну. Таким образом, мы должны свидеться не ранее наступающей ночи в вигваме.

— Даже в случае, если мне придется отлучиться с острова днем, ты покинешь остров только после меня. Место свидания нашего, в последнем случае, в окрестностях мыса Песочного.

Зерма ясно поняла, что ей не придется быть освобожденной северянами.

Действительно, если бы испанцу стало на следующий день известно о приближении отряда, разве он не покинет острова с нею?

Следовательно, метиска могла спастись лишь собственными усилиями, как бы велики ни были опасности, {656} чтобы не сказать непреодолимые препятствия, при побеге, предпринятом в подобных тяжелых условиях.

И однако, как мужественно она решилась бы на него, если бы знала, что Джемс Бюрбенк, Жильберт, Марс, некоторые из сотоварищей ее по плантации выступили для спасения ее из рук Тексара, что записка ее указала им направление их поисков, что Бюрбенк уже успел подняться по Сент-Джону выше озера Вашингтон, что большая часть кипарисового леса уже пройдена, что маленький отряд из Кемдлесс-Бей присоединился уже к отряду капитана Гоуика, что Тексар и не кто иной, как Тексар, был признан организатором западни в Киссими, что злодей будет преследуем без отдыха, и что, наконец, он будет расстрелян без всякого суда, если удастся захватить его.

Но Зерма не могла знать всего этого. Она не ожидала ниоткуда помощи. А потому она твердо решила идти навстречу всем опасностям, но во что бы то ни стало покинуть остров Карнерал.

Хотя ночь, чрезвычайно темная, весьма бы способствовала побегу, тем не менее ей пришлось отсрочить выполнение своего намерения на сутки.

Часть приверженцев Тексара, не нашедших убежища под деревьями, расположилась около вигвама. Слышны были их шаги на берегу, где они прохаживались, куря и болтая между собой. В случае неудачи и раскрытия своего проекта, Зерма могла оказаться в еще более тяжелом положении и навлечь на себя всю силу злобы и насилия со стороны Тексара.

Кроме того, быть может, на следующий день представится более удобный случай для совершения побега? Испанец сказал ведь, что сопровождать его будут товарищи его, невольники, даже Скамбо, когда он отправится для выяснения движения отряда северян. Не представит ли тогда это обстоятельство возможность, способную увеличить шансы успеха для Зермы? Если ей удастся переправиться через пролив незаметно, то, попав в лес, она надеялась, с Божьей помощью, спастись. Она сумеет, прячась, избегнуть рук Тексара. Капитан Гоуик не мог уйти далеко. Раз он продвигался к озеру Оки-хо-би, не могла ли она питать некоторой надежды быть освобожденной ими? Итак, нужно было выждать наступающего дня. {657}

Но неожиданное происшествие расстроило эти планы, на которых построены были последние надежды Зермы, и окончательно скомпрометировало ее положение перед Тексаром.

Послышался стук в дверь вигвама. Это был Скамбо, который назвался своему господину.

— Какие приказания последуют на ночь? — спросил он.

— Чтобы внимательно сторожили,— отвечал Тексар,— и предупреждали меня тотчас же, при малейшем беспокойстве.

— Завтра утром мы отправимся на несколько миль в кипарисовый лес для исследования.

— Будут так же хорошо охраняемы, как и обычно!

— А теперь, Скамбо, чтобы никто не мешал нам в вигваме!

— Гуляют и не намерены, кажется, скоро отдыхать.

— Поправляется. Дождь прекратился, а ветер скоро стихнет.

Зерма не переставала прислушиваться. Видимо, разговору наступал конец, когда вдруг раздался подавленный вздох, вроде храпа. Вся кровь прилила Зерме к сердцу.

Она приподнялась, бросилась к травяной постельке, наклонилась к девочке.

Дей только что проснулась, и в каком состоянии! Из груди ее вырывалось отрывистое дыхание. Ручонки ее хватали воздух, как бы желая втянуть его в рот. Зерма в состоянии была уловить лишь слова:

Несчастный ребенок задыхался. Необходимо было немедля вынести его наружу. Среди этой непроглядной темени Зерма, обезумевшая, схватила его на руки, {658} пытаясь оживить его своим дыханием. Она почувствовала, что Дей мечется, как бы в конвульсиях. Она крикнула и толкнула дверь в соседнюю комнату.

Там находились двое мужчин, стоя против Скамбо, но оба они были настолько похожи друг на друга лицом и фигурой, что Зерма не в состоянии была бы узнать, кто из них двоих Тексар.

ГЛАВА XIII

Двойная жизнь

Достаточно будет нескольких слов для объяснения того, что в предыдущем повествовании представлялось необъяснимым. Придется познакомиться с тем, что способны придумать некоторые люди, когда их умственные способности толкают их ко злу.

Двое мужчин, перед которыми Зерма так внезапно предстала, были два брата, два близнеца.

Где они родились? Сами они точно не знали этого. Вероятно, в какой-нибудь деревеньке, в Техасе, откуда имя это Тексар, происшедшее от изменения названия штата.

Известно, что Техас — обширная территория, расположенная на юге Соединенных Штатов у Мексиканского залива.

Восстав против мексиканцев, Техас, поддерживаемый американцами в борьбе за освобождение, присоединился в 1845 году к Союзу при президенте Джоне Тейлоре.

Через пятнадцать лет после присоединения найдены были в деревне штата Техас двое заброшенных детей, воспитанных за счет общественной благотворительности. Тотчас же всеобщее внимание обращено было на этих двух детей, вследствие поразительного взаимного их сходства. Одни и те же движения, один и тот же голос, одна и та же манера держаться, одно и то же лицо, и следует ли добавлять, одни и те же {659} инстинкты, указывающие на преждевременную их испорченность. Неизвестно, какое они получили воспитание, в какой мере развиты были их умственные дарования и к какому семейству они принадлежали. Возможно, что они и происходили от какой-либо бродячей семьи, которые появились в стране после объявления независимости.

Как только братья Тексар, охваченные неудержимым желанием свободы, признали возможным не нуждаться в чужой помощи, они оба исчезли. Обоим им вместе было всего двадцать четыре года. С этого времени, несомненно, единственным средством к их существованию было воровство — в полях, фермах — здесь хлеба, там фруктов, в ожидании наступления времени организации вооруженных грабежей и нападений на больших дорогах, грабежей, к которым они с раннего детства готовились.

Словом, их перестали встречать в деревнях и поселках штата Техас в обществе преступных людей, уже в то время пользовавшихся их сходством друг с другом.

Много лет прошло. Были забыты даже имена братьев Тексар. И хотя имя это должно было приобрести впоследствии незавидную славу во Флориде, тем не менее не имеется никаких признаков того, что оба они провели детские годы свои в прибрежной части Техаса. Да впрочем, оно и не могло быть иначе, так как со времени их исчезновения, благодаря комбинации, о которой будет непосредственно затем упомянуто, никто никогда не знавал двух Тексаров. Благодаря именно этой комбинации, им удалось нагромоздить целую серию злодеяний, выяснить и покарать которые представляло столь много затруднений.

В действительности, как это было точно установлено впоследствии, когда двойственность эта стала известной и фактически установленной, оба брата прожили отдельно, в течение ряда лет, в возрасте от двадцати до тридцати лет. Они гонялись за богатством, во что бы то ни стало. Они встречались после больших промежутков времени, скрытые от постороннего внимания и любопытства, либо в Америке, либо в иной части света, куда завлекала их судьба. Стало также известным, что кто-то из них,— но кто, сказать и указать нельзя было,— быть может, и оба занимались {660} торговлей неграми. Они перевозили, правильнее, распоряжались перевозкой целых транспортов негров с африканских берегов в южные штаты Союза. В операциях этих играли они лишь роль посредников между местным покупателем и капитанами судов, занимавшихся этим постыдным делом.

Преуспевала ли их торговля? Неизвестно. Вероятнее, нет. Во всяком случае, последовательно она сокращалась и совершенно прекратилась с того времени, как торговля неграми, признанная постыдным, варварским делом, постепенно уничтожена была во всех цивилизованных странах. Даже оба брата вынуждены были прекратить подобное занятие.

Однако по-прежнему столь страстно желаемое богатство, для приобретения которого оба брата тщетно рыскали повсюду, все-таки не приобреталось, а необходимо было во что бы то ни стало добиться поставленной цели. Тогда-то этими двумя искателями приключений решено было воспользоваться своим чрезвычайным сходством.

Обыкновенно, в таких случаях подобная игра природы в значительной мере изменяется с возрастом. Для Тексаров произошло исключение из общего правила. С возрастом физическое и моральное взаимное сходство их, неправильно будет сказать, стали еще резче, а оставались по-прежнему неизменными, то есть совершенными. Невозможно было отличить одного от другого, не только по чертам лица или сложению тела, но и по жестам и голосу. Оба брата решили воспользоваться этой игрой природы для совершения самых предосудительных поступков, чтобы, в случае привлечения одного из них к судебной ответственности, ему всегда предоставлялась возможность доказывать невиновность свою путем предоставления неопровержимого алиби. Таким образом, в то время, когда один из них совершал заранее условленное между ними преступление, другой показывался в каком-нибудь общественном месте, с таким расчетом, чтобы невиновность всегда могла быть доказуема самим существом дела. Само собою разумеется, что они должны были изощряться в том, чтобы всегда избегать задержания на месте преступления. В противном случае, нельзя было бы воспользоваться алиби, и преступная комбинация была бы вскоре раскрыта. {661}

Установив подобным образом будущую программу своей жизни, оба близнеца прибыли во Флориду, где не знали ни того, ни другого из них. Их привлекали главным образом частые случаи возможных правонарушений, обусловленных непрестанной борьбой, которые вели индейцы против американцев и испанцев.

Тексары появились на полуострове Флорида в 1850 или в 1851 году. Правильнее будет сказать: Тек-сар, а не Тексары. Строго придерживаясь своей программы, они никогда не показывались вместе, никогда никто не встречал их обоих в один и тот же день, в одном и том же месте, никогда и никому не удавалось узнать о существовании двух братьев, носящих одно и то же имя. Кроме того, чтобы еще более обезопасить тайну своей личности, они позаботились покрыть такой же тайной место обычного их убежища.

Как уже известно, ими выбрана была в качестве убежища Черная бухта. Уединенный островок и заброшенный блокгауз обнаружены были ими во время одного исследования берегов Сент-Джона, произведенного ими. Туда доставлены были несколько невольников, непосвященных в тайну. Одному лишь Скамбо известна была тайна их двойного существования. Безусловно преданный обоим братьям, всегда молчаливый в отношении всего касавшегося их, этот достойный доверенный Тексара был безжалостным исполнителем всех их повелений.

Само собою разумеется, что они никогда вместе не появлялись в Черной бухте. Когда представлялась необходимость переговорить о каком-нибудь деле, они предварительно письменно предупреждали друг друга. Для этого, как уже известно из предыдущего повествования, они не прибегали к содействию почтовых учреждений. Записки, вложенной в ткань листа какого-нибудь дерева, помещаемого затем на ветке тюльпанового дерева, растущего на болоте, ближайшем к Черной бухте,— совершенно было для них достаточно. Ежедневно с большими предосторожностями Скамбо посещал это болото. Если у него было письмо, написанное тем из Тексаров, который пребывал в то время в Черной бухте, он помещал его на ветке тюльпанового дерева. Если имелось письмо другого брата, индеец забирал письмо из условленного места и приносил его в фортик своему господину. {662}

Тотчас же по прибытии своем во Флориду Тексары не замедлили сойтись со всеми отбросами местного населения. Большое число преступников стали сообщниками их в частом воровстве и грабежах, совершенных в этот период времени, а затем, позднее, их злоумышленниками, когда они призваны были играть роль в войне за освобождение. То один, то другой из них становился во главе их, и они никогда не узнали, что имя Тексар принадлежало двум близнецам.

Теперь становится понятным, каким образом удавалось всегда Тексарам при всех преследованиях, возбужденных против них, по случаю разных совершенных ими преступлений выдвигать перед судами неопровержимые алиби, которые и освобождали их от ответственности. Так это и произошло в делах, разобранных судами в период, предшествующий тому, к которому относятся настоящая повесть, между прочим, по делу о поджоге фермы. Хотя Джемс Бюрбенк и Зерма совершенно отчетливо признали испанца в лице преступника, последний был оправдан судом в Святом Августине лишь потому, что ему удалось представить суду доказательства своего нахождения в кабаке „Торилло”, в Джексонвилле во время совершения преступления, что и было подтверждено многими свидетельскими показаниями. Точно так же произошло это и при разборе судом дела о погроме в Кемдлесс-Бее. Каким образом мог бы Тексар руководить разгромом Кестль-Гауза, совершить похищение маленькой Дей и Зермы, когда он в это время находился в числе пленных, забранных северянами в Фернандине, и содержался на одном из судов флотилии? Военный суд вынужден был вынести ему оправдательный приговор, невзирая на многочисленные свидетельские показания и даже показание Алисы Стеннерд, данное под присягой.

Допуская даже раскрытие когда-либо тайны двойственного существования Тексаров, вероятным представлялось, однако, что никогда не удастся точно установить, кто именно из них двоих лично участвовал в совершении этих различных преступлений. Да, впрочем, разве они оба не были виновны в одинаковой мере, то в качестве сообщников, то в качестве исполнителей в совершении всех этих преступлений, от которых в течение целого ряда лет страдали все жители {663} верхней Флориды? Несомненно, на этот вопрос мог быть дан лишь один утвердительный ответ, и кара, ожидающая одного или другого, или обоих, представлялась бы вполне заслуженной и справедливой.

Что же касается последних событий в Джексон-вилле, то представляется вероятным участие в них поочередно обоих братьев, с того времени как восстание опрокинуло законное правительство в этом городе.

На время отлучек Тексара первого из города, по причине каких-нибудь заранее условленных дел, Тек-сар второй замещал отсутствовавшего, и даже приверженцы их не могли догадаться о происшедшей замене. Возможно поэтому принять, как вполне достоверное, что оба они в одинаковой степени принимали участие во всех насилиях, учиненных в этот период времени против землевладельцев, по происхождению своему выходцев из Северной Америки, а также тех из числа местных уроженцев-землевладельцев, которые разделяли убеждения, противные сохранению невольничества. Само собою понятно, что оба они должны были быть всегда в курсе всего того, что совершалось в центральных штатах союза, где междоусобная война представляла столько неожиданностей, как, например, в штате Флорида. Им удалось, впрочем, приобрести значительное влияние над „маленькими белыми” в разных графствах, над испанцами, даже и над американцами, поборниками сохранения невольничества,— словом, над всей самой беспокойной и порочной частью населения.

При всех этих обстоятельствах им приходилось вести между собою деятельную переписку, назначать свидания в каких-либо укромных местах, обсуждать различные предположения будущих операций и, наконец, расходиться в разные стороны, для заблаговременной подготовки своих будущих алиби.

Таким образом и оказалось, что в то время, когда один из них содержался на одном из судов эскадры, другой организовывал нападение на Кемдлесс-Бей. Известно также, в силу каких соображений и причин, один из них признан был военным судом в Святом Августине оправданным от возведенного на него обвинения.

Выше было упомянуто, что время нисколько не повлияли на это поразительное сходство двух близнецов. {664} Однако они опасались, что последствия какого-нибудь несчастного случая с одним из них — полученная рана,— способны были видоизменить это сходство и кто-нибудь из них получит случайно какую-нибудь особую примету. Достаточно было бы этого, чтобы навсегда положить конец успеху во всех их темных делах.

Среди этой жизни приключений, постоянно подвергаемой всяким случайностям, совершенно естественным представлялась возможность предположить существование такого риска, последствия которого, если бы они оказались непоправимыми, повлекли бы за собой дальнейшую для них невозможность играть их двойную роль.

Да, но раз была возможность исправлять последствия такой несчастной случайности, взаимное сходство не могло измениться.

Так, например, во время одного ночного нападения, вскоре по прибытии их во Флориду, одному из Тексаров опалена была борода ружейным выстрелом, сделанным в него почти в упор. Тотчас же другой Тексар поспешил сбрить свою бороду, чтобы быть совершенно похожим на своего безбородого брата.

О факте этом известно читателю: о нем упомянуто было при описании того из Тексаров, который находился в фортике в начале этой повести.

Надо дать еще объяснение по поводу иного факта. Не забыто, вероятно, что Зерма подсмотрела во время заточения своего в Черной бухте операцию татуирования руки испанца. Произведено это было по следующей причине. Брат его находился в числе тех жителей Флориды, которые попали в плен к бродягам-индейцам и были заклейменными особым, никогда не уничтожающимся знаком. Безотлагательно отправлен был в фортик тщательно снятый оттиск этого знака, и Скамбо пришлось воспроизвести знак с помощью татуировки. Таким образом, сохранено было вновь полное тождество.

Можно также полагать, что, если Тексару первому пришлось бы подвергнуться операции отнятия какого-нибудь члена, Тексар второй подверг бы себя подобной же операции.

Словом, в течение какого-нибудь десятка лет братья Тексар не переставали вести это, как бы двойное {665} существование, но настолько удачно и с такой осторожностью, что им удавалось до того времени благополучно избегать всех преследований судебных властей Флориды.

Обогатились ли оба близнеца при подобном образе жизни? Несомненно — да, хотя в известной лишь мере. В потаенном месте блокгауза Черной бухты помещена была ими довольно крупная сумма денег, вырученная от прибылей грабежей и краж, совершенных ими. Из предосторожности, деньги эти были взяты с собой испанцем, когда им решено было направиться на остров Карнерал, и можно было быть уверенным, что он не оставит их в вигваме, если ему придется бежать далее пролива Багама.

Однако размеры этого денежного состояния казались им недостаточными. А потому они решились продолжать стремиться к увеличению его, прежде чем отправиться в какую-нибудь страну Европы или Северной Америки, где могли воспользоваться нажитыми средствами без опасения для себя. Вместе с тем, узнав о предполагаемом решении коммодора Дюпонта очистить Флориду, оба брата вывели из этого заключение о представляющейся для них еще раз возможности обогатиться, а также заставить землевладельцев-северян крупно поплатиться за эти несколько недель занятия края союзными силами. В силу этих соображений, они решили выжидать, каким образом сложатся последующие обстоятельства. Если им удастся вернуться обратно в Джексон-вилль, опираясь на личных своих приверженцев, а также южан, в одинаковой с ними степени скомпрометированных, они всегда сумеют вновь занять обратно то положение, на которое они были возведены восстанием и которое могло быть снова возвращено им восстанием же.

Обоим Тексарам представлялся, однако, случай, притом самый верный, приобрести то, что недоставало им для богатства, свыше даже их желаний. И в самом деле, почему не пожелали они принять предложение, сделанное Зермой одному из них? Отчего бы им не согласиться возвратить маленькую Дей ее приведенным в отчаянре родителям? Несомненно, что Джемс Бюрбенк не пожалел бы всего состояния на выкуп своего ребенка. Он обязался бы не подавать никаких жалоб и не {666} начинать никаких преследований против испанца. Но в данном случае чувство злобы Тексаров превозмогало страсть их к наживе, и, желая обогатиться, они одновременно страстно желали отомстить семейству Бюрбенк, прежде чем покинуть навсегда Флориду.

Теперь известно все, что необходимо было знать в отношении обоих братьев Тексар. Остается лишь выждать заключения настоящей повести.

Излишне говорить, что Зерма поняла все, как только она очутилась внезапно в присутствии этих мужчин. В течение одного мгновения в мозгу ее произошло воссоздание вновь всего прошлого. Пораженная при их виде, она неподвижно стояла на одном месте, как бы пригвожденная к полу, держа девочку на своих руках. К счастью, свежий воздух в этой комнате устранил от ребенка опасность задохнуться.

Что же касается Зермы, то появление ее перед двумя братьями и обнаруженная ею тайна были смертным для нее приговором.

ГЛАВА XIV

Зерма действует

Хотя Тексары мастерски владели собой, но, очутившись лицом к лицу с Зермой, они все-таки были не в состоянии подавить охватившего их обоих волнения. Можно сказать, что впервые со времени их детства третье лицо увидело их обоих вместе. И лицо это было смертельным врагом их. Под влиянием всего этого, повинуясь первому чувству, они готовы были уже кинуться на нее, убить ее, лишь бы спасти тайну их двойного существования. Ребенок приподнялся на руках Зермы и, протягивая вперед свои ручонки, закричал:

Повинуясь жесту двух братьев, Скамбо поспешно направился к метиске, схватил ее за плечо, втолкнул обратно в комнату и припер дверь за нею. {667}

Скамбо вернулся затем к Тексару. Вся фигура его говорила, что достаточно ему приказать и приказание будет тотчас же исполнено. Неожиданность всего происшедшего, тем не менее поразила их более, чем возможно было предполагать, зная смелость и необузданность их характеров. Казалось, они совещались между собой глазами. Между тем, уложив девочку на травяную подстилку, Зерма опустилась на пол в одном из углов комнаты. Хладнокровие вернулось к ней.

Она подошла к двери, чтобы подслушать предстоящий разговор. Несомненно, тотчас же должна была решиться ее участь. Но Тексары и Скамбо удалились только что из вигвама, и слова их едва доходили до слуха Зермы.

— Необходимо! В случае, если бы ей удалось бежать, а также в случае, если бы северянам удалось освободить ее, мы пропали!

— Тотчас же! — отвечал Скамбо, и он направился уже в вигвам, держа нож в руках, но один из Тексаров остановил его.

— Повременим,— сказал он.— Всегда будет еще время избавиться от Зермы, уход которой за ребенком необходим, пока мы не заменим ее кем-нибудь другим. Постараемся, прежде всего, разобраться в настоящем положении вещей. По приказанию Дюпонта, отряд северян исследует в настоящее время кипарисовый лес. Нам надлежит, прежде всего, исследовать окрестности острова и озера.

— Нет пока еще никаких доказательств, что отряд направляется в эту сторону, ибо он спускается к югу. Допуская предположение, что он явится сюда, у нас всегда достаточно будет времени, чтобы бежать. Если отряд не появится здесь, мы остаемся и допустим углубление его внутрь страны. Таким образом он будет в наших руках, ибо мы успеем собрать большую часть милиции, бродящей в стране. Не мы будем спасаться бегством, а, наоборот, с перевесом сил на нашей стороне, будем преследовать его. Нетрудно отрезать ему щггь отступления, и если после резни в Киссими удалось нескольким морякам спастись,— то теперь ни один из них не возвратится! {668}

Очевидно, что при существующих обстоятельствах подобное решение представлялось наиболее соответствующим. Большая часть этой местности занята была в то время значительным числом южан, выжидавших лишь удобного случая предпринять что-либо против северян.

По окончании одним из Тексаров с товарищами предполагаемого на следующий день исследования, будет окончательно разрешен ими вопрос: оставаться ли на острове Карнерал или же отступать к местности, расположенной у мыса Песочного?

Разрешение этого вопроса должно было последовать, во всяком случае, не позднее завтрашнего дня. Что же касается Зермы, то, каков бы не был исход исследования, Скамбо поручено будет обеспечить молчание с ее стороны ударом кинжала.

— Что же касается ребенка,— добавил один из братьев,— то в наших интересах сохранить ему жизнь. Девочка не в состоянии была понять того, что понято Зермой, и она может сыграть для нас роль выкупа, если нам суждено попасть в руки Гоуика. Джемс Бюрбенк согласится на все условия, которые нам вздумается поставить ему, и не только готов будет обеспечить нам освобождение от наказания, но и уплатить любую сумму денег, по нашему указанию, лишь бы мы взамен освободили его ребенка.

— Нельзя ли опасаться за ребенка, в случае смерти Зермы? — спросил индеец.

— Нет, опасаться нечего, за ребенком будет обеспечен уход,— сказал один из Тексаров,— и я найду без затруднения индианку для замены метиски.

— Хорошо! Прежде всего нам необходимо обезопасить себя со стороны Зермы!

Этим закончился разговор между двумя братьями, и Зерма услышала возвращение их в вигвам.

Какую ночь провела несчастная женщина! Она знала о своем осуждении на смерть и даже не заботилась о себе. В течение всей своей жизни она всегда готова была отдать жизнь свою ради своих господ, а потому ожидающая ее участь не устрашала ее. Но что станется с Дей, остающейся беззащитной в руках этих безжалостных и грубых людей? Допуская даже, что в их интересах было сохранять жизнь ребенка, разве {669} девочка будет в состоянии выжить, когда Зермы не будет около нее, чтобы поддерживать несчастную страдалицу уходом и лаской. Мысль искать спасения в бегстве ранее, чем Тексар успеет разлучать ее с ребенком, вернулась к ней с такой настойчивостью и столь властно захватила все помыслы ее, что в течение всей наступившей ночи метиска могла лишь думать о способах осуществления принятого решения.

Из подслушанного ею разговора она, между прочим, ясно запомнила, что один из Тексаров с товарищами своими собирался на следующий день исследовать окрестности озера. Очевидно, что исследование это будет предпринято лишь при уверенности иметь возможность сопротивляться отряду северян, в случае встречи с последним. Тексару придется, следовательно, взять с собою не только всех своих невольников, но также и людей, приведенных его братом. Последний останется, вероятно, на острове как из-за того, чтобы не быть узнанным, так и для охраны вигвама. Вот тогда Зерма попытается бежать. Быть может, она найдет какое-либо оружие, и она не задумается пустить его в ход в случае нападения. Ночь близилась к концу. Тщетно прислушивалась Зерма к доносившемуся с острова шуму, надеясь уловить приближение отряда капитана Гоуика, которого она не переставала ожидать, в надежде, что он захватит Тексара.

Незадолго до рассвета несколько отдохнувшая девочка проснулась. Зерма дала ей несколько капель воды, освеживших ее. Взглянув затем на нее долгим, нежным взглядом, как будто она не надеялась более увидеть ее, она крепко прижала ее к груди. Если бы кто-нибудь в это время вошел, чтобы разлучить ее с ребенком, она защищалась бы с яростью хищного зверя, которого желают разлучить с его детенышами.

— Что с тобою, няня Зерма? — спросил ребенок.

— Да, дорогая! Надеюсь, что сегодня мы будем далеко.

— Мужчины эти,— отвечала Зерма,— ты хорошо рассмотрела их? {670}

— Но, не правда ли, ты хорошо видела их? Заметила ты, как они похожи друг на друга?

— Так вот, не забудь сказать твоему отцу и брату, что это два брата, слышишь, два брата Тексара, и настолько похожие друг на друга, что нельзя распознать их одного от другого.

— И ты также скажешь это? — отвечала девочка.

— И я также скажу! Но если меня не будет там, не нужно забывать.

— А зачем не будет тебя там? — спросил ребенок, который обвил шею метиски своими ручонками, как бы не желая отпускать ее от себя.

— Я буду там, дорогая, я буду! Теперь же, так как нам предстоит длинный путь, нужно подкрепиться! Я приготовлю тебе позавтракать.

В действительности же, Зерма не могла была бы принять никакой пищи в состоянии возбуждения, в котором она находилась. Подкрепившись, ребенок снова лег на свою травяную подстилку.

После этого Зерма подошла к щели, образовавшейся в камышовых стенах, в углу комнаты. Отсюда в течение целого часа она не переставала наблюдать за тем, что происходило извне, так как это представляло для нее весьма большое значение. Готовились к отъезду. Один из братьев — только один — давал распоряжения людям, которые должны были идти с ним в кипарисовый лес. Другой же, которого никто не видел, вероятно, спрятался либо в вигваме, либо в каком-нибудь другом месте на острове.

Так думала, по крайней мере, Зерма, знавшая, как тщательно скрывали они тайну своего существования. Она подумала даже, что на оставшегося на острове брата возложена обязанность наблюдать за ней и ребенком. Зерма не ошиблась, как это вскоре будет видно. Прибывшие с другим братом Тексаром люди, а также негры-невольники — всех человек пятьдесят — собрались у вигвама и поджидали своего начальника.

Приблизительно в девять часов утра весь отряд направился к лесной опушке; переправа через пролив потребовала некоторого времени, так как лодка не {671} подымала более пяти-шести человек за один раз. Зерма заметила, как они спускались маленькими группами, а затем переправлялись на другой берег. Однако ей не видно было через соломенные стены поверхности воды в самом проливе, так как последний лежал очень низко. Поджидавший переправы отряда Тексар скрылся с глаз в сопровождении одной из собак, инстинкт которой должен был служить во время предпринятого исследования. Повинуясь жесту руки своего господина, другая ищейка вернулась к вигваму, как будто ей одной поручена была охрана вигвама.

Немного спустя, Зерма заприметила Тексара, который поднимался по противоположному берегу реки и остановился на короткое время на месте, чтобы установить порядок в движении своего отряда. Затем все они, имея Скамбо во главе, скрылись за колоссальными камышами и деревьями, растущими на берегу. Вероятно, лодка была снова доставлена каким-либо негром на прежнее место, чтобы воспрепятствовать переправе на остров посторонних лиц.

Метиска не могла, однако, убедиться в этом и предположила, что это было исполнено движением вдоль берега. Тогда она уже не колебалась более. Дей только что проснулась. Невыносимо тяжело было глядеть на ее исхудалое тельце, на котором висело платье, пришедшее от времени и тяжелых условий в совершенную ветхость.

— Туда... в лес! Быть может, мы встретим там отца твоего и брата! Ты не будешь бояться?

— С тобой вместе, никогда! — отвечала девочка. Метиска осторожно раскрыла тогда дверь своей

комнаты. Не слышно было никакого шума из соседней комнаты, и она предполагала, что Тексара не было в вигваме. Действительно, никого не было там. Прежде всего Зерма огляделась кругом, в надежде отыскать какое-либо оружие для обороны от каждого, намеревавшегося ее задержать. На столе лежал нож с широким лезвием, обыкновенно употребляемый индейцами на охоте. Метиска схватила и спрятала его в свое платье. Она взяла также с собой немного вяленого мяса, достаточного на несколько дней.

Прежде чем выйти из вигвама, Зерма окинула {672} взглядом, брошенным через щели соломенной стенки, дорогу, ведущую к проливу. Не видно было ни одной живой души, даже и той ищейки, которая оставлена была их сторожить. Успокоенная этим, метиска пыталась раскрыть наружную дверь. Последняя, закрытая извне, не поддавалась ее усилиям.

Тогда Зерма вернулась с ребенком обратно в свою комнату. Ничего другого не оставалось, как попытаться воспользоваться наполовину уже проделанным отверстием в стене вигвама.

Это не представило затруднений. С помощью ножа, метиска перерезала камыши, из которых вместе с соломой сплетена была стена, и ей удалось совершить все это почти без всякого шума. Но если ищейка, не последовавшая за Тексаром, пока не появлялась, то не нужно ли опасаться встречи с нею, когда Зерма выйдет из вигвама? Почуяв их, не прибежит ли она и не набросится ли на нее и ребенка? А последнее равносильно было нападению на них тигра!

Однако для колебаний не было времени. Проделав достаточно широкое отверстие, Зерма притянула к себе ребенка, которого страстно прижала к себе. Ребенок ласкал и целовал ее. Он понял: необходимо было бежать через это отверстие.

Зерма проползла через отверстие. Оглядываясь направо и налево, она прислушивалась. Не слышно было ни малейшего шума! В отверстии появилась маленькая Дей. Послышался лай издалека, доносившийся как бы с западной части острова. Зерма схватила ребенка. Сердце сильно колотилось у нее в груди, как бы готовое выскочить. Она считала бы себя в относительной безопасности, если ей удастся укрыться за камышами на противоположном берегу.

Самым опасным в побеге представлялся переход в несколько сот шагов от вигвама до берега пролива, ибо Тексар или оставшиеся на острове негры могли заметить их. К счастью, направо от вигвама рос густой кустарник цветущих растений, перемешанный с тростником, который тянулся почти до берега, заканчиваясь за несколько ярдов от того места, где должна была стоять баржа.

Зерма решилась и тотчас же привела это решение в исполнение — пробираться через густую растительность. Высокие растения расступились перед беглянками {673} и закрыли их своей зеленью. Лай собаки перестал доноситься.

Не без труда удавалось им пробираться вперед. Приходилось проскальзывать между узкими проходами, образуемыми ветвями кустарников. Платье Зермы оказалось вскоре в лохмотьях, а руки в крови. Все это было ей нипочем, лишь бы ребенок не пострадал от длинных игл. Уколы эти не могли вызывать даже признака боли у мужественной метиски. Невзирая, однако, на все ее старания, девочка несколько раз уколола свои руки, но ни разу не крикнула и не пожаловалась.

Хотя расстояние, которое предстояло пройти, было и невелико, потребовалось не менее получаса, чтобы добраться до пролива.

Зерма приостановилась и огляделась сперва в направлении вигвама, а затем повернулась к лесу.

Никого не было видно в высокой дубраве острова. На противоположном берегу также никаких следов Тексара и его спутников, которые, вероятно, углубились уже тогда на одну или две мили в лес. Возвращение их, если они не повстречаются с северянами, не могло последовать ранее, как по прошествии нескольких часов.

Зерма, однако, не могла верить тому, что ее оставили одну без присмотра в вигваме. Невероятно было также, чтобы тот из Тексаров, который прибыл накануне с сотоварищами своими, покинул ночью остров, а также что собака последовала за ним. Донесшийся до Зермы лай ясно указывал, что ищейка бродила недалеко. Каждую минуту она могла ожидать появления их обоих. Быть может, ей удастся добраться до кипарисового леса?

Как уже было сказано, наблюдая за отправкой с острова сотоварищей испанца, Зерма не могла видеть лодки при переходе ее по проливу, русло которого скрыто было высоким и густым тростником, растущим по берегу. Зерма, однако, не сомневалась в том, что лодка эта приведена была на обычное место своей стоянки одним из невольников. Мера эта была необходима на случай обхода южан солдатами капитана Гоуика.

Каким же образом переправится Зерма на другой берег, если баржа оставлена была Тексаром не на обычном месте ее стоянки, а на противоположном {674} берегу, для того, чтобы обеспечить ему и его людям обратное возвращение на остров в случае слишком успешного преследования со стороны северян? Не придется ли ей тогда бежать через лесную дубраву острова и выжидать там до тех пор, пока испанец покинет остров, чтобы укрыться в другом месте Еверглад? Но разве, решив последнее, он предварительно не приложит со своей стороны все усилия, чтобы захватить снова в свои руки Зерму и ребенка? Нет, все спасение заключалось единственно в возможности воспользоваться лодкой, чтобы переправиться через пролив. Зерме пришлось проскользнуть между тростниками, на протяжении пяти-шести ярдов, чтобы добраться до берега. Исполнив это, она оглянулась. Лодка находилась на противоположном берегу...

ГЛАВА XV

Двое братьев

Положение было отчаянное! Каким образом переправиться? Даже искусный пловец не мог, не рискуя двадцать раз погибнуть, пытаться переправиться вплавь. Действительно, все расстояние, от одного берега до другого, не превышало ста футов; тем не менее, не располагая лодкой, нельзя было переплыть его. Там и сям выступали над водой треугольные головы, а трава колыхалась от непрестанного и быстрого скольжения змей.

Маленькая Дей, донельзя перепуганная, прижималась к Зерме. Если бы для спасения ребенка достаточно было оказаться среди этих гадов, которые обвили бы ее всю, как исполин-осьминог, тысячами щупальцев, Зерма не задумалась бы ни одной минуты. Но спасение ее могло быть осуществлено единственно Промыслом Божьим. К Нему одному и обратилась Зерма. Бросившись на колени, она взывала к милости Того, кто повелевает случаем, который большей частью избирает орудия для выполнения своей воли. {675}

Каждую минуту мог появиться на лесной опушке кто-либо из людей Тексара. Каждую минуту также тот из Тексаров, который оставался на острове, мог вернуться обратно в вигвам; не найдя там Дей и Зерму, разве он не устремился бы тотчас же на их поиски?

— Господь мой,— воскликнула несчастная женщина,— помилосердствуй!

Взгляд ее случайно упал на правую сторону пролива. Слабое течение несло воду в северную часть озера, в которое впадают несколько притоков Калао-хатчес, небольшой реки, в числе других впадающих в Мексиканский залив, водами которой питается озеро Оки-хо-би в течение ежемесячных больших приливов.

К берегу прибило древесный пень. Не могли ли они воспользоваться им для переправы через пролив, рассчитывая на изменение течения несколькими ярдами ниже, вследствие изгиба берега, которое могло выбросить их к кипарисовому лесу? Конечно, могли! Во всяком случае, если, к несчастью, вновь прибьет пень к этому же берегу, участь беглянок от того не ухудшится, в сравнению с опасностью, которая угрожала им сейчас.

Как бы подчиняясь инстинкту, не раздумывая далее, Зерма бросилась к плывущему дереву. Если она стала бы раздумывать, она, вероятно, устрашилась бы мысли о сотнях гадов, кишащих в водах, и о том, что пень мог быть задержан в траве посередине пролива. Все это было возможно. Но все это вместе с тем было предпочтительнее, чем оставаться на острове. Сознавая это, держа Дей на руках, притянувшись с помощью веток, Зерма оттолкнулась от берега.

Пень снова подхвачен был струями воды, а течение понесло его к противоположному берегу.

Зерма старалась, однако, притаиться между ветвями, которые отчасти и прикрыли ее. Оба берега были совершенно пустынны. Ничего не доносилось ни со стороны острова, ни со стороны кипарисового леса. Удайся только переплыть пролив, она сумеет тогда найти где-нибудь убежище до ночи и переждать до того времени, когда возможно будет безопасно углубиться в лес. Надежда вернулась к ней. Она почти не обращала внимания на гадов, открытые пасти которых видны были по обеим сторонам древесного пня и которые проскальзывали даже по нижним его веткам. {676} Девочка закрыла глаза. Одной рукой Зерма прижимала ее к груди, другая рука приготовлена была для отражения этих чудовищ. Последние, однако, напуганные ножом, угрожающим им, или же потому, что они представляют опасность, находясь лишь в воде, не кидались на плывущих на дереве. Пень был вынесен наконец на середину пролива, откуда течение ударяло вкось к лесу. Если он не запутается в водорослях, то должен был по прошествии одной четверти часа прибиться к противоположному берегу. И тогда, как бы ни велики были ожидавшие ее опасности, Зерма будет почитать себя спасенной от Тексара.

Послышался яростный лай с острова. Вслед за тем вдоль берега быстрыми прыжками пронеслась собака.

Зерма узнала ищейку, оставленную сторожить вигвам, которую испанец не взял с собой.

Она стояла на берегу, ощетинившись, с налитыми кровью глазами, готовая кинуться в воду, в кучу гадов, кишащих на поверхности воды.

Это был один из братьев Тексаров, оставшийся на острове. Встревоженный лаем собаки, он поторопился прибежать на берег.

Невозможно изобразить всю его злобу, когда он увидел Дей и Зерму на плывущем пне. Он не мог броситься в погоню за ними, так как баржа находилась на противоположном берегу пролива. Представлялась лишь одна возможность остановить их: убить Зерму, хотя бы с риском убить вместе с ней и ребенка.

Схватив ружье, Тексар прицелился в Зерму, пытавшуюся прикрыть своим телом ребенка.

Вдруг собака в порыве бешенства кинулась в пролив. Тексар решил дать действовать сначала ей.

Быстро приближалась собака к пню. Зерма, крепко держа нож в руке, приготовилась поразить ее. Но этого не понадобилось. В одно мгновение гады окружили животное, которое сначала огрызалось от их ядовитых укусов, но вскоре исчезло в траве.

Тексар присутствовал при гибели своей собаки, лишенный возможности спасти ее. Зерма ускользала из его рук.

Но в это время пень прибило к берегу, и пуля {677} лишь поцарапала плечо Зермы, которая быстро соскочила и скрылась в тростнике, вступив в кипарисовый лес, где вторая пуля не могла догнать ее.

И если теперь Зерма моща ничего более не опасаться со стороны того Тексара, который бесновался на острове, то она рисковала все-таки попасть еще в руки его брата.

Первой заботой ее было поэтому как можно поспешнее удалиться от озера Ока-хо-би, в надежде с наступлением ночи попытаться направиться в сторону озера Вашингтон. Призвав к себе все свои физические и нравственные силы, она, держа ребенка на руках, который, не был в состоянии следовать за нею, скорее бежала, чем шла, наугад. Ножки Дей вскоре бы отказались служить ей на столь неровной почве, перерезанной болотинами, зыбкая поверхность которых уподоблялась капканам, устраиваемым охотниками для поимки зверей, и между всеми этими широкими корнями, разветвления которых создавали непреодолимые для прохода препятствия.

Зерма продолжала поэтому нести на руках драгоценную ношу свою, тяжесть которой она почти не чувствовала.

Изредка останавливалась она, не столько, чтобы перевести дух, сколько для того, чтобы прислушаться ко всему доносившемуся из леса. То ей представлялось, что доносится лай собаки, той, которая была взята Тексаром с собой, то слышались ей ружейные выстрелы. Она спрашивала себя: не произошло ли уже столкновения южан с отрядом северян? Но когда она распознавала затем, что эти крики какой-нибудь птицы-подражателя, или треск от какой-нибудь сухой ветки, волокна которой раздирались с шумом, наподобие пистолетных выстрелов, вследствие быстрого расширения окружающего воздуха, она снова возобновляла свой бег, на время приостановленный.

Окрыленная надеждой, она не хотела и думать обо всех тех опасностях, которые угрожали ей, прежде чем удастся ей добраться до истоков Сент-Джона. В продолжение целого часа она удалялась таким образом от озера Оки-хо-би к востоку, имея намерение приблизиться к побережью Атлантического океана. Она справедливо рассуждала, что у берега должны были крейсировать суда эскадры, поджидающие возвращения {678} отряда капитана Гоуика из экспедиции. И быть может, даже были расставлены вдоль берега шлюпки для наблюдения.

Внезапно Зерма остановилась. На этот раз она действительно не ошибалась. Слышался яростный, постепенно приближающийся лай. Зерма узнала его, так как слишком часто приходилось слышать этот лай в то время, когда ищейки рыскали вокруг Черной бухты. „Собака почуяла нас,— подумала на,— и Тексар теперь уже недалеко!” Мысль эта заставила ее тотчас же оглядеться, нет ли вблизи чащи, в которой она могла бы укрыться от чутья животного, столь же смышленого, сколько и свирепого, дрессированного для преследования беглых невольников и поиска их следов.

Лай все более и более приближался, и уже вдали слышны были людские крики.

В нескольких шагах возвышался дуплистый от старости кипарис, на котором змеиная трава и лианы образовали густую сеть мелких веточек. Зерма спряталась в этой впадине, достаточно глубокой, чтобы в ней могли укрыться она и девочка, причем сеть лиан совершенно прикрывала их собою. Но ищейка уже напала на их след. Минуту спустя Зерма уже увидела ее перед деревом. Она лаяла со все увеличивающейся яростью и одним прыжком бросилась на кипарис.

Удар ножа заставил ее отскочить и еще сильнее завыть. Непосредственно за этим послышались шаги, перекликавшиеся между собой голоса, и между ними столь знакомые голоса Тексара и Скамбо.

Это был сам испанец и его люди, отступающие в сторону озера, чтобы избежать отряда северян. Они неожиданно повстречались с последним в кипарисовом лесу и, будучи в значительном меньшинстве, поспешно отступали перед ним.

Тексар спешил вернуться на остров Корнерал по кратчайшему пути, чтобы иметь водное пространство между северянами и собой. Так как последние не могли переправиться через пролив за неимением лодки, то им придется остановиться перед этим препятствием. В течение же этих нескольких часов отсрочки южане попытаются добраться до противоположного конца острова, а затем с наступлением ночи воспользуются лодкой, чтобы переправиться на южный берег озера. {679}

Когда Тексар и Скамбо поравнялись с кипарисом, перед которым собака продолжала лаять, они заметили на земле лужу крови, лившейся у собаки из раны.

— Посмотрите, посмотрите! — воскликнул индеец.

— Да! Ранена ударом ножа, и только что! Кровь дымится еще!

Собака в это время вновь кинулась на сетку лиан, которую Скамбо раздвинул концом своего ружья.

Обезоруженная в то время, когда она собиралась нанести удар испанцу, Зерма была так грубо вытащена Скамбо из дупла, в котором она укрывалась, что девочка выпала у нее из рук и покатилась к гигантам-грибам, так называемым пецицам, столь обильным в кипарисовых лесах.

Произошел взрыв, схожий с шумом ружейного выстрела, за которым последовал ряд взрывов других пециц. Получилось впечатление, словно от залпов орудий в лесу. Вместе с тем окружающий воздух наполнился какой-то светящейся пылью.

Ослепленный этими мириадами летающих спор, Тексар вынужден был оставить Зерму, которую он повалил уже на землю и готов был поразить своим ножом; Скамбо также был обожжен этой пылью. К счастью, метиска и ребенок, поваленные на землю, не пострадали от действия этих спор, которые носились над ними.

Тем не менее Зерма не могла спастись от Тексара. После ряда последних взрывов, воздух начал очищаться. Раздались, однако, снова выстрелы, но на этот раз, в действительности, выстрелы. Отряд северян столкнулся с шайкой южан. Окруженные моряками капитана Гоуика, южане вынуждены были сложить оружие. В этот момент Тексар, которому удалось снова схватить Зерму, ударил ее ножом в грудь.

— Уноси ребенка! — закричал он Скамбо. Индеец успел схватить ребенке на руки и побежал

к озеру, но вслед ему раздался выстрел. Ружейная пуля, пущенная в него Жильбертом, попала ему в сердце, и он упал мертвый. {680}

Теперь все собрались к месту описанного происшествия — Джемс и Жильберт Бюрбенки, Эдуард Кер-роль, Перри, Марс, негры из Кемдлесс-Бея, моряки капитана Гоуика, с направленными на южан дулами своих ружей, а посередине группы южан — Тексар у тела Скамбо. Некоторым из южан удалось бежать в направлении острова Карнерал. Но это было в данное время безразлично. Девочка была уже в объятиях своего отца, который крепко прижимал ее к своей груди, как бы опасаясь нового похищения. Жильберт и Марс, склонившись к Зерме, пытались привести ее снова в чувство.. Бедная женщина еще дышала, но не в состоянии была говорить. Марс поддерживал ей голову, называл ее по имени, обнимал ее.

Зерма раскрыла глаза. Увидев ребенка на руках Бюрбенка, узнав склоненного над нею Марса, покрывавшего ее поцелуями, она слабо улыбнулась и снова закрыла глаза. Приподнявшись с колен и увидев Тексара, Марс кинулся к последнему, повторяя снова столь часто произносимые им слова:

— Остановись, Марс,— сказал капитан Гоуик,— предоставь нам разделаться с этим злодеем!

— Я не обязан отвечать вам,— возразил на это Тексар.

— Джемс Бюрбенк, лейтенант Жильберт, Эдуард Керроль и Марс знают вас и признают, что вы именно названная мною личность.

К великому удивлению всех присутствующих при этом, маленькая Дей сказала тогда, обращаясь к Бюрбенку:

— Их два брата, отец, два злых человека, похожих друг на друга.

— Да! Няня Зерма приказала мне сказать тебе об этом.

Трудно было бы понять настоящий смысл этих странных слов ребенка, но объяснение их не замедлило, да притом весьма неожиданно. {681}

Тексара подвели к дереву. Он пристально глядел на Джемса Бюрбенка, покуривая папиросу, когда, в то самое время, как перед ним выстраивался взвод, назначенный для приведения приговора в исполнение, из чащи выскочил какой-то человек и стал рядом с ним.

Это был другой брат Тексар, извещенный сообщниками о задержании его брата.

При виде этих двух, столь похожих друг на друга людей, все поняли непонятные сначала слова маленькой девочки. Наконец-то раскрылась тайна безнаказанности стольких преступлений, благодаря необъяснимым всегда алиби.

Прошлое Тексаров, воскрешенное вполне, исключительно благодаря тому, что они находились одновременно вместе, предстало перед всеми.

Внезапное появление другого брата на месте задержания северянами первого, внесло, однако, некоторое колебание среди лиц, обязанных привести в исполнение распоряжение коммодора.

И в самом деле, распоряжение Дюпонта — немедленно казнить Тексара, по поимке его, относилось исключительно к лицу, организовавшему западню, в которую попали и погибли офицеры и матросы союзных шлюпок. Что же касается того из Тексаров, которым организовано было нападение на Кемдлесс-Бей и похищение, то последний подлежал доставке в Святой Августин и преданию там вновь суду, который на этот раз, несомненно, не оправдал бы его.

Не представлялось ли, однако, совершенно справедливым считать обоих братьев одинаково ответственными в этой целой серии преступлений, которые им удалось безнаказанно совершить?

Несомненно, что они оба должны были дать за них в одинаковой мере ответ. Из уважения к закону, капитан Гоуик задал им следующий вопрос:

— Кто из вас двоих,— спросил он,— признает себя виновным в убийствах, совершенных в Киссиме?

Никакого ответа не последовало. Ясно было, что Тексары решили не отвечать ни на один из вопросов, которые будут им заданы.

Одна лишь Зерма в состоянии была бы указать ту долю ответственности, которая относилась к каждому {682} из двух братьев за совершенные каждым из них в отдельности преступлений. И в самом деле, тот из двух братьев, который был с нею вместе в Черной бухте 22 марта, не мог быть обвиняем в убийствах, совершенных того же дня, на расстоянии ста миль, на юге Флориды. Этого настоящего организатора и участника похищения ее и Дей, Зерма несомненно могла бы узнать по каким-либо ей одной известным признакам! Но она, к несчастью, лежала почти без признаков жизни.

Нет, она еще жила, мужественная Зерма! Поддерживаемая своим мужем, она поднялась и, подойдя, еле слышным голосом промолвила:

— У виновного в похищении Тексара татуирована левая рука.

При этих словах на устах обоих братьев появилась одна и та же презрительная улыбка; засучив рукава, они одновременно показали присутствующим совершенно сходные татуировки на левых руках.

При таком новом проявлении невозможности отличить их одного от другого, капитан Гоуик ограничился следующими словами:

— Организатор убийств, совершенных в Киссиме, подлежит расстрелу! Кто из вас двоих признает себя виновным в таковых?

— Я! — одновременно послышался тождественный ответ обоих братьев.

Взвод, назначенный для приведения в исполнение приговора, прицелился тогда в обоих осужденных, в последний раз обнявшихся. Грянули выстрелы. Оба упали на землю одновременно, держась за руки.

Таким образом погибли эти два человека, учинявшие безнаказанно столько преступлений в течение многих лет, благодаря их необычайному сходству. Единственным доступным для них человеческим чувством была крепкая братская любовь, не покинувшая их вплоть до самой смерти.

ГЛАВА XVI

Заключение

Междоусобная война велась между тем с переменным успехом для обеих воюющих сторон. Со времени отправки Джемса Бюрбенка из Кемдлесс-Бея произошли некоторые события, которые стали ему известны лишь по возвращении домой.

В общем, казалось, что в течение указанного периода времени перевес был на стороне южан, сосредоточенных около Коринфа, тогда как северяне занимали позицию у Питтебург-Лендинг. Главнокомандующим армией южан был Джонстон, которому подчинялись генералы Борегард, Герди, Брекстон-Бег, епископ Полон, когда-то воспитанник военной школы Уест-Пуента, и армия эта сумела искусно воспользоваться неосмотрительностью, проявленной со стороны северян. Последние позволили южанам 5 апреля захватить их врасплох у Шилло, что повело за собой рассеяние бригады Пибоди и отступление Шермана. Южане понесли, однако, тяжелую потерю при этой победе, одержанной ими: герой Джонстон был убит при отражении им атак армии северян.

Так закончился первый день боя, 5 апреля. Сражение возобновилось по всей линии через два дня, и Шерману удалось отобрать Шилло. Южане вынуждены были, в свою очередь, бежать перед войсками Гранта.

Кровопролитный бой! Из общего числа, восьмидесяти тысяч, участвовавших в нем, оказалось двадцать тысяч убитых и раненых.

Об этом бое узнали Джемс Бюрбенк и сотоварищи его на следующий же день по возвращении их в Кестль-Гауз, 7 апреля.

После совершении казни над братьями Тексар они последовали за отрядом капитана Гоуика, возвращающимся к морскому побережью. У мыса Малабар поджидало их одно судно из состава эскадры, крейсирующей у этих берегов.

Судно это доставило их в Святой Августин, а канонерка, на которую они сели в Пиколата, доставила их затем к пристани Кемдлесс-Бея.

Все, таким образом, снова были в Кестль-Гаузе, {684} даже Зерма, оставшаяся в живых. Перенесенная на руках Марсом и товарищами его на судно, она пользовалась здесь необходимым уходом. Счастливая тем, что ей удалось спасти свою дорогую маленькую Дей и вновь найти всех дорогих ей людей, помогли ей выздороветь!

Легко вообразить себе чувство радости, охватившее все семейство, когда все члены его вновь собрались вместе чтобы уже никогда больше не разъединяться. Маленька Дей вернула силы госпоже Бюрбенк и она стала быстро поправляться.

Не окружали ли ее в настоящее время муж, сын, Алиса, будущая дочь ее, Зерма и Марс?

И не приходилось ли уже больше не опасаться злодея, вернее, двух злодеев, сообщники которых все уже были во власти северян?

Впрочем, распространился слух, о котором, как было приведено выше, была речь между двумя братьями на острове Карнерал. Слух этот относился к предполагаемому оставлению Джексонвилля северянами, основанному на решении коммодора Дюпонта ограничиться блокадой побережья и отозвании канонерок, обеспечивающих безопасность судоходства по Сент-Джону. Осуществление этого предположения несомненно привело бы за собой возникновение новых опасностей для землевладельцев, поборников освобождения невольников, и в особенности Джемса Бюрбенка.

Слух этот имел свои основания. Действительно, 8-го числа, в тот самый день, когда вся семья снова собралась вместе в Кестль-Гаузе, отряды северян были отозваны из Джексонвилля, после чего некоторые из обитателей, выказавшие расположение свое к идеям, в защиту которых поднялись северяне, признали для себя более безопасным удалиться, некоторые в Порт-Ройаль, другие в Нью-Йорк.

Джемс Бюрбенк не последовал их примеру. Негры вернулись на плантацию не в качестве невольников, а в качестве вольноотпущенных, и присутствие их в Кемдлесс-Бее, способно было обеспечивать спокойствие и безопасность его обитателей. Кроме того, военные действия принимали благоприятный для северян оборот, что, в свою очередь, допускало возможность для Жильберта продолжать на некоторое еще время {685} пребывание свое в Кестль-Гаузе и обвенчаться с Алисой Стеннерд.

Обычные работы возобновились на плантации, и прежний порядок вскоре восстановился.

Не было и речи о том, чтобы заставить Джемса Бюрбенка выполнить последовавшее в свое время распоряжение об изгнании вольноотпущенных негров с территории Флориды. Не было более Тексара и его единомышленников, чтобы поднять чернь. Да кроме того, канонерки, охраняющие побережье, быстро восстановили бы порядок в Джексонвилле.

Что же касается обеих воюющих между собой сторон, то им предстояла еще впереди борьба, которая должна была закончиться лишь по прошествии трех лет; в продолжение этой борьбы сама Флорида должна была испытать на себе, хотя и отраженно, некоторые последствия тяжестей войны.

В самом деле, в сентябре суда коммодора Дюпонта появились на широте Сент-Джон-Блюффс, у самого устья реки, и Джексонвилль был взят во второй раз северянами. В 1866 году, в третий раз, генерал Сеймур занял город, не встретив серьезного сопротивления.

Манифестом, изданным президентом Линкольном 1 января 1863 года, объявлено было об уничтожении невольничества во всех штатах, входящих в состав Союза. Тем не менее война была закончена лишь к 9 апреля 1865 года. В этот день у Аппомальтолксгауза генерал Ли, со всей своей армией, капитулировал перед генералом Грантом, капитуляция была в одинаковой степени почетной для обеих воюющих сторон.

Ожесточенная борьба севера с югом длилась, таким образом, в течение четырех лет. Она стоила два миллиарда долларов и потребовала жизни более полумиллиона людей; но зато последовало освобождение негров от невольничества во всей Северной Америке.

Таким образом, создалось единство всех Американских Соединенных Штатов, исключительно усилиями американцев, предки которых приблизительно одним столетием ранее добились свободы для страны своей после войны за освобождение.

В настоящем издании сохранен стиль опубликованного
П. П. Сойкиным перевода

* Жюль Берн, охотно пользующийся эффектами бурных явлений природы, несомненно сильно сгустил краски при описании Таманских сопок. Но, что эти грязевые вулканы там существуют и что в них совершаются явления, подобные описанным в этой главе романа, это сущая правда. Сопки эти, называемые местным населением „пеклами” и „блеваками”, тянутся на протяжении осевой линии Кавказского хребта. Иные из сопок представляют собою ничтожные бугорки, из которых вяло сочится грязь, но иные — почти настоящие вулканы, извергающие с грохотом и треском массы грязи, камней, корней каких-то деревьев и даже различные предметы древности. Некоторые сопки довольно высоки, как например Фанагорийская, в сто семьдесят футов, Ахтанизовская блевака — в триста шестьдесят пять футов. С течением времени деятельность этих вулканов постепенно ослабевает; но, например, в XVIII столетии в той местности образовывались даже новые вулканические острова, и сопки извергали дым и пламя. Паллас упоминает о сопке Джау-Тепе, высотою в шестьдесят сажен, находящейся в двенадцати верстах от почтовой станции Арчик (на Керченском полуострове), и утверждает, что в XVIII столетии она была настоящим вулканом, извергавшим огонь. (Прим. пер.)

СОДЕРЖАНИЕ

Издательство благодарит коллектив
Санкт-Петербургской бумажной фабрики Гознака
и лично директора И. П. Щепина
за помощь в выпуске данного собрания сочинений

ЛР № 030078 от 20.08.96. Сдано в набор 17.08.2000. Подписано в печать 15.04.2001.

Формат 84×108¹/₃₂. Бумага книжно-журнальная фабрики Гознака. Гарнитура Таймс.

Печать высокая. Усл. печ. л. 36,12. Уч.-изд. л. 37,75. Тираж 5500 экз.

Издательство „Logos”. 191023, Санкт-Петербург, Мучной пер., 2.

Отпечатано с диапозитивов в ФГУП «Печатный двор» Министерства РФ

по делам печати, телерадиовещания и средств массовых коммуникаций.

УПРЯМЕЦ КЕРАБАН................	5
СЕВЕР ПРОТИВ ЮГА.................	331